Я очнулся ближе к утру.

Сначала я не понял, где нахожусь. Перед глазами была какая-то коричневая поверхность с мелкими трещинками. Я моргнул раз, другой. Клеенка. Подсолнухи. Моя кухня. Я лежал щекой на столе, в луже засохшего масла от селедки, и мой собственный запах перегара, смешанный с потом и еще чем-то кислым ударил в ноздри, едва я пошевелился.

На улице только начинало светать. Сквозь грязное окно пробивался бледный, молочный рассвет. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Никакой музыки, никаких голосов, никаких стонов. Только мое дыхание, хриплое, тяжелое и где-то далеко за стеной одинокий воробей.

Очень хотелось в туалет. Мочевой пузырь был готов лопнуть, живот распирало тупой, ноющей болью. Я попытался поднять голову. Шея затекла, позвонки хрустнули, как сухие ветки. Я выпрямился, и мир вокруг меня качнулся. Стены поплыли, пол ушел из-под ног, и я схватился за край стола, чтобы не упасть.

Голова болела. Не острой болью, а тупой, давящей, как будто кто-то надел на череп раскаленный шлем и медленно сжимал его. Глаза жгло, во рту было сухо и горько, язык распух и не помещался за зубами.

Я осмотрел стол. Пустые бутылки. Рюмки с остатками мутной жидкости. Тарелка с селедкой, превратившейся в кашу. Хлебные крошки, луковая шелуха, окурки, кто-то курил на кухне, хотя я всегда запрещал курить в доме. Всё было родным, этот холодильник, эти занавески, эти подсолнухи, которые Кира выбрала с такой любовью. Но одновременно всё казалось чуждым, ненастоящим, как декорации к чужой страшной пьесе, в которой я случайно оказался главным героем.

«Да уж, - подумал я, с трудом ворочая тяжелыми мыслями. - Выпил я вчера очень много».

Я встал. Ноги дрожали, колени подгибались. Я пошел в туалет, цепляясь за стены, как столетний старик. В коридоре было темно, и я наступил на что-то мокрое. Босиком. Брезгливость пришла не сразу, сначала просто склизкое прикосновение, потом осознание. Я не стал смотреть, что это. Не хотел знать.

В туалете я долго стоял, глядя в унитаз, прежде чем сделать то, зачем пришел. Голова кружилась, и я боялся упасть. Потом спустил воду, подошел к раковине и поднял глаза на зеркало.

На меня смотрел посторонний мужчина.

Сильно мятое, опухшее лицо. Мешки под глазами, фиолетовые, как синяки. Щеки серые, небритые, с какими-то красными пятнами. Глаза мутные, с лопнувшими сосудами на белках. Волосы слиплись, торчат в разные стороны. Губы потрескались, в уголках, белая засохшая слюна.

Я отвернулся. Не мог на это смотреть. Включил холодную воду, плеснул в лицо. Стало чуть легче, но ненамного. «Помню, что привел Саню и его компашку, - мысли ворочались медленно, как камни в бетономешалке. - Потом смутно помню Киру. Она пришла с подругой. Оля. Потом... потом ничего».

Я вытер лицо грязным полотенцем и вышел в коридор. Нужно было осмотреть квартиру. Я шел по коридору, и сердце мое колотилось. Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнул ее и замер. Спальня. Моя спальня. Комната, где мы с Кирой смотрели сериалы по вечерам, где Сережа просыпался по ночам и звал маму, где пахло лавандой и спокойствием. Сейчас она пахла потом, спермой и перегаром.

Кира спала на кровати. В своей привычной позе на боку, поджав колени к животу, правая рука под подушкой. Она всегда так спала, и я часто любовался ею в утреннем свете. Сейчас любоваться было нечем.

Она была не одна. Рядом с ней, на моем месте, спала Оля. Подруга Киры, та самая, которая вчера пришла с днем рождения. Они лежали вповалку, как щенки в корзине, переплетясь ногами и руками. И они были полностью голые.

Я смотрел на их тела и не мог отвести взгляд. Кожа Киры смуглая, гладкая, блестела в утреннем свете. Грудь Оли, больше, тяжелее, безвольно распласталась по простыне. И на них обоих, повсюду, на животах, на шеях, на груди, в волосах были пятна. Белые, густые, засохшие разводами.

Я перевел взгляд на пол. На полу, вповалку, как бревна, храпели вчерашние знакомые. Они тоже были голыми. Все четверо. Саня, Миша, Колян, Вован. Только на Сане была майка, закатанная выше пупка, открывающая бледное, дряблое брюхо. Остальные спали абсолютно голыми, и их тела, некрасивые, поцарапанные, с синяками и татуировками ужасного качества были выставлены напоказ. Я смотрел на их члены. Не мог не смотреть. Они были не маленькими, но и огромными их не назовешь. Хорошие, обычные размеры. Среднестатистические мужские достоинства, которые почему-то вызывали у меня не ревность, а какое-то тоскливое, пустое отвращение.

«Что же вчера тут происходило?» - спросил я себя, хотя ответ уже знал. Знал, но не хотел в него верить.

Я подошел ближе к кровати. К Кирe. Она дышала ровно, глубоко. На щеке, отпечаток подушки. Губы приоткрыты, ресницы дрожат. Она казалась такой беззащитной, такой маленькой. И вся в этих пятнах.

Я протянул руку. Дотронулся до её живота. Кожа была теплой, чуть липкой. Я провел пальцем по белой дорожке, засохшей на солнечном сплетении, и поднес палец к носу. Сперма. Конечно, сперма. Я прекрасно понимал, что это такое. Но зачем-то нюхал, зачем-то тер между пальцами, как будто искал доказательства обратного. Доказательств обратного не было. Только липкая, тягучая правда. Вчера все были настолько пьяные, что уже никто ничего не контролировал. В нас как будто вселились бесы, и мы предались утехам. Я вспомнил стоны из спальни. Вспомнил голос Сани: «Дырка у неё что надо, узкая». Вспомнил, как Миша хвалился, что сделал два захода.

И меня вывернуло наизнанку. Я успел добежать до туалета. Меня рвало желчью, долго, мучительно, до слез, до судорог в животе. Я стоял на коленях перед унитазом, и мне казалось, что вместе с рвотой из меня выходит что-то важное. Остатки достоинства. Самоуважение. Вера в то, что я хороший муж.

Когда всё кончилось, я умылся, прополоскал рот и пошел в душ. Вода была ледяной, я включил на максимум холод, потому что заслуживал этого. Стоял под струей, смотрел, как вода стекает по моему телу, обычному, некрасивому, с небольшим животом и волосатыми ногами и пытался привести себя в порядок. Внутренне я думал, что моя внешность, эта чистка, этот душ, эта смена одежды способна изменить реальность. Вернуть её в прошлое русло. Как будто если я вымою голову шампунем и надену чистую футболку, то всё, что случилось ночью, просто исчезнет.

Я простоял под душем минут двадцать. Вытерся, надел джинсы, футболку. Вышел на кухню.

Решил действовать. Надо было наводить порядок. Если я верну квартиру в нормальное состояние может быть, и жизнь вернется в норму. Дурацкая, детская логика, но она была единственной, за которую я мог уцепиться.

Я собрал со стола тарелки. Сплеснул остатки селедки в мусорное ведро. Бутылки, семь пустых бутылок, я пересчитал и сложил в пакет. Помыл посуду, рюмки, тарелки, вилки. Протер стол. Клеенку с подсолнухами пришлось выбросить, она была в пятнах, в окурках, в засохшей водке. Я постелил новую, запасную, которую Кира хранила в ящике. Поставил чайник.

Наша кухня снова выглядела как обычно. Чисто, аккуратно, уютно. Если бы не запах, он остался. Кислый, перегарный запах чужого веселья. Я открыл форточку, впуская свежий, прохладный воздух. В коридоре послышался звук открывающейся двери. Я вздрогнул и обернулся.

Это была Оля. Она стояла в проходе, прикрываясь простынкой, которую стянула с кровати. Её волосы были спутаны, макияж размазан, тени потекли черными разводами, помада стерлась. На шее красные пятна, засосы. Она смотрела на меня непонимающим, сонным взглядом, как будто не узнавала.

— Оля, привет, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я муж Киры. Туалет там.

Я указал рукой направление. Оля моргнула, кивнула и, шатаясь, побрела по коридору. Я смотрел ей вслед, на бледные ноги под простыней, на её грузную, неуклюжую походку. Она скрылась за дверью туалета, и я услышал, как щелкнул замок.

Я продолжил варить кофе. Насыпал зерен в кофемашину, нажал кнопку. Внутри меня был ужас. Холодный, липкий ужас, который сворачивался в желудке в тугой комок. Я чувствовал себя нашкодившим ребенком. Десятилетним мальчишкой, который разбил окно и теперь ждет, когда придет папа и выпорет ремнем.

Но я был не мальчишкой. Мне было тридцать семь. И во всем произошедшем была только моя вина. Я привел их в наш дом. Я напился. Я позволил им сделать это с ней. Я уснул, когда должен был стоять на страже. Я провалился в сон, а они... Аромат кофе начал будить гостей. Сначала заворочался Миша. Я услышал из коридора глухой стук, видимо, он ударился головой о стену. Потом мат. Потом шаги. Миша появился на кухне, голый, в одних носках, потирая затылок. За ним, зевая и чеша живот, шел Саня. Колян и Вован остались в спальне, я слышал их храп.

— Есть чё пожрать? - промычал Миша, садясь на табурет. Он был красный, опухший, глаза заплыли.

Саня молча осмотрел кухню. Его взгляд, еще мутный, но уже цепкий, прошелся по пустому столу, по чистой клеенке, по кофемашине. Остановился на мусорном пакете, из которого торчали бутылочные горлышки.

— А водка? - спросил он хрипло.

— Убрал, - сказал я. - Хватит.

Саня подошел к пакету, наклонился, порылся. Извлек недопитую бутылку. На дне оставалось граммов сто пятьдесят. Он вытащил её, поставил на стол.

— Не пропадать же добру, - сказал он и оглянулся на Мишу. - Стаканы давай.

Я не двинулся с места. Но Миша уже сам открыл шкафчик, достал две чистой рюмки, те самые, которые я только что помыл. Поставил перед Саней. Саня разлил водку до краев. Чокнулись. Быстрым, отточенным движением опрокинули в себя. Даже не поморщились. Выдохнули.

Потом налили ещё. Снова выпили. Я смотрел на их сморщенные, опухшие лица. Кожа серо-желтая, как у покойников. Носы в красных прожилках. Глаза мутные, но постепенно оживающие, наливающиеся той самой дикой, животной энергией.

— Есть что закусить, Димон? - спросил Саня, ставя пустую рюмку на стол.

— Да, вот, пожалуйста, - я открыл холодильник, достал вчерашнюю селедку в масле. Ту самую, в которой я лежал лицом всю ночь. Поставил на стол. - Больше ничего нет.

Саня запустил в тарелку пальцы, выудил кусок селедки, сунул в рот. Миша следом. Они жевали с чавканьем, масло текло по подбородкам. Проглотили. Потом вытерли руки о штаны, которые, кстати, они уже успели натянуть, когда шли на кухню. Медленно, но верно их лица начали краснеть. Как будто кровь, разогнанная алкоголем, прилила к голове. Щеки порозовели, глаза заблестели.

— Бля, - сказал Миша, откидываясь на спинку стула. - Заебись вчера посидели.

Он посмотрел на Саню. Потом, с улыбкой, перевел взгляд на меня. В этой улыбке было что-то снисходительное. Как у кота, который наелся сметаны и теперь смотрит на хозяина, который эту сметану купил.

— Дааа, - протянул Саня, потирая грудь. - Давненько я не гулял так. Как в молодости. И девчонки огонь, а не эти... контролерши с завода. Помнишь, Миш? Страшные, как атомная война. А тут, высший сорт.

Саня расплылся в улыбке, редкозубой, пьяной, самодовольной. И снова посмотрел на меня.

— А ты, Димон, вчера всё проспал, - сказал он, и в его голосе зазвучала фальшивая жалость. - Самое интересное пропустил. Ох, и весело же было. Кирка твоя огонь-баба. Я ж тебе говорил - повезло. А ты всё спал, спал... Мы тут без тебя не скучали.

Я молчал. Я стоял у плиты, сжимая кружку с горячим кофе, и молчал. Нужно было вернуться к прошлой реальности. Вычеркнуть эту ночь, этих людей, эти улыбки. А для этого избавиться от них. Как можно скорее.

— Да по пьяни всякое бывает, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Мужики, я думаю, вам уже пора уходить.

Миша открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из спальни донесся звук. Крик. Женский крик. Короткий, испуганный, оборвавшийся на полуслове. Кира.

Я не помню, как оказался в коридоре. Рванул к спальне, распахнул дверь.

И увидел то, что не мог никогда представить в своей жизни.

Колян и Вован стояли по разные стороны от кровати. Кира лежала на спине, раскинув руки, её глаза были широко раскрыты, полны ужаса. Колян склонился над её лицом. Его член уже окрепший, напряженный был в паре сантиметров от её рта. Он пытался вставить ей в рот. Головка члена касалась её щеки, скользила к губам. Кира отворачивала голову, но Колян держал её за подбородок. И у него почти получилось, головка уже была между щекой и зубами, на грани.

А Вован... Вован стоял между её раздвинутых ног. Его член был внутри неё. Я видел это. Видел, как он двигает бедрами, как её тело вздрагивает в такт его толчкам. Он трахал её. Активно, жадно, прямо сейчас. При мне. При всех.

За моей спиной послышался топот. Саня и Миша вбежали следом. В углу комнаты, прижавшись к стенке, с ужасом в глазах стояла Оля. Она всё еще была прикрыта простынкой, но простынка сползла, обнажая плечо и грудь. Она смотрела на происходящее, и в её взгляде было что-то странное, не только страх, но и... любопытство.

Я не думал. Я рванул вперед. Схватил Вована за плечо, дернул. Он не ожидал, потерял равновесие, пошатнулся. Я видел, как его член неохотно, с влажным звуком, покидает раскрасневшееся, опухшее лоно моей жены. Кира всхлипнула и закрыла глаза.

— Всё, - заорал я, не узнавая своего голоса. - Хватит!

Колян, увидев меня, сам вытащил член изо рта Киры. Отстранился, но далеко не отошел. Встал у кровати, скрестив руки на груди, и посмотрел на Саню. Ждал команды. Кира съежилась, подтянула колени к груди, закрылась руками, как щитом. Я встал между ними и женой. Повернулся к компании. Сердце колотилось, но я старался говорить твердо.

— Всё. Хватит, - повторил я. - Это было по пьяне. Мы не такие. Уходите. Или я вызову полицию и скажу, что вы нас изнасиловали.

В комнате повисла тишина. Даже Оля замерла, перестав дышать. Это было единственное, что пришло в мою голову. И то, что смогло их протрезвить. Изнасилование, это серьезно. Повсюду была их сперма, на простынях, на телах, на полу. Доказать факт насилия было легко. А эти маргиналы, эти колдыри, постоянно ходили под статьей. Одно слово ментам и для них наступит конец. А зону они не любили. Даже такие опустившиеся типы боятся зоны больше, чем смерти.

Саня первым понял. Он медленно поднял руки ладонями вперед, жест примирения, капитуляции.

— Ладно, мужики, - сказал он, и в его голосе не было злобы. Только усталая, циничная покорность. - И так хорошо провели время. Расход.

Он кивнул Коляну, Вовану, Мише. Начал собираться. Натянул штаны, сунул ноги в кроссовки.

— А ты, Димон, зря так, - добавил он, проходя мимо меня. - Нас ментами не испугаешь. Мы люди простые, нам терять нечего. Ну, бывай.

Он вышел в коридор. Остальные потянулись за ним. Миша, проходя мимо меня, бросил короткий взгляд, полный презрения. Вован и Колян не смотрели вообще. Им было плевать. Дверь хлопнула. Я услышал, как их шаги загремели по лестнице.

Я обернулся к Кире. Она сидела на кровати, сжавшись в калачик, обхватив колени руками. Пыталась прикрыться, но чем? Простыня была где-то на полу, одеяло сползло. Я смотрел на её голое тело, на белые пятна, на покрасневшую, опухшую плоть между ног, и мне хотелось провалиться сквозь землю.

Её глаза, красные, сумасшедшие смотрели в одну точку. Она вспоминала. Всё, что было вчера. И ужасалась. Я видел это по её лицу. По тому, как она вздрагивала мелкой дрожью. По тому, как её губы шевелились, беззвучно произнося какие-то слова.

— Кира, - сказал я тихо. - Кира, прости.

Она не ответила. Даже не посмотрела на меня.

Я закрыл дверь спальни. Вышел в коридор.

Оля уже оделась, натянула розовое платье, которое было вчера, поправила волосы. Она стояла у входной двери, теребя ремешок сумочки.

— Может, кофе? - сказал я, не глядя на неё. - Думаю, нам надо всё обсудить.

Из спальни доносился шум воды, Кира включила душ. Я слышал, как льется вода, как она долго, методично намыливается, смывая с себя эту ночь.

Я налил себе кофе, налил Оле. Мы сели на кухню, за тот же стол, под теми же подсолнухами.

— Это всё по пьяни, - начал я, чувствуя, как горят щеки. - Можно даже не считать, что это было взаправду. Знаешь, бывает такое... дурман. Никто не хотел. Так вышло.

Я говорил ей, а успокаивал себя. Каждое слово было ложью, но ложь казалась единственным спасательным кругом.

— Ну да, - тихо сказала Оля, помешивая кофе. - Я даже не помню, что было. Только отрывками. Как в тумане.

— Вот, - обрадовался я. - А я вообще в салате уснул. Ничего не помню.

Мы засмеялись. Коротко, нервно, ненатурально. Смех повис в воздухе, как фальшивая нота.

В этот момент на кухне показалась Кира.

Она вышла из душа, накинув мой старый халат, синий, махровый, который я привез из Турции пять лет назад. Волосы мокрыми прядями свисали на плечи. Лицо было бледным, глаза опухшими от слез, или от воды. Она села за стол, молча, как тень.

Я подал ей стакан с водой. Она охватила его двумя руками, поднесла к губам и сделала глубокий, жадный глоток. Поставила на стол.

— Кира, ты как? - спросила Оля, наклонив голову.

— Нормально вроде, - голос Киры был глухим, безжизненным. - Это какой-то ужас. Неужели это всё было с нами?

Она посмотрела на меня. В её глазах была буря - гнев, стыд, отвращение, боль. И мне было так стыдно, что я не мог выдержать этого взгляда. Отвел глаза. Потому что понимал, это я во всем виноват. Только я.

— Кир, прости, - сказал я, и голос мой дрогнул. - Давай забудем всё. Это всё останется здесь. Правда, Оля?

— Да, да, Дима, я согласна, - закивала Оля, слишком быстро, слишком рьяно. - Кира, ну ты чего? Дима же правильно говорит. Прошлого не воротишь. Надо жить дальше.

Кира молчала. Сидела, глядя в одну точку на стене, и молчала. Ей было стыдно. Обидно. И она злилась, может, на меня, может, на себя. Я не знал. Но в этот момент лучше её не трогать.

В тишине зазвонил телефон Оли. Она посмотрела на экран.

— Такси приехало, - сказала она, вставая. - Мне пора.

Она попрощалась быстро, неловко и вышла из квартиры. Я подошел к окну, чтобы закрыть форточку, и увидел, как подъезду подъехала белая машина. Оля шла к ней, слегка покачиваясь на каблуках.

На скамейке у подъезда сидели Саня и Миша. Курили. Увидев Олю, Миша поднялся, сделал шаг навстречу. И шлепнул её по попе. Громко, сочным шлепком, который я услышал даже через закрытое окно.

Оля обернулась. И улыбнулась.

— Пока, мальчики, - донесся её голос через форточку. - Было прикольно!

Она села в такси, дверь захлопнулась, машина уехала.

Я стоял у окна и смотрел на остывающее место. «Было прикольно», - повторил я про себя. Я думал, она испугалась. Думал, она была подавлена, как Кира. Думал, она тоже жертва.

Но нет. Ей понравилось.

Прошло несколько дней.

Мы окончательно пришли в себя, насколько это было возможно. С того момента мы перестали говорить о произошедшем. Вообще. Ни слова. Как будто заключили молчаливый договор, если не вспоминать, то можно сделать вид, что ничего не случилось. Но это не работало. Наше общение стало коротким и неловким. Утром - «привет», «кофе будешь?» Вечером - «ты ужинать будешь?», «нет», «спокойной ночи». Мы сидели в одной комнате, но между нами была пропасть. О сексе я боялся заикаться даже. Одно прикосновение могло вызвать у неё истерику или холодное, ледяное молчание, которое было ещё страшнее.

Кира перестала выходить из дома. Боялась столкнуться с той компашкой во дворе. Боялась их взглядов, их ухмылок, их слов. Сидела в квартире, работала из дома, заказывала продукты с доставкой. А я каждый день выходил. И каждый день я попадал на них. Саня, Миша, Вован, Колян они снова стояли у подъезда, пили дешевое пиво, семечки, смеялись. Увидев меня, они не проявляли агрессии. Наоборот, звали поговорить, похлопывали по плечу, интересовались делами.

— Здорово, Димон! - кричал Саня, когда я выходил из дверей. - Как жизнь молодая?

— Нормально, Сань.

— А Кирка как? Не болеет? Что-то её не видно.

— Работает дома.

— Работает, значит, - Саня мечтательно вздыхал. - Хорошая баба. Правильная. Ты её береги, Димон.

Мы болтали по пятнадцать минут каждый раз. О погоде, о ценах, о том, что водка подорожала. И каждый раз, перед тем как попрощаться, Саня заводил одну и ту же песню.

— Димон, - говорил он, понижая голос. - Просьба есть. Только между нами.

— Да, Саня.

— Помнишь те трусики? Красные? Ну, которые на сушилке висели, когда мы к тебе пришли? - он облизнулся, как собака при виде кости. - Можешь мне их подарить? Но только... - он сделал паузу, смакуя. - Только после того, как она их поносит. Понимаешь? Чтобы запах был. Её запах.

Меня замутило. Стоять на солнцепеке, слушать, как этот опухший мужик просит трусы моей жены, это было за гранью. Но я не знал, как отказать ему. Моя жалкая попытка - «Сань, ну это странно, зачем тебе?» - столкнулась с весомым аргументом.

— Мы молчим пока, - спокойно сказал Саня, глядя мне прямо в глаза. - Никому не говорим, как мы время провели. А можем и не молчать. И все узнают. И Кирка твоя узнает, что мы не молчим. И Сережка ваш подрастет, тоже узнает. Тебе это надо, Димон?

— Хорошо, - сказал я, не глядя на него. - Я принесу.

Дома я не знал, как взять трусы, чтобы Кира не заметила пропажу. Я мучился весь вечер, ходил вокруг сушилки, как вор. А потом решил признаться ей. Вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай, я рассказал о встрече с Саней.

— Он что, с ума сошел? - Кира отставила кружку. Её лицо исказилось от отвращения.

— Я не знаю. Наверное, - сказал я. - Но это же только ткань, Кир. Купим новые. Такие же.

— Нет, Дим, - покачала она головой. - Это моё бельё. Ещё и поношенное. Фу, - её передернуло. - Как он может хотеть такое? Это же мерзко.

— Он сказал, что расскажет всем, - тихо сказал я. - Если мы не дадим.

В кухне повисло молчание. Такое же тяжелое, как в то утро. Кира смотрела в окно, на темнеющее небо. Её губы дрожали.

— Хорошо, - прошептала она наконец. - Только пусть не рассказывает. Ужас... Ещё Серёжа узнает потом. Когда вырастет. Совсем плохо будет.

Она встала, вышла из кухни. Вернулась через минуту. В руках она держала те самые красные трусики, маленький треугольник ткани, который стал символом нашего позора. Она положила их на стол передо мной.

— Вот, - сказала она. - Держи.

Я взял трусы. Ткань была мягкой, теплой, она только что сняла их. Я сжал их в кулаке и почувствовал, как что-то во мне сломалось окончательно. Та маленькая часть, которая еще надеялась, что мы сможем вернуться в прошлое.

— Спасибо, Кир, - сказал я.

(от автора)

Спасибо за ваши оценки. Опубликовал 4 и 5 на моей странице https://boosty.to/repertuar