Ночь на работе вымотала Андрея до дна. Серверный сбой оказался серьезнее, чем предполагалось, и ремонт затянулся до шести утра. Он сидел перед монитором в опустевшем офисе, пил пятую чашку растворимого кофе и каждые полчаса бросал взгляд на телефон. Сообщений от Кати не было. Он написал ей в час ночи: «Как ты там? Всё в порядке?» Прочитано. Ответа нет. В три ночи: «Кать, ты где?» Не прочитано. Телефон выключен или сел аккумулятор — других вариантов нет.

В шесть пятнадцать, когда бледный рассвет уже сочился сквозь жалюзи, он наконец сел в машину и поехал домой. В голове крутились обрывки мыслей, одна страшнее другой. Он представлял её там — в полумраке чужой квартиры, в этой кожаной юбке, в этом белье, которое почти ничего не скрывало. Представлял Вадима, который смотрит на неё глазами голодного волка. Представлял, как они разговаривают о философии, а потом — как она поправляет выбившуюся прядь волос, как он касается её руки, как...

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. «У подруги задержалась. Устала. Телефон сел. Всё нормально». Мантра, которую он повторял про себя, звучала фальшиво.

Квартира встретила его гулкой тишиной. В прихожей не горел свет, на крючке не висела её сумочка, туфли не стояли у порога.

— Катя? — позвал он, заранее зная ответ.

Тишина.

Он прошел на кухню. Идеально чисто. В спальню. Кровать нетронута, покрывало туго натянуто, подушки ровно взбиты. Она не возвращалась. Вообще.

Андрей почувствовал, как внутри медленно, неотвратимо поднимается паника — холодная, липкая, сковывающая горло. Он достал телефон, набрал её номер. Гудок. Еще гудок. Еще.

«Абонент временно недоступен».

Снова набрал. Снова недоступен. Он начал мерить шагами гостиную — пять шагов до окна, пять обратно. Мысли неслись вскачь: «Что случилось? Почему она не отвечает? Где она? С кем она?»

Он представлял самые ужасные сценарии: авария на ночной дороге, плохое самочувствие, что-то криминальное. А следом, стыдные, жгучие, приходили другие картины: она в чужой квартире, в чужой постели, её волосы рассыпаны по чужой подушке, её губы, покрытые этой темно-вишневой помадой, прижимаются к чужим губам. Или ниже.

Андрей сжал кулаки. Ногти впились в ладони. «Нет. Я ей верю. Она бы так не поступила. Они просто говорили. О звездах, о книгах, о смысле жизни. Она же сказала — они не пишут гадостей».

Но подсознание услужливо подбрасывало ему кадры: стрижка, алый маникюр, глубокое бикини, её слова «Вадиму понравится». Она готовилась не к философской беседе. Каждая клеточка её тела, каждый штрих её внешности кричали о другом.

Время тянулось издевательски медленно. Он сидел на диване, тупо глядя в стену, сжимая в руке безмолвный телефон. Прошло полчаса. Сорок минут. Он набрал снова — безнадежно. Паника сменилась тупым отчаянием, смешанным с ревностью, которая уже стала физической болью где-то в солнечном сплетении.

Звонок в дверь прозвучал как гром среди ясного неба.

Андрей сорвался с места, пробежал коридор, рванул дверь — и замер.

На пороге стояла Катя.

Она была счастлива. Это было первое, что он заметил — сияющее, довольное, почти пьяное счастье на её лице, которое она даже не пыталась скрыть. Глаза блестели, на щеках играл румянец, а улыбка была широкой, расслабленной, сытой.

— Доброе утро! — проворковала она, переступая порог и небрежно чмокая его в щеку. От неё пахло духами, сигаретным дымом, алкоголем и ещё чем-то неуловимым, животным. — Ты только приехал? Я к Оксане после новоселья заехала, мы с ней заболтались до утра, представляешь? Телефон сел, прости, забыла зарядку взять.

Слова сыпались легко, даже слишком легко, словно она репетировала их заранее.

Андрей молча разглядывал её, и сердце ухало куда-то в желудок. Она выглядела... потрепанной. Именно это слово пришло ему в голову — потрепанной, как вещь, которую долго и страстно использовали. Волосы, так старательно уложенные вчера в модную асимметричную прическу, теперь были распущены и растрепаны, словно в них запускали пальцы снова и снова. Тушь, тщательно наложенная для эффекта smoky eyes, растеклась темными кругами, сделав взгляд наглым и потекшим. Контур губ смазался напрочь, а та самая помада — темная вишня — была размазана так, будто она не красила губы, а сосала что-то всю ночь. Или кого-то.

Взгляд Андрея скользнул ниже. Блузка помята, выбилась из юбки. Сама юбка чуть перекручена. На шее, чуть ниже уха, проступало розовое пятнышко — засос? Или просто натерло украшением? Он не мог определить. И не хотел. Он отчаянно, из последних сил, цеплялся за спасительное «она была у подруги».

— У Оксаны, значит, — повторил он деревянным голосом. — Всю ночь.

— Ну да, — Катя скинула туфли и, чуть покачнувшись (каблуки, усталость, алкоголь — что угодно), направилась в сторону ванной. — Мы с ней столько всего обсуждали. Ты не представляешь. Потом расскажу. Я ужасно хочу в душ и спать.

Она шла по коридору, и Андрей смотрел ей в спину. Короткая юбка, туго обтягивающая бедра, ритмично покачивалась в такт шагам. И вдруг он заметил то, от чего кровь сначала прилила к лицу, а потом резко отхлынула.

Под юбкой, просвечивая сквозь тонкую ткань колготок, не было ничего. Совсем. Трусики отсутствовали.

Он отчетливо видел плавные линии её ягодиц, ничем не прикрытых, не стесненных даже тонкой полоской белья. Та Катя, которую он знал двадцать лет, никогда — никогда! — не вышла бы из дома без нижнего белья. Он помнил, как она стеснялась даже просто ходить по квартире в одном халате. А теперь она ехала в такси, поднималась по лестнице, стояла перед ним и ничего не говорила. Забыла надеть? Потеряла где-то? Или...

Андрей зажмурился, отгоняя образы, которые снова начали роиться в голове. Образы того, как эти трусики могли оказаться снятыми. Где. Кем. При каких обстоятельствах. Его бросало то в жар, то в холод. Одна часть его существа требовала немедленно устроить допрос, вытрясти правду, выяснить всё до конца. Другая, трусливая и похотливая одновременно, шептала: «Молчи. Не разрушай. Ты сам этого хотел. Ты получил, что хотел».

— Я в душ, — бросила Катя через плечо, скрываясь за дверью ванной.

Щелкнул замок. Раньше она никогда не запиралась. Андрей остался стоять в коридоре, глядя на белую дверь, за которой сейчас его жена снимала с себя то, что осталось от её вчерашнего наряда. Он слышал, как зашумела вода. Прошло десять минут. Пятнадцать. Полчаса. Она мылась долго, очень долго — дольше, чем нужно, чтобы просто смыть косметику и усталость. Словно пыталась смыть что-то ещё. Прикосновения. Запахи. Следы.

Андрей не мог пошевелиться. Он стоял, парализованный, и в голове его билась одна-единственная мысль, горькая и возбуждающая одновременно: «То, что должно было случиться — случилось. И пути назад больше нет». Он сам отдал ключи от их спальни постороннему. И тот, кажется, ими воспользовался.

Неделя после того утра превратилась для Андрея в затяжную пытку, замаскированную под семейную идиллию. Катя ходила по дому счастливая, расслабленная, довольная — как сытая кошка, которая только что вылакала целую миску сливок и теперь жмурится на солнышке, лениво перебирая лапками. Она напевала себе под нос, готовила его любимые блюда, и в каждом её движении сквозила та самая удовлетворенность, которую невозможно подделать.

— Андрюш, а ты не ревнуешь? — спросила она однажды вечером, игриво ткнув его пальцем в бок. Они сидели на диване перед телевизором, и её ноги лежали у него на коленях — гладкие, с идеальным педикюром. — Ну, к Вадиму? Ты сам всё это затеял, а теперь молчишь. Ревнуешь, признайся.

Он посмотрел на неё. В её глазах плясали бесенята. Она дразнила его, проверяла, играла — и эта игра явно доставляла ей удовольствие.

— Нет, — соврал он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Я же сам этого хотел. Чтобы ты раскрепостилась.

— Ну-ну, — она улыбнулась уголком рта, и эта улыбка была полна какого-то нового, незнакомого ему знания. — Раскрепостилась, значит. Хорошее слово.

Андрей промолчал. Эмоции, бушующие в груди, не поддавались описанию. Ревность — острая, как осколок стекла, — соседствовала с возбуждением, которое он испытывал, глядя на неё. Гордость за то, что она расцвела, мешалась со стыдом от того, каким способом это было достигнуто. Любовь к ней — глубокая, настоящая — теперь была пропитана этой извращенной, мазохистской ноткой: он любил её сильнее именно тогда, когда представлял её с другим. И от этого сам себе казался жалким.

Ближе к выходным Катя объявила его новые планы. На сей раз — более масштабные.

— В субботу мы с Вадимом договорились прогуляться. Парк аттракционов, потом кино, потом ужин в ресторане. Ничего такого, просто развлечься. Я сто лет не была на колесе обозрения, представляешь?

— С Вадимом, — уточнил Андрей, и голос предательски дрогнул. — Вдвоем.

— Ну да. И еще там его друг будет, он тоже хочет познакомиться. Они оба очень веселые, с ними приятно общаться. Ты же не против?

Она говорила легко, но в интонации сквозило: «Ты сам разрешил. Теперь не жалуйся». Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворный комок. Его друг. У Вадима есть друг. И они оба будут с ней. «Приятно общаться». Эвфемизм, за которым могло скрываться всё что угодно.

Но в мозгу, отравленном ревностью и желанием, уже роились картины одна фантастичнее другой. И он снова — в который раз — сказал:

— Конечно. Развлекайся.

— Вот и отлично, — Катя поцеловала его в щеку и упорхнула в спальню. — Ты оставайся дома, не беспокойся за меня. Я погуляю и приду.

«Не беспокойся». Это слово теперь звучало как насмешка.

Подготовка к субботе началась заранее. Андрей наблюдал за ней с чувством обреченного, который смотрит, как затачивают топор для его же казни. Салон красоты — на этот раз стрижка стала еще короче и дерзче, волосы уложены в художественном беспорядке. Маникюр — на этот раз темно-бордовый, почти черный, хищный. Помада того же оттенка — она красила ей губы медленно, тщательно, глядя в зеркало и чуть улыбаясь своему отражению.

В пятницу вечером, ложась спать, она буднично заметила:

— Завтра депиляцию сделаю, все как в прошлый раз. Глубокое бикини и лобок. Чтобы всё было идеально.

Андрей лежал в темноте и смотрел в потолок. Кровь стучала в висках. «Чтобы всё было идеально». Для кого? Для чего? Ответ не требовался. Он был очевиден.

Субботним вечером Катя вышла из спальни, и у Андрея на мгновение остановилось сердце. Она превзошла саму себя. На ней была короткая — очень короткая — юбка из тонкой, струящейся ткани, едва прикрывающая верхнюю треть бедра. Блузка с открытыми плечами и глубоким вырезом, которая при каждом движении грозила обнажить больше, чем следовало. Туфли на шпильке, от которых её походка становилась вызывающе-плывущей. Губы — темно-бордовые, влажные, манящие. Глаза подведены так, что взгляд казался обещанием греха.

— Я готова, — пропела она, поправляя волосы перед зеркалом. — Не скучай тут. Вернусь... когда вернусь. Не жди, ложись.

Она накинула легкий плащ, схватила сумочку и вышла в подъезд. Андрей, словно прикованный, двинулся за ней к двери, чтобы запереть замок. Катя уже спускалась по лестнице — лифт барахлил, и они ходили пешком.

Она была на полпролета ниже, когда у неё из сумочки что-то выпало — ключи или телефон, Андрей не разобрал. Катя, чертыхнувшись, наклонилась поднять упавшее. Юбка задралась.

Время остановилось.

Андрей увидел всё. Увидел то, что она даже не пыталась скрыть — потому что скрывать было нечего. Под юбкой не было ничего. Обнаженные ягодицы, гладкая кожа — та самая, которую так тщательно готовили накануне, — открылись его взгляду во всей своей пугающей, шокирующей наготе. Она не забыла надеть белье. Она сознательно не надела его. Снова.

Катя выпрямилась, поправила плащ, даже не оглянувшись на мужа, и продолжила спускаться — цок-цок-цок каблуками по бетонным ступеням. Входная дверь подъезда хлопнула, отсекая её от дома.

Андрей стоял на площадке, вцепившись в дверной косяк. Внутри у него всё кричало. Шок — холодный, липкий — разливался по телу, делая ноги ватными. Сердце колотилось где-то в гортани, мешая дышать. Мысль, которую он гнал всю неделю, сейчас прожгла мозг каленым железом: она пошла туда без трусиков. Совсем без трусиков. На встречу с двумя мужчинами. Веселыми, приятными в общении.

Это не было случайностью. Это не было забывчивостью. Это был выбор. Сознательный, продуманный выбор, который кричал громче любых слов: она готова. Она хочет. Она ждет.

И он сам — своими руками, своими словами, своим молчаливым согласием — вытолкнул её за эту черту.

Андрей закрыл дверь и медленно сполз по стене на пол прихожей. Он сидел, сжимая виски руками, и горькая, истерическая усмешка рвалась из груди. Он не мог заплакать. Не мог закричать. Он мог только сидеть и ждать, представляя, как сейчас где-то в центре города, в полумраке ресторана, чужая рука ложится на голое бедро его жены. И не встречает никакой преграды.

Андрей не знал, сколько просидел на полу в прихожей. Может, десять минут. Может, час. Время потеряло смысл, превратилось в вязкую, тягучую субстанцию, в которой он барахтался, как муха в янтаре. Перед глазами стояла картина: короткая юбка, задирающаяся вверх, гладкая, ничем не прикрытая кожа, и её удаляющийся цокот каблуков по лестнице.

Он заставил себя встать. Прошел на кухню, налил виски — щедро, на два пальца. Рука дрожала, стакан позвякивал о зубы. Алкоголь обжег горло, но не принес облегчения. Мысли продолжали свой бешеный хоровод.

«Куда она пошла? В парк аттракционов? В кино? В ресторан? Сейчас, в этот самый момент, когда я сижу здесь один... что она делает? О чем говорит? О чем смеется? Как на неё смотрит Вадим? А его друг — как смотрит он? И почему она без трусиков? Почему?!»

Вопросы долбили мозг, не находя ответов. Тишина квартиры давила на уши, и в этой тишине его воображение рисовало картины одну мучительнее другой. Он представлял её на колесе обозрения — в закрытой кабинке, наедине. Представлял в темном зале кинотеатра, где чужая рука скользит по голому бедру. Представлял в ресторане, где она смеется и поправляет волосы, а под столом...

Андрей залпом допил виски и схватил телефон.

«Просто позвоню. Просто узнаю, как дела. Ничего такого. Я же муж. Я имею право».

Он набрал номер. Гудок. Один. Второй. Третий. Четвертый. Сердце заколотилось сильнее с каждым гудком. Пятый. Шестой. «Почему не берёт? Почему так долго?» Паника — знакомая, липкая — снова сжала горло. Он представил её телефон, одиноко вибрирующий в сумочке, пока она... пока она что? Седьмой гудок. Восьмой.

— Да? — голос Кати ворвался в трубку. Запыхавшийся, сбивчивый, какой-то сдавленный. — Андрей? Что-то срочное?

Он на мгновение растерялся. Её дыхание было тяжелым, частым, словно она только что бежала стометровку.

— Я просто... проверить, — пробормотал он. — Как ты? Всё в порядке? Ты где?

— В спортзале! — выпалила она, и в этом возгласе было слишком много энтузиазма, слишком много желания поскорее объясниться. — Мы... я на тренировке. Вадим и его друг — они спортсмены, знаешь? Решили зайти позаниматься перед рестораном. Размяться.

В трубке раздался странный звук. Влажный. Ритмичный. Словно кто-то сосал губами что-то густое — или делал глоток за глотком.

— Что это за звук? — спросил Андрей, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

— Я пью воду! — почти крикнула Катя. Голос её на мгновение прервался, потом вернулся, но дыхание сбилось еще сильнее. — Много... воды. Жарко очень. Разгорячилась. Ты не представляешь, какая тут нагрузка.

Снова этот сосущий, влажный звук. Теперь он казался громче, ближе, словно микрофон телефона находился в каком-то неподобающем месте. Андрей судорожно сжал трубку, пытаясь отогнать чудовищные догадки, которые против его воли лезли в голову.

На заднем плане послышались глухие, ритмичные шлепки — мерные, частые, как будто что-то тяжелое и упругое ударялось о что-то мягкое. Шлеп-шлеп-шлеп.

— А это что? — голос Андрея стал хриплым, чужим. — Что там происходит?

— Да тут ребята... спортсмены занимаются, — Катя явно пыталась говорить легко, но слова прерывались тяжелым дыханием, и ей приходилось делать паузы между фразами. — Мячи кидают. По залу бегают. Шумят. Ты же знаешь, как в спортзалах бывает.

Шлепки участились. Теперь они звучали громче, настойчивее. Затем — мужской смех. Грубый, раскатистый хохот. Потом второй голос — моложе, с игривыми нотками. Слов Андрей разобрать не мог, но интонация — довольная, хозяйская — ввинчивалась в мозг. Они смеялись, переговаривались, и в этом смехе было что-то такое, от чего у Андрея волосы на затылке встали дыбом. Так смеются мужчины, когда видят что-то очень, очень приятное.

— Катя, — начал он, но не закончил.

В трубке раздался звук, который перечеркнул всё. Протяжный, низкий, горловой стон — не боли, не усталости. Стон, который он слышал раньше. Который он сам когда-то исторгал из неё в минуты самой глубокой, самой безудержной близости. Стон наслаждения, сорвавшийся с губ прежде, чем она успела его подавить.

— О-о-ох... — выдохнула Катя, и в этом выдохе было всё. — Я... Андрей, тут такое упражнение сложное... ногу свело...

Она бормотала что-то еще, но слова путались, наслаивались на тяжелое дыхание и этот невыносимый, влажный, ритмичный аккомпанемент. Мужские голоса стали громче. Кто-то сказал что-то одобрительное — низким, довольным баритоном. Кто-то хохотнул. Шлепки усилились.

— Андрей, я перезвоню! — внезапно, почти истерически крикнула Катя. — Не могу говорить! Тут... тут подход заканчивается! Я занята!

И связь оборвалась. Короткие гудки.

Андрей остался сидеть с телефоном в руке, глядя в пустоту. Тишина квартиры обрушилась на него с новой силой — теперь она была наполнена эхом тех звуков, что он только что слышал. Шлепки. Смех. Стон. Сосущий звук. «Пью воду». «Спортсмены занимаются». «Мячи кидают».

Он провел ладонью по лицу и обнаружил, что лоб покрыт холодной испариной. Внутри всё кричало от унижения и боли, но тело — проклятое, предательское тело — реагировало иначе. Оно было напряжено, возбуждено до предела, словно прослушало не разговор с женой, а самую изощренную эротическую запись.

Он попытался представить спортзал. Тренажеры. Гантели. Но воображение рисовало совсем другое: полутемную комнату, её — наклонившуюся, опирающуюся на что-то, с задранной юбкой, и эти ритмичные шлепки, и этот стон, и эти мужские голоса за кадром.

«Она без трусиков. Она пошла туда без трусиков».

Андрей зажмурился до цветных кругов перед глазами. Истерика, подкатившая к горлу, не находила выхода. Он не мог заплакать. Не мог закричать. Он мог только сидеть и слушать, как в голове снова и снова прокручивается эта запись — самые страшные, самые сладкие, самые невыносимые звуки в его жизни.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555