Иногда жизнь похожа на старую, потрепанную книгу, где привычный текст вдруг смазывается, и сквозь буквы проступают другие, написанные невидимыми чернилами. Ты перечитываешь знакомые страницы, и холодок пробегает по спине, а ведь этого здесь раньше не было. И с этого момента ты уже не читатель. Ты персонаж в повествовании, правила которого тебе неведомы и которые, скорее всего, написаны не для твоего счастливого конца.

История Ильнура и Славы началась как раз с такой страницы. С листа, который, казалось, был чист и понятен, но на котором уже стояла чужая, незримая подпись.

Они были той самой очаровательной парой, про которых говорят на свадьбах с легкой завистью: «Посмотрите, какая гармония». Ильнур, высокий и худощавый, с темными, почти черными глазами, в которых читалась спокойная, основательная уверенность. Он не суетился, не гнался за сиюминутным, его мир был миром диагнозов для машин, качественных запчастей и выверенных решений. В двадцать пять он уже крепко стоял на ногах, не благодаря удачному стечению обстоятельств, а благодаря терпеливому, упорному труду. Его руки, покрытые мелкими шрамами и следами машинного масла, которые не выводило никакое мыло, умели чувствовать металл так, будто это была живая плоть.

Слава была его полной противоположностью и одновременно идеальным дополнением. Невысокая, с фигурой, выточенной часами бега по парковым дорожкам Москвы, она притягивала взгляды. Ее светлые волосы, собранные в хвост, карие глаза, чуть припухлые, скорректированные губы, все в ней говорило о внимании к деталям, о стремлении к контролируемому совершенству. Выбор в мужья спокойного, неброского парня из татарской деревни многим ее знакомым казался странным. Но Слава, выросшая в мире показного блеска и подспудного страха, видела в Ильнуре то, чего не было у других, надежность. Он был как скала в бурном море ее прошлого. Он смотрел не на упаковку, а на суть. И когда он смотрел на нее, она чувствовала себя не куклой, а женщиной. Его любовь была тихой, глубокой и нерушимой, как гранитное дно.

Их совместный путь длился два года. Два года построения того самого фундамента, о котором так мечтал Ильнур. Они не стали устраивать пышную свадьбу, поражающую воображение гостей и опустошающую кошельки. Вместо этого, собрав деньги от родителей и свои скромные накопления, они сделали первый взнос за однокомнатную квартиру на окраине Москвы, но - что было принципиально важно - в двух шагах от метро. Это была их крепость, их начало. Ильнур, младший из братьев, видел, как те обзавелись семьями, детьми, и его тихое, но несгибаемое желание продолжить род, вырастить своих детей стало внутренним двигателем.

Но Москва, город возможностей, был и городом бесконечных расходов. Как бы они ни старались, как бы ни откладывали, всегда находилась причина, сломалась стиральная машина, срочно нужно поменять резину на машине Ильнура, неожиданный подарок на свадьбу друзей, повышение коммунальных платежей. База, эта заветная финансовая подушка, которая позволила бы подумать о ребенке без леденящего душу ужаса, все отодвигалась, как мираж в пустыне.

Прошлое Славы было другим миром, почти нереальным для Ильнура. Она выросла не просто в богатстве, а в богатстве, добытом в лихие 90-е и отмеченном клеймом насилия. Ее отчим, человек с резкими чертами лица и железной хваткой, по слухам, отжал золотоносный рудник в начале нулевых. Деньги хлынули рекой. Построился огромный особняк в элитном поселке их родного сибирского города. Покупались акции, активы. А потом приехали ребята из столицы. Не договорились. И однажды утром, когда отчим шел в свой офис, раздались два глухих хлопка. На многолюдной улице не нашлось свидетелей. Так Слава, уже потерявшая до этого родного отца в подобной же разборке, осталась с матерью и старшей сестрой Верой.

Тетя Нина- мама Славы, женщина с уставшими глазами, больше не вышла замуж. Акции, оставшиеся от мужа, приносили дивиденды, на которые можно было жить более чем безбедно. Бандиты, забрав рудник, кажется, оставили семью в покое, хотя несколько визитов с туманными требованиями все же было. Тетя Нина, не понимавшая сути дел покойного мужа, лишь молила оставить их в живых. Видимо, мольбы подействовали.

Она осталась жить в том самом огромном доме одна. Дом-крепость, дом-памятник, дом-проклятие. Слава и Вера, учившиеся в Москве, навещали ее редко. Предлагали продать гигантское строение и купить что-то уютное, но мама была непреклонна: «Нельзя. Он завещал. Этот дом должен передаваться по наследству».

А потом зверь, казалось, проснулся сам. Три года назад в тете Нине начало происходить что-то неладное. Сначала это были тихие разговоры по телефону: «Мне кажется, я слышу его шаги... Он здесь, знаешь?». Потом уверенность окрепла, что умерший муж живет с ней в доме. Она слышала его голос, ощущала присутствие. Дочерям, приезжавшим на выходные, все казалось тихим и нормальным. Они списывали все на тоску и одиночество старой женщины. Пытались уговорить ее переехать, сводили к врачам. Те прописали успокоительное, потом что-то посерьезнее.

Но состояние ухудшалось. Телефонные звонки стали леденящими душу.

«Он... он странный, - шептала в трубку тетя Нина, голос ее дребезжал, как старая струна. - Это не он. Это кто-то другой. Он требует... чего-то. Не дает спать...»

«Мама, что он требует? Чего?»

«Не знаю... Не говорит... Он... он каждую ночь... Слава, он насилует меня. Каждую ночь. Мне больно и страшно».

Естественно, ей никто не верил. «Поздняя шизофрения», «психоз на почве одиночества» - ставили диагнозы врачи. Попытки освятить дом, ни к чему не привели. Тетя Нина стремительно теряла связь с реальностью. Она перестала есть, перестала отвечать на звонки. Последний звонок от нее пришел за две недели до того, как Вера, обеспокоенная молчанием, сорвалась в родной город с первым же рейсом.

Она нашла ее в кабинете на втором этаже. Сидящей за массивным дубовым столом, склонившейся над тетрадкой в клетку. Тело уже было холодным. На столе стояла недопитая чашка чая, покрытая морщинистой пленкой. А в тетрадке, под аккуратным, почти детским заголовком «Мое завещание и прощальное письмо», было написано:

«Дорогие мои девочки, Вера и Слава. Простите меня, но так я больше не могу. Он истязает меня. Я думала, это ваш отчим, мой муж, но это кто-то другой. Мне очень, очень страшно. Он что-то ищет. Требует, чтобы я ему что-то достала, но не объясняет, что. Голос у него... скрипучий, как ржавые петли. И холодный. От него холодно в комнате. Я больше не могу. Не живите в этом доме. Снесите его или сожгите, только не пытайтесь здесь оставаться. Продайте все, разделите деньги и будьте счастливы. И любите друг друга. Люблю вас, мои хорошие. Мама».

Ниже следовало юридически безупречное завещание, составленное, видимо, в минуты редкого просветления. Все имущество, включая ненавистный дом, делилось поровну между дочерьми.

Вера, практичная и уже давно травмированная странностями матери, отказалась от своей доли в доме сразу. «Мне не нужно ничего, что связано с этим местом», - сказала она, и в ее глазах читался неподдельный ужас. Слава же, посоветовавшись с Ильнуром, решила иначе. Эмоции эмоциями, но цена этого особняка равнялась стоимости хорошей двухкомнатной квартиры в Москве, причем не на окраине, а в приличном районе, ближе к центру. Это был их шанс. Тот самый прыжок к базе семьи. Продать дом, погасить ипотеку за однушку, добавить денег и купить двушку. А может, даже останется на первый взнос за машину получше и на детскую. Мысли о призраках, о бредовых идеях больной женщины отходили на второй план перед лицом такой материальной перспективы. Они были молоды, здоровы, полны скепсиса и прагматизма. Призраков не бывает. Бывают больные психики и сквозняки в старых домах.

И вот они здесь. Лето в самом разгаре, воздух над поселком прозрачный и звонкий, пахнет скошенной травой и хвоей. Особняк, выстроенный в стиле новорусский шик с колоннами, башенками и огромными окнами, выглядел скорее нелепо, чем величественно. Но участок был ухожен, за ним следила управляющая поселком.

Слава, стоя перед фасадом, испытывала странную смесь чувств. Здесь прошло ее детство, здесь были и беззаботные игры в прятки в бесконечных комнатах. Дом был для нее не призрачным склепом, а сложным, противоречивым архивам памяти.

Ильнур же смотрел на дом глазами ремонтника и будущего продавца. Он уже ходил по периметру, щупал отделку, заглядывал в щели, включал и выключал свет. В телефоне рос список: «шпаклевка фасада у восточной стены, покраска забора, заменить лампочки в паре люстр, прочистить водостоки». Работы, по его оценке, на неделю, не больше. Он мог сделать все сам, сэкономив на рабочих.

Их приезд не остался незамеченным. Соседи, в основном пожилые люди, отставные чиновники и бизнесмены, доживавшие век в тишине, приходили на разведку. Расспрашивали о здоровье, вздыхали о тете Нине, интересовались планами. Услышав о продаже, кивали: «Правильно, молодым тут нечего делать». И неизменно, понизив голос, спрашивали: «А правда, что у вас тут... ну... он? Призрак? Нина-то нашёптывала всякое». Слава звонко смеялась, отмахиваясь: «Да что вы, дядя Петя! Мама просто болела, ей всё казалось. Никаких призраков, одни сквозняки!». Ильнур поддерживал ее уверенным кивком. Внутри же его, человека выросшего в деревне, где истории про домовых и нечистые места передавались из поколения в поколение, что-то едва уловимо шевельнулось. Но он подавил это чувство. Рационализм брал верх.

Первый день прошел в хлопотах, встреча с риелтором, поездка в строительный гипермаркет, заказ доставки материалов на завтра. К вечеру они устали, но настроение было приподнятым, почти праздничным. Они грезили наяву, вот продадут дом, вот выберут квартиру в Москве, вот наконец-то смогут подумать о малыше...

— Уф, Ильнур, я так вымоталась, - Слава повалилась на огромный диван в гостиной второго этажа, в той самой комнате, что была когда-то ее детской. Теперь здесь стояла временная двуспальная кровать. - Много уйдет на ремонт? Может, продадим как есть? Скинем цену.

— Слава, да тут работы - раз плюнуть, - Ильнур сел рядом, обнял ее за плечи. - Я сам всё сделаю. Подкрасить, подмазать, лампочки вкрутить. Дом сразу заиграет, и цена будет уже другая. Неделя, максимум полторы.

Он с тоской оглядел высокие потолки, массивные дубовые двери. - Эх, если бы такой дом был под Москвой... Я бы никогда его не продал. Мечта.

Слава фыркнула и прижалась к нему. - Ну уж нет. Лучше квартира и метро под боком. Я всю жизнь в этом прожила. Знаешь, сколько времени уходило только на то, чтобы все комнаты пропылесосить? Уборка - это был отдельный день жизни. Каждую неделю. Нет уж, спасибо.

Они поспорили не всерьез, по-домашнему. Это был их вечный, мягкий спор, ее прагматичный урбанизм против его тоски по простору и земле.

Перед сном Ильнур прошелся по дому, проверяя замки и выключая свет. Дом погружался в тишину, нарушаемую лишь тихим гулом холодильника на кухне. Он поднялся на второй этаж, погасил свет в коридоре и зашел в спальню. Слава уже переоделась в короткую шелковую сорочку. В ее глазах горел знакомый, манящий огонек. Месячные как раз закончились, и ее тело, ее разум жаждали близости, соединения, подтверждения жизни и любви здесь, в этом странном месте.

Ильнур поцеловал ее, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он был готов. Но в тот момент, когда он потянулся к выключателю у кровати, его взгляд упал в проем двери, ведущей в темный коридор. Ему показалось, что там, в конце, у лестницы, мелькнул слабый свет. Как будто с первого этажа.

— Странно, - пробормотал он, отрываясь от губ Славы. - Кажется, внизу свет горит.

— Может, забыл? - прошептала она, целуя его шею.

— Я точно все выключил. Подожди секунду.

Он вышел в коридор. Темнота была абсолютной, густой, как смола. Но откуда-то снизу действительно пробивался тусклый, желтоватый отсвет. Он спустился по широкой лестнице. Тишина была звенящей. На первом этаже было темно. Свет шел из-под закрытой двери, ведущей на цокольный этаж, где располагались котельная, прачечная и кладовые. Ильнур отчетливо помнил, что проверил и эту дверь, и свет там не горел.

Он медленно открыл дверь. Свет горел на самой лестнице, ведущей вниз, в бетонную, прохладную темноту цоколя. Выключатель был здесь же, на стене. Ильнур щелкнул им, свет погас, поглотив лестницу во мрак. Он резко закрыл дверь, проверяя, хорошо ли она притворена. Наверное Слава не выключила – сказал он сам себе.

Но рациональное объяснение не прогнало странное чувство, поселившееся у него в груди. Ощущение, будто дом не спит. Будто он наблюдает.

Он вернулся наверх. По пути по темному коридору ему неотступно казалось, что за ним кто-то идет. Не слышно шагов, но есть давление воздуха, легкое движение пространства сзади. Он обернулся. Никого. Только длинная полоска лунного света из окна в конце коридора ложилась на паркет.

— Ну что? - спросила Слава, когда он вернулся в спальню.

— Да так... свет на цоколе горел. Наверное, действительно, забыли.

Он лег рядом с ней, снова попытался погрузиться в ласку. Но странное чувство не уходило. Оно усилилось. Когда он наклонился над Славой, целуя ее плечо, у него возникло четкое, почти физическое ощущение, что справа от них, на краю кровати, кто-то прилег. Невидимая тяжесть продавила матрас. И этот кто-то смотрит. В затылок, в бок, прямо в душу. Холодный, пристальный, безразличный взгляд.

Желание, пылавшее в нем минуту назад, начало угасать, словно его залили ледяной водой. Тело не слушалось. Он пытался сконцентрироваться на Славе, на ее тепле, на ее запахе, но этот незримый наблюдатель перетягивал все внимание на себя. Чувство было настолько ярким, подавляющим, что вызвало примитивную, животную реакцию - страх и отторжение.

— Ильнур? - Слава отстранилась, глядя на него с недоумением и зарождающейся обидой.

— Слав... я что-то не могу, - с трудом выдавил он. - Желание есть, но... тело не слушается. Просто устал, наверное. Глаза слипаются. Давай утром? Утром, я обещаю.

Она молча отвернулась, натянула на себя одеяло. «Ну ок», - прозвучало тихо и холодно.

Ильнур выключил свет. В темноте ощущения обострились. И он почувствовал запах. Слабый, но отчетливый. Запах тления, сырой земли и чего-то кислого, как протухшее мясо. Он доносился справа, с той самой стороны, где ему чудилось присутствие.

— Чувствуешь запах? - тихо спросил он.

— Блин, только не говори, что ты это сделал, - буркнула Слава в подушку, все еще обиженная.

— Нет, не я. Запах... как будто тухлым пахнет.

— Я не чувствую. Спи уже.

Он закрыл глаза, но сон не шел. В памяти всплывали образы из детства, из деревенского дома его прабабушки, Хадичи. Она была знахаркой, к которой ездили со всей округи. Она лечила травами, но главное - она могла видеть. Маленький Ильнур, закутанный в одеяло, сидел на печи и слушал, как она на своем певучем татарском языке рассказывает соседке о темных сущностях - шайтанах, которые цепляются к людям, сбивают их с пути, насылают болезни и мороки. «Они любят слабых духом и злых, - говорила прабабушка. - Но могут прийти и к хорошему человеку, если в доме есть щель. Щель между мирами. Или если их позвали. Иногда сами на зов приходят, на боль, на страх... Они питаются этим».

Он всегда считал это сказками, колоритным деревенским фольклором. Сейчас же эти истории обретали жуткую, осязаемую реальность.

Слава рядом зашевелилась. Она спала на боку, спиной к нему. Сквозь дремоту Ильнур уловил странное движение. Ее светлые волосы, выбившиеся из хвоста, лежали на подушке. И ему показалось, что они шевелятся. Не от ее дыхания, а сами по себе, как будто их кто-то перебирает тонкими, невидимыми пальцами.

Потом она заговорила сквозь сон. Голос был сдавленным, густым, словно ей что-то мешало.

— Ильнур... ну ты же сказал... завтра... мнгм-м-м...

Она сделала движение головой, как бы отстраняясь.

— . ..мхнгмн... Ильнур, прекрати... мнгмннмгнмм...

Холодный ужас, острый как игла, впился Ильнуру в сердце. Он медленно, будто против огромного сопротивления, приподнялся на локте и посмотрел на лицо жены.

Лунный свет падал из окна прямо на нее. Ее губы были полуоткрыты, и они двигались. Не так, как во время сна. Они обхватывали, водили по чему-то невидимому, совершая знакомые, отвратительно-эротичные движения. Ее голова ритмично покачивалась вперед-назад, как будто она... Нет. Он отказывался додумывать. Но его разум, острота восприятия, выточенная годами кропотливой работы с механизмами, уже видел ужасную картину целиком.

Его Слава, его любовь, его опора, лежала здесь, во сне, и совершала действия, будто на нее кто-то воздействовал. Невидимый, вонючий, холодный насильник, о котором шепталась ее мать, который довел ее до могилы... он был здесь. И он не ушел. Он ждал новых жильцов.

(от автора)

Спасибо всем читателям, кто поддерживает моё творчество, не знаю зайдёт ли вам такое. Давно вынашиваю мысль о чем то подобном написать. Если вам понравится я начну писать продолжение.