Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100060

стрелкаА в попку лучше 14716

стрелкаВ первый раз 6844

стрелкаВаши рассказы 6825

стрелкаВосемнадцать лет 5804

стрелкаГетеросексуалы 11160

стрелкаГруппа 17080

стрелкаДрама 4585

стрелкаЖена-шлюшка 5462

стрелкаЖеномужчины 2766

стрелкаЗрелый возраст 3861

стрелкаИзмена 16660

стрелкаИнцест 15455

стрелкаКлассика 702

стрелкаКуннилингус 4759

стрелкаМастурбация 3369

стрелкаМинет 16633

стрелкаНаблюдатели 10788

стрелкаНе порно 4219

стрелкаОстальное 1483

стрелкаПеревод 10799

стрелкаПереодевание 1763

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13045

стрелкаПодчинение 10032

стрелкаПоэзия 1749

стрелкаРассказы с фото 4074

стрелкаРомантика 6978

стрелкаСвингеры 2730

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4552

стрелкаСлужебный роман 2897

стрелкаСлучай 12065

стрелкаСтранности 3573

стрелкаСтуденты 4553

стрелкаФантазии 4193

стрелкаФантастика 4506

стрелкаФемдом 2341

стрелкаФетиш 4172

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3944

стрелкаЭксклюзив 555

стрелкаЭротика 2813

стрелкаЭротическая сказка 3056

стрелкаЮмористические 1878

Сны Шарантона, или Маркиз де Сад попадает в ад - 4
Категории: Фемдом, Экзекуция, Романтика, Фантазии
Автор: Ондатр
Дата: 22 ноября 2026
  • Шрифт:

Сон четвёртый

Он стоял на пороге, и плеть на подлокотнике кресла покачивалась — тонкая, с кистью, будто кто-то только что прошёлся по ней пальцем.

— Входите, маркиз. И закройте за собой дверь. Здесь сквозняк.

Он вошёл. Огонь в камине успел набрать силу, и по стенам ходили оранжевые пятна, и комната пахла смолой и воском. Жюстина сняла плащ и бросила его на спинку кресла — небрежно, как бросают вещь, которую не жаль. Под плащом было простое шерстяное платье, тёмное, с высоким воротом, и в этом платье она выглядела моложе своих лет, и от этого становилось ещё страшнее.

— Раздевайтесь, — сказала она.

Он не пошевелился.

Она обернулась, и в её лице не было ни насмешки, ни гнева — только спокойное, ровное ожидание, как у хозяйки, которая знает, что слуга всё равно подчинится.

— Маркиз. Я не люблю повторять. Вы горите, и от вас пахнет дорогой. Мне не нужно, чтобы вы свалились у меня в спальне с горячкой. Раздевайтесь — до рубахи. Или, — она чуть склонила голову, — мне позвать тех четверых пораньше?

Он начал расстёгивать камзол. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали, и он слышал собственное дыхание — короткое, сиплое. Камзол упал на пол. За ним жилет. Рубаха прилипла к спине, мокрая от пота, и когда он стянул её через голову, холод комнаты обжёг его, и он вздрогнул так, что лязгнули зубы.

Жюстина подошла. Не спеша. Обошла его кругом — он чувствовал её взгляд на своей коже, на впалом животе, на дрожащих руках, и это было хуже любого прикосновения.

— Господи, — сказала она тихо, почти с жалостью. — Да вы совсем себя запустили, маркиз. Кожа да кости. И это человек, который всю жизнь писал о наслаждениях плоти.

— Я... я был болен, — выговорил он.

— Вы были стар, — поправила она. — Но здесь это не важно. Здесь вы будете молодым столько, сколько мне понадобится. — Она коснулась его плеча — легко, двумя пальцами, — и он ощутил, как под её пальцами кожа пошла мурашками. — На колени.

Он опустился.

Она стояла над ним, и огонь светил ей в спину, и лицо её было в тени, и голос шёл сверху, ровный, без нажима.

— Слушайте внимательно, потому что я скажу это один раз. В этом замке нет тридцати женщин. Нет мадам Дельмонс. Нет ваших читателей. Есть вы и я. Я не стану вас убивать — этим вы отделаетесь слишком легко. Я стану вас использовать. Каждый день. Так, как мне вздумается. — Она помолчала. — Вы понимаете, что это значит?

— Да, — прошептал он.

— Нет, — сказала она. — Не понимаете. Но поймёте. — Она отвернулась и кивнула на плеть. — Знаете, что это?

— Плеть.

— Это ваш почерк, маркиз. Вы её описали в сорок первом дне. Помните, что вы с ней делали? — Она взяла её с подлокотника и провела кистью по своей ладони, и кожаная бахрома скользнула, как вода. — Помните, кому вы её предназначали?

Он помнил. Он помнил всё, до последней запятой, и от этого воспоминания низ живота сводило тошнотворной слабостью.

— Я больше не буду, — сказал он.

— Ещё как будете. — Жюстина положила плеть ему на плечо, и кисть упала на грудь. — Но не сегодня. Сегодня вы слишком горячий, и порка вас не отрезвит, а доконает. А мне нужен слуга, а не покойник. — Она убрала плеть. — Ложитесь у огня. На ковёр. И не вставайте до утра.

Он пополз к камину, и жар обжёг ему лицо, и он растянулся на ковре, подтянув колени к груди, и его била крупная дрожь. Он слышал, как Жюстина ходит по комнате, как скрипит кресло, как она что-то переставляет. Потом шаги приблизились, и над ним выросла её тень.

— Пейте.

Он приподнялся на локте. Она держала оловянную кружку, и от неё шёл пар, и пахло вином и травами.

— Что это?

— Вино с полынью. От лихорадки. — Она присела на корточки рядом, и её лицо оказалось близко, и в свете огня он увидел, что глаза у неё усталые. — Пейте, маркиз. Мне не нужна ваша смерть. Пока.

Он взял кружку обеими руками — они дрожали так, что вино плескалось через край, — и выпил. Горечь обожгла горло, растеклась по груди теплом. Жюстина забрала кружку и поставила на пол.

— Спасибо, — сказал он.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Не благодарите меня, — сказала она наконец. — Я делаю это не из доброты. — Она поднялась. — Завтра на рассвете вы принесёте мне завтрак. Сами. Найдёте кухню, найдёте, что приготовить. Если принесёте холодное или невкусное — пеняйте на себя. А теперь спите.

Она ушла за ширму в углу комнаты, и он слышал, как шуршит ткань, как она снимает платье, и не смел поднять головы. Огонь трещал, и тепло наконец добралось до костей, и дрожь начала стихать, и он лежал на ковре, глядя в потолок, где плясали отсветы, и думал о том, что завтра ему придётся войти в эту комнату с подносом, и она будет сидеть в постели, молодая, гибкая, и смотреть на него так, как смотрят на вещь.

Он уснул, и во сне ему снились тридцать женщин, и все они были Жюстиной.

— Маркиз, можете войти!

Голос был требователен и строг, и он ударил по нему, как хлыст. Дверь распахнулась, и он появился на пороге — в чужой ливрее, слишком широкой в плечах, с подносом в руках, и голова его была опущена, но глаза косили вбок, на кресло, где на подлокотнике лежала плеть.

— Ваш завтрак, мадемуазель.

Жюстина сидела в постели, подложив под спину подушки. Волосы её были распущены, и в утреннем свете, что сочился сквозь ставни, они казались тёмным золотом. Она взяла с подноса чашку, отпила, поморщилась.

— Переслащено, — сказала она. — Запомните на будущее. И хлеб чёрствый.

— Я... я не нашёл другого, мадемуазель.

— Найдите. — Она отставила чашку и принялась за еду. — Стойте там. Не шевелитесь.

Он стоял. Поднос оттягивал руки, но он не смел его опустить. Жюстина ела не спеша, и он смотрел, как она ест, — на её губы, на её горло, на то, как она держит нож, — и ненавидел себя за то, что не может отвести взгляда.

Она доела, отодвинула поднос и откинула одеяло.

И потянулась — сладко, долго, выгибаясь всем телом, — и рубашка на ней задралась, и он увидел белизну её живота, гладкую, как сливки, и тёмный пушок внизу, и её ноги, длинные, гибкие, ещё хранящие тепло сна. Она ослепила его этой белизной, этой молодостью, и он стоял, старый развратник, с подносом в руках, и во рту у него пересохло.

— Вазу! — велела она коротко.

Он рухнул на четвереньки — поднос полетел на пол, чашка звякнула, — и полез под кровать, и вытащил ночной горшок, и поставил его на ковёр. Жюстина спустила ноги с постели и присела над ним, повернувшись к нему спиной. Он смотрел в пол, и слышал журчание, и кровь приливала к лицу.

Когда она закончила, он вытащил из рукава салфетку — он предусмотрел это, он всё предусмотрел, — и потянулся, чтобы промокнуть последние капельки с её кожи. И в этот момент её рука схватила его за волосы. Ловко, сильно, с весёлой жестокостью, и она подтёрлась его шевелюрой, и захохотала — звонко, молодо, так, что зазвенело в ушах.

— Это ваш парфюм на сегодняшний день, маркиз! — сказала она, отпуская его. — А теперь одеваться! Вы постирали мои чулки?

Он метнулся к комоду, где был разложен весь её наряд, и упал перед ней на колени, и протянул ей белоснежные шёлковые чулки, и его руки дрожали. Она подняла ножку и медленно провела стопой по его лицу — от подбородка к виску, — и он замер, чувствуя под кожей прохладный шёлк её пятки, и её пальцы, и то, как она смотрит на него сверху.

Он поцеловал её пальцы — благоговейно, как целуют реликвию, — и она тут же засунула их ему в рот, игриво, бесцеремонно.

— Сосите, маркиз, сосите! Я научу вас сосать эти пальчики каждое утро! Сколько мы сэкономим воды на омовении моих ног!

Он сосал. Её пальцы были солоноватые, тёплые, и он слышал, как учащается его собственное дыхание, и ненавидел себя, и не мог остановиться. Жюстина вытащила пальцы, вытерла их о его щёку и велела одеваться.

Он одевал её молча, как одевают статую: чулки, подвязки, нижние юбки, платье. Она поднимала руки, поворачивалась, и он застёгивал, и шнуровал, и его пальцы касались её талии, её лопаток, и она не говорила ни слова, и от этого молчания у него сводило затылок.

Потом он отошёл на шаг, и она оглядела себя в зеркале.

— Платье, — сказала она. — Вы его не погладили.

Он похолодел.

— Мадемуазель, я...

— После обеда, — перебила она, и голос её был спокоен, как вода в колодце. — Плеть на подлокотнике. Вы будете стоять у кресла и ждать меня. И молиться, чтобы я устала быстро.

После обеда плеть плясала по его плечам и спине, и он считал удары, и сбивался, и переставал считать. Тонкая, жестокая, она оставляла за собой тонкие полосы, и через несколько минут по спине поползли капельки крови — маленькие, частые, как бисер.

Жюстина била ровно, без злобы, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и в эти паузы он слышал, как она ходит вокруг него. Потом удары возобновлялись, и он вцеплялся в спинку кресла, и сквозь зубы выходил хрип.

— Довольно, — сказала она наконец.

Он повис на кресле, и спина его горела, и он чувствовал, как кровь ползёт вниз, к пояснице. Жюстина подошла сзади. Что-то звякнуло — металл о металл, — и он скосил глаза и увидел в её руках маленькую серебряную чернильницу.

Она аккуратно провела пальцем по его спине, собирая капельки, и стряхнула их в чернильницу. Одну за другой. Медленно, тщательно, будто собирала росу с лепестков.

— А это зачем? — хрипло спросил он. Волосы его слиплись от пота на лбу, губы пересохли, и голос был чужой.

Жюстина подняла на него глаза — спокойные, ясные, — и в них не было ни капли смущения.

— Как зачем? — удивилась она. — А писать вы будете чем? Настоящие шедевры пишутся кровью и потом!

Она закрыла чернильницу и поставила её на каминную полку, рядом с перьями и бумагой, которых он раньше не замечал.

— Завтра, — сказала она, — вы начнёте. С первой страницы. И я прочту всё, что вы напишете. Вслух. Вам.

Он обернулся. Спина горела так, что каждое движение отдавалось в глазах.

— Что... что я должен написать?

— Правду, — сказала Жюстина и улыбнулась. — О том, как это — быть мной.

(продолжение следует)


83   20  Рейтинг +10 [1]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Оставьте свой комментарий

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора Ондатр

стрелкаЧАТ +90