После того утра всё изменилось. Окончательно и бесповоротно. Лена словно расправила крылья. Если раньше в ней чувствовалась какая-то лёгкая скованность, то теперь она сияла. Она стала чаще задерживаться после работы на «планёрки» и «стратегические сессии», которые на поверку оказывались ужинами в ресторанах или поездками за город.

Первые две недели были самыми тяжёлыми. Я места себе не находил, сидел у окна в гостиной и смотрел на огни вечернего города, представляя, где она сейчас и с кем. Но постепенно, как ни странно, тревога сменилась чем-то другим. Каким-то сладким, тягучим ожиданием. Ритуалом.

Теперь каждый вечер, когда я слышал щелчок замка входной двери, моё сердце начинало колотиться быстрее. Я уже не прятался в своей обиде, я шёл встречать.

Вот, например, в прошлую пятницу.

Щелчок замка. Я вскакиваю с дивана, одёргиваю домашнюю футболку. Лена входит, она в красивом тёмно-синем платье, волосы слегка растрёпаны, глаза блестят, а на губах играет та самая, чуть сытая, довольная улыбка.

— Привет, милый, — бросает она, бросая сумочку на тумбу.

— Привет, моя Королева, — я подхожу, помогаю ей снять плащ. — Как прошёл вечер?

— Божественно, — выдыхает она, потягиваясь и проходя в гостиную. Она падает в кресло и вытягивает ноги. Я сразу опускаюсь на колени, чтобы снять с неё туфли на шпильке. Она даже не смотрит на меня, говорит, глядя в потолок.

— Мы были в ресторане. Потом заехали к нему. У него потрясающий лофт на «Красном Октябре».

У меня ёкает сердце. Значит, не Кирилл. Кто-то новый.

— Кто он? — тихо спрашиваю я, массируя её уставшую стопу.

— Новый логистический партнёр фирмы. Артём. Он такой... мощный. Настоящий медведь. Представляешь, он меня прямо в лифте поцеловал, как только дверь закрылась. Так напористо, грубо... Я сразу поняла, чем кончится вечер. — она смеётся тихим, довольным смехом.

Я продолжаю массировать ногу, чувствуя, как внутри всё сжимается и одновременно теплеет от её откровенности.

— Ты хочешь чай? — спрашиваю я, поднимая глаза.

— Зелёный с жасмином. И принеси мне тапочки.

Я бегу на кухню, ставлю чайник, насыпаю заварку в её любимую кружку. Возвращаюсь, несу тапочки, ставлю чай на столик рядом с ней. Лена уже переоделась в свой шёлковый халат и сидит, поджав под себя ноги.

— Садись, — кивает она на пол у своих ног. — Расскажу тебе всё.

Я сажусь, как преданный пёс, и смотрю на неё снизу вверх.

— Он оказался очень нежным, — продолжает она, помешивая чай ложечкой. — Представь, сначала долго раздевал меня, целовал плечи, шею. У него такие сильные руки, Игорь... То есть, прости, — она усмехается, — я всё время забываю, что тебя теперь зовут по-другому в моих мыслях. Ты у меня просто раб.

— Я понимаю, — шепчу я, хотя внутри иголочка. Меня зовут раб. Для неё я теперь просто функция.

— Потом он взял меня прямо у окна, на фоне ночного города. Я смотрела на Москву-Сити и чувствовала его внутри себя. Это было так... сильно. Он кончил в меня. Прямо в меня. И долго ещё держал в объятиях, не выпуская.

Я сглатываю. Она говорит об этом так спокойно, так вкусно, словно описывает дегустацию изысканного вина.

— Ты счастлива? — спрашиваю я, и в этом вопросе нет ревности, только искренняя надежда на её счастье.

— Очень, — она ставит чашку и тянется ко мне, кладёт руку мне на голову, гладит по волосам. — Ты даже не представляешь, как я счастлива, что могу приходить домой и рассказывать тебе всё это. Что мне не нужно врать. Что ты принимаешь меня целиком. Это лучший подарок, который ты мог мне сделать.

Она замолкает, допивает чай, потом встаёт.

— Пойду в душ. Приготовь всё.

Это код. «Приготовь всё» означает, что сегодняшний ритуал будет завершён. Я иду в спальню, включаю приглушённый свет, зажигаю аромасвечи с лавандой, которые она любит. Расстилаю постель. Сам ложусь на пол у кровати на мягкий ковёр и жду.

Через полчаса Лена выходит из душа. Она абсолютно обнажена, только влажные волосы лежат на плечах. Кожа светится после горячей воды, пахнет её гелем для душа. Она ложится на кровать на спину, разводит колени и просто говорит:

— Иди ко мне, мой хороший.

Я подползаю на коленях, ложусь между её ног. Моё лицо замирает в паре сантиметров от её промежности. Я вижу, как она немного припухшая, раскрасневшаяся после душа. Чувствую едва уловимый, свежий запах мыла, но под ним — другой, глубинный запах. Тяжёлый, мускусный, чужой. Запах секса. Запах Артёма.

— Нежнее сначала, — командует Лена. — Просто целуй.

Я закрываю глаза и прикасаюсь губами к её половым губам. Они мягкие, тёплые. Я целую их медленно, почти благоговейно, как целуют святыню. Провожу языком по складочкам, собирая вкус. Мыло и что-то ещё. Горьковато-солёное. Чужое семя, которое вымылось не до конца, смешалось с её соками. У меня на мгновение темнеет в глазах, но я делаю глубокий вдох и продолжаю.

— М-м-м, — стонет Лена сверху. — Да... Вот так... У тебя самый нежный язык в мире, ты знаешь?

Я не отвечаю, я работаю. Мой язык проникает внутрь, скользит по стенкам, собирает всё, что там осталось после него. Я делаю это тщательно, с почти маниакальной страстью. Я хочу, чтобы ей было хорошо. Я хочу вылизать её дочиста, до блеска, до первозданной свежести, но при этом я боюсь потерять этот запах, эту связь с тем, что у неё было.

— Глубже, — шепчет она, зарываясь пальцами в мои волосы и слегка надавливая на затылок, прижимая меня плотнее. — Да, вот так. Ты мой хороший мальчик. Мой преданный... рогоносец. Ты любишь вкус других мужчин во мне, ведь так?

Я мычу что-то утвердительное, не в силах оторваться от неё. Язык уже устал, но я продолжаю, ведомый её стонами и запахом.

— Ты мой чистюля, — продолжает она свою сладкую, уничтожающую речь. — Ты вылижешь меня после каждого. Чтобы я снова была чистой. Чтобы я снова была твоей Королевой, готовой к новым подвигам. Ты мой тыл. Моя преданность. Моя любовь.

Я чувствую, как её тело начинает дрожать, дыхание учащается. Она близка.

— Не останавливайся, — выдыхает она. — Я хочу кончить на твоём лице, представляя, что это делает Артём... или Кирилл... Но кончу я с тобой. Только с тобой можно так расслабиться... Ах... Да!

Она выгибается, сильно сжимая бёдрами мою голову, и замирает на несколько секунд, издавая долгий, протяжный стон. Потом расслабляется и тяжело дышит.

Я продолжаю ещё немного, слизывая её выделения, чувствуя, как пульсируют её мышцы на моём языке.

— Всё, хватит, — тихо говорит она, гладя меня по щеке. — Иди сюда.

Я поднимаюсь и ложусь рядом с ней на кровать. Она поворачивается ко мне, целует меня в лоб, в висок, в кончик носа. В губы — никогда. Только в лоб.

— Ты у меня самый лучший, — шепчет она, уже засыпая. — Самый родной. Ни один мужик не сделает для женщины то, что делаешь для меня ты. Я тебя очень люблю.

Я обнимаю её, чувствуя, как её дыхание выравнивается во сне. Я смотрю в потолок и понимаю, что это правда. Я люблю её. Я люблю этот ритуал. Я люблю эту странную, болезненную, извращённую близость. В эти моменты, когда мой язык касается того места, где только что был другой, я чувствую не унижение, а какую-то запредельную связь с ней. Я принимаю её всю, без остатка, вместе с её любовниками, вместе с их семенем внутри неё. Я становлюсь частью её жизни, её сексуального мира самым интимным образом.

Утром я встану раньше, приготовлю завтрак, подам кофе в постель. И она снова скажет спасибо, улыбнётся своей загадочной улыбкой и, может быть, снова погладит меня по голове. А вечером, возможно, будет новый рассказ. Новый мужчина. Новый запах. Новый ритуал.

И я снова буду ждать у двери. Потому что я научился ждать. Потому что ждать её — это и значит жить.