|
|
|
|
|
Сны Шарантона, или Маркиз де Сад попадает в ад - 4 Автор:
Ондатр
Дата:
22 ноября 2026
Сон четвёртый Он стоял на пороге, и плеть на подлокотнике кресла покачивалась — тонкая, с кистью, будто кто-то только что прошёлся по ней пальцем. — Входите, маркиз. И закройте за собой дверь. Здесь сквозняк. Он вошёл. Огонь в камине успел набрать силу, и по стенам ходили оранжевые пятна, и комната пахла смолой и воском. Жюстина сняла плащ и бросила его на спинку кресла — небрежно, как бросают вещь, которую не жаль. Под плащом было простое шерстяное платье, тёмное, с высоким воротом, и в этом платье она выглядела моложе своих лет, и от этого становилось ещё страшнее. — Раздевайтесь, — сказала она. Он не пошевелился. Она обернулась, и в её лице не было ни насмешки, ни гнева — только спокойное, ровное ожидание, как у хозяйки, которая знает, что слуга всё равно подчинится. — Маркиз. Я не люблю повторять. Вы горите, и от вас пахнет дорогой. Мне не нужно, чтобы вы свалились у меня в спальне с горячкой. Раздевайтесь — до рубахи. Или, — она чуть склонила голову, — мне позвать тех четверых пораньше? Он начал расстёгивать камзол. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали, и он слышал собственное дыхание — короткое, сиплое. Камзол упал на пол. За ним жилет. Рубаха прилипла к спине, мокрая от пота, и когда он стянул её через голову, холод комнаты обжёг его, и он вздрогнул так, что лязгнули зубы. Жюстина подошла. Не спеша. Обошла его кругом — он чувствовал её взгляд на своей коже, на впалом животе, на дрожащих руках, и это было хуже любого прикосновения. — Господи, — сказала она тихо, почти с жалостью. — Да вы совсем себя запустили, маркиз. Кожа да кости. И это человек, который всю жизнь писал о наслаждениях плоти. — Я... я был болен, — выговорил он. — Вы были стар, — поправила она. — Но здесь это не важно. Здесь вы будете молодым столько, сколько мне понадобится. — Она коснулась его плеча — легко, двумя пальцами, — и он ощутил, как под её пальцами кожа пошла мурашками. — На колени. Он опустился. Она стояла над ним, и огонь светил ей в спину, и лицо её было в тени, и голос шёл сверху, ровный, без нажима. — Слушайте внимательно, потому что я скажу это один раз. В этом замке нет тридцати женщин. Нет мадам Дельмонс. Нет ваших читателей. Есть вы и я. Я не стану вас убивать — этим вы отделаетесь слишком легко. Я стану вас использовать. Каждый день. Так, как мне вздумается. — Она помолчала. — Вы понимаете, что это значит? — Да, — прошептал он. — Нет, — сказала она. — Не понимаете. Но поймёте. — Она отвернулась и кивнула на плеть. — Знаете, что это? — Плеть. — Это ваш почерк, маркиз. Вы её описали в сорок первом дне. Помните, что вы с ней делали? — Она взяла её с подлокотника и провела кистью по своей ладони, и кожаная бахрома скользнула, как вода. — Помните, кому вы её предназначали? Он помнил. Он помнил всё, до последней запятой, и от этого воспоминания низ живота сводило тошнотворной слабостью. — Я больше не буду, — сказал он. — Ещё как будете. — Жюстина положила плеть ему на плечо, и кисть упала на грудь. — Но не сегодня. Сегодня вы слишком горячий, и порка вас не отрезвит, а доконает. А мне нужен слуга, а не покойник. — Она убрала плеть. — Ложитесь у огня. На ковёр. И не вставайте до утра. Он пополз к камину, и жар обжёг ему лицо, и он растянулся на ковре, подтянув колени к груди, и его била крупная дрожь. Он слышал, как Жюстина ходит по комнате, как скрипит кресло, как она что-то переставляет. Потом шаги приблизились, и над ним выросла её тень. — Пейте. Он приподнялся на локте. Она держала оловянную кружку, и от неё шёл пар, и пахло вином и травами. — Что это? — Вино с полынью. От лихорадки. — Она присела на корточки рядом, и её лицо оказалось близко, и в свете огня он увидел, что глаза у неё усталые. — Пейте, маркиз. Мне не нужна ваша смерть. Пока. Он взял кружку обеими руками — они дрожали так, что вино плескалось через край, — и выпил. Горечь обожгла горло, растеклась по груди теплом. Жюстина забрала кружку и поставила на пол. — Спасибо, — сказал он. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Не благодарите меня, — сказала она наконец. — Я делаю это не из доброты. — Она поднялась. — Завтра на рассвете вы принесёте мне завтрак. Сами. Найдёте кухню, найдёте, что приготовить. Если принесёте холодное или невкусное — пеняйте на себя. А теперь спите. Она ушла за ширму в углу комнаты, и он слышал, как шуршит ткань, как она снимает платье, и не смел поднять головы. Огонь трещал, и тепло наконец добралось до костей, и дрожь начала стихать, и он лежал на ковре, глядя в потолок, где плясали отсветы, и думал о том, что завтра ему придётся войти в эту комнату с подносом, и она будет сидеть в постели, молодая, гибкая, и смотреть на него так, как смотрят на вещь. Он уснул, и во сне ему снились тридцать женщин, и все они были Жюстиной. — Маркиз, можете войти! Голос был требователен и строг, и он ударил по нему, как хлыст. Дверь распахнулась, и он появился на пороге — в чужой ливрее, слишком широкой в плечах, с подносом в руках, и голова его была опущена, но глаза косили вбок, на кресло, где на подлокотнике лежала плеть. — Ваш завтрак, мадемуазель. Жюстина сидела в постели, подложив под спину подушки. Волосы её были распущены, и в утреннем свете, что сочился сквозь ставни, они казались тёмным золотом. Она взяла с подноса чашку, отпила, поморщилась. — Переслащено, — сказала она. — Запомните на будущее. И хлеб чёрствый. — Я... я не нашёл другого, мадемуазель. — Найдите. — Она отставила чашку и принялась за еду. — Стойте там. Не шевелитесь. Он стоял. Поднос оттягивал руки, но он не смел его опустить. Жюстина ела не спеша, и он смотрел, как она ест, — на её губы, на её горло, на то, как она держит нож, — и ненавидел себя за то, что не может отвести взгляда. Она доела, отодвинула поднос и откинула одеяло. И потянулась — сладко, долго, выгибаясь всем телом, — и рубашка на ней задралась, и он увидел белизну её живота, гладкую, как сливки, и тёмный пушок внизу, и её ноги, длинные, гибкие, ещё хранящие тепло сна. Она ослепила его этой белизной, этой молодостью, и он стоял, старый развратник, с подносом в руках, и во рту у него пересохло. — Вазу! — велела она коротко. Он рухнул на четвереньки — поднос полетел на пол, чашка звякнула, — и полез под кровать, и вытащил ночной горшок, и поставил его на ковёр. Жюстина спустила ноги с постели и присела над ним, повернувшись к нему спиной. Он смотрел в пол, и слышал журчание, и кровь приливала к лицу. Когда она закончила, он вытащил из рукава салфетку — он предусмотрел это, он всё предусмотрел, — и потянулся, чтобы промокнуть последние капельки с её кожи. И в этот момент её рука схватила его за волосы. Ловко, сильно, с весёлой жестокостью, и она подтёрлась его шевелюрой, и захохотала — звонко, молодо, так, что зазвенело в ушах. — Это ваш парфюм на сегодняшний день, маркиз! — сказала она, отпуская его. — А теперь одеваться! Вы постирали мои чулки? Он метнулся к комоду, где был разложен весь её наряд, и упал перед ней на колени, и протянул ей белоснежные шёлковые чулки, и его руки дрожали. Она подняла ножку и медленно провела стопой по его лицу — от подбородка к виску, — и он замер, чувствуя под кожей прохладный шёлк её пятки, и её пальцы, и то, как она смотрит на него сверху. Он поцеловал её пальцы — благоговейно, как целуют реликвию, — и она тут же засунула их ему в рот, игриво, бесцеремонно. — Сосите, маркиз, сосите! Я научу вас сосать эти пальчики каждое утро! Сколько мы сэкономим воды на омовении моих ног! Он сосал. Её пальцы были солоноватые, тёплые, и он слышал, как учащается его собственное дыхание, и ненавидел себя, и не мог остановиться. Жюстина вытащила пальцы, вытерла их о его щёку и велела одеваться. Он одевал её молча, как одевают статую: чулки, подвязки, нижние юбки, платье. Она поднимала руки, поворачивалась, и он застёгивал, и шнуровал, и его пальцы касались её талии, её лопаток, и она не говорила ни слова, и от этого молчания у него сводило затылок. Потом он отошёл на шаг, и она оглядела себя в зеркале. — Платье, — сказала она. — Вы его не погладили. Он похолодел. — Мадемуазель, я... — После обеда, — перебила она, и голос её был спокоен, как вода в колодце. — Плеть на подлокотнике. Вы будете стоять у кресла и ждать меня. И молиться, чтобы я устала быстро. После обеда плеть плясала по его плечам и спине, и он считал удары, и сбивался, и переставал считать. Тонкая, жестокая, она оставляла за собой тонкие полосы, и через несколько минут по спине поползли капельки крови — маленькие, частые, как бисер. Жюстина била ровно, без злобы, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и в эти паузы он слышал, как она ходит вокруг него. Потом удары возобновлялись, и он вцеплялся в спинку кресла, и сквозь зубы выходил хрип. — Довольно, — сказала она наконец. Он повис на кресле, и спина его горела, и он чувствовал, как кровь ползёт вниз, к пояснице. Жюстина подошла сзади. Что-то звякнуло — металл о металл, — и он скосил глаза и увидел в её руках маленькую серебряную чернильницу. Она аккуратно провела пальцем по его спине, собирая капельки, и стряхнула их в чернильницу. Одну за другой. Медленно, тщательно, будто собирала росу с лепестков. — А это зачем? — хрипло спросил он. Волосы его слиплись от пота на лбу, губы пересохли, и голос был чужой. Жюстина подняла на него глаза — спокойные, ясные, — и в них не было ни капли смущения. — Как зачем? — удивилась она. — А писать вы будете чем? Настоящие шедевры пишутся кровью и потом! Она закрыла чернильницу и поставила её на каминную полку, рядом с перьями и бумагой, которых он раньше не замечал. — Завтра, — сказала она, — вы начнёте. С первой страницы. И я прочту всё, что вы напишете. Вслух. Вам. Он обернулся. Спина горела так, что каждое движение отдавалось в глазах. — Что... что я должен написать? — Правду, — сказала Жюстина и улыбнулась. — О том, как это — быть мной. (продолжение следует)
83 20 Оставьте свой комментарийЗарегистрируйтесь и оставьте комментарий
Последние рассказы автора Ондатр
Фемдом, Экзекуция, Фантазии, Романтика Читать далее... 915 10 10 ![]()
Фемдом, Драма, Экзекуция, Романтика Читать далее... 1360 10 10 ![]() |
|
© 1997 - 2026 bestweapon.one
Страница сгенерирована за 0.006518 секунд
|
|