В понедельник Геннадий с утра уехал в райцентр на подработку, Тамара тоже вышла на смену на почте. В зале спала Ольга — так и не дошла до мужниной спальни вчера. Катя раньше одиннадцати не вставала, кажется, из принципа.

Алина вышла в пасмурный сад в одном полотенце. Собирался дождь, и в воздухе стояла душная прохлада. Вода в душевой бочке за ночь подостыла, но Алине было не привыкать. Она повесила полотенце на гвоздь, задёрнула плёнку кое-как. Повернула вентиль. Прохладная вода коснулась кожи, заставила вздрогнуть, затопать ножками, тяжело задышать. Утреннюю сонливость как рукой сняло.

Дмитрий проснулся от беспокойного сна рано, вышел из спальни, посмотрел на спящую жену. Вчерашние события казались каким-то сном, кислотной смесью кошмара и мечты. Он знал, что однажды им всем предстоит тяжёлый разговор, но не сейчас. Сейчас нужно было умыться, поесть, подышать воздухом.

До умывальника он не дошёл. Услышав шум воды в летнем душе Дмитрий сделал пару шагов в сад.

За плёнкой стоял женский силуэт с поднятыми руками. Он шагнул ещё. В широкой, безответственной щели между каркасом и плёнкой он увидел Алину. Мокрое плечо. Грудь в мыльной пене, молодая, подтянутая, с крупным соском. Округлый живот, по которому бежала вода. Она повернулась, подвинулась, растирая мыло по бедрам, и он увидел её гладкую промежность.

Несколько часов назад он сосал грудь её матери, лизал мокрую пизду её матери, а сейчас смотрел, не в силах оторваться, на молодое тело дочери. Его обдало жарким стыдом, но глаза отказывались отвернуться. Она его, кажется, не замечала, и Дмитрий продолжил смотреть.

Алина смывала шампунь, запрокинув голову и зажмурившись. Когда она открыла глаза и проморгалась, на дорожке у душа кто-то стоял.

Дядя Дима. Вечно тихий, с брюшком, в мятой майке. Стоял столбом и смотрел прямо на неё.

Руки сами дёрнулись прикрыться и замерли на полпути. Он смотрел так, будто ему нельзя, и он прекрасно знает, что нельзя, и ничего не может с собой поделать. Взрослый мужик, почти ровесник отца, стоял перед ней беспомощный, не мог оторваться. Стыдно, неловко, оба это знают, оба видят друг друга и не признаются. Алина впервые в жизни ощутила такой прилив похоти, что ноги подкосились, и всё от одного запретного, тайного, но явного взгляда.

Алина отвела глаза, будто ничего не заметила. Набрала в ладонь мыла и принялась домывать грудь, медленнее, нарочитее. Приподняла одну, провела под ней ладонью, отпустила. Потом вторую. Повернулась боком, чтобы в щель попала и задница, наклонилась намылить колени. Сердце колотилось бешено. Она чувствовала его взгляд кожей.

На дорожке загремело ведро. Когда Алина всё-таки выглянула в щель, там были только яблони, а со стороны дома хлопнула дверь.

Она ещё долго стояла под холодной водой и не уходила. Соски затвердели то ли от холодной воды, то ли... Она провела рукой между ног, просто проверить, и пальцы поехали по скользкому.

***

За завтраком Максим рассказывал про запруду и про то, какой там будет свет после дождя. Алина кивала, не слушая. В голове крутилось одно: может, всё-таки показалось?

Дмитрий вышел на веранду с чаем и позавчерашней газетой и сел на ступеньки. На Алину он не взглянул ни разу, а вот она залившую его краску заметила.

Значит, не показалось.

Алина ушла к себе, сняла трусы и лифчик и достала из шкафа старый ситцевый сарафан, застиранный до того, что на свет сквозь него было всё видно, который она давно не надевала, но выбросить жалела. Постояла перед зеркалом. Довольная, сходила в сени за ведром и тряпкой и вышла на веранду.

— Пол помою, а то натоптали, — объявила она. Дмитрий, всё еще сидящий на ступеньках, что-то буркнул в ответ.

Мыьб она принялась внаклонку, без швабры. Начала от дальней стены, лицом к нему. Вырез сарафана сразу отвис, и груди закачались в нём свободно, вразнобой. Глаз она не поднимала. Смотрела на доски, на мыльную воду, на собственные руки и слушала.

Перестала шуршать газета. “Фррр” — он шумно отхлебнул горячего чаю, поперхнулся и долго кашлял в кулак. Потом газета легла ему на колени, плашмя, и больше оттуда не поднималась.

Вот оно, опять. Это чувство, когда оба знают, что происходит, и оба притворяются, чтобы соблюсти приличия, оба неуверены — а вдруг случайность? А вдруг только кажется? Соски встали и тёрлись о ситец при каждом движении.

— Алиночка, я, может, пойду? Мешаю тебе тут.

Голос у него был сиплый.

— Сидите, дядь Дим, вы не мешаете.

Алина подняла лицо. Он смотрел ей в вырез и не успел отвести глаза. Покраснел так, что стало его жалко.

Жалко и немножко смешно. Он был ей никто: немолодой, рыхлый, с потной лысиной. Позови он её куда-нибудь, скажи что-нибудь, она бы расхохоталась ему в лицо. Дело было вообще не в нём. Дело было в том, что на неё смотрят, и не могут перестать, и мучаются. И чем сильнее он мучился, тем слаще ей становилось.

Она развернулась к нему спиной. Наклонилась низко, не сгибая ног. Подол пополз вверх по ляжкам. Со ступенек сейчас видно всё: голый широкий зад и её узкую, гладкую щёлку в соблазнительных складках. Дядя Дима, кажется, даже дышать перестал.

Она текла, и тяжело дышала, долго возя тряпкой по одному и тому же месту.

Зашуршала газета.

— Я это... Тамаре там обещал... Я пойду...

Он ушёл боком, прикрываясь газетой, как щитом. Алина разогнулась. Руки дрожали. Она бросила тряпку в ведро посреди веранды и пошла искать Максима.

***

Он сидел со своей камерой на чердаке. По шиферу уже стучали первые капли, в окне висело серое небо. Максим сидел на матрасе, привалившись спиной к балке, и листал кадры на экранчике камеры.

Алина поднялась молча. Забрала у него камеру, положила на пол, задрала сарафан до пояса и села на него верхом.

Он почувствовал её голым животом раньше, чем успел что-то понять. Она была мокрая, вся, до ляжек.

— Ты чего такая?

— Потом. Вставь в меня.

Она сама стянула с него шорты, резко, не оставляя времени на сопротивление. Встал у него сразу. Она взяла его рукой, приставила к себе и опустилась одним движением до самого конца. Такой он её ещё не знал. Вошёл легко, резко, туго.

Она скакала на нём, упёршись ладонями в грудь, и матрас скрипел на весь чердак. Не останавливаясь, наклонившись к его уху, и двигаясь медленно, она заговорила:

— Меня сегодня видели. Голую.

Максим замер. Он ждал, что сейчас внутри поднимется что-то злое: кто, где, как. Вместо этого хуй дёрнулся в ней, сильно, сам по себе. Она это почувствовала и сжала его в ответ.

— Кто?

— Отец твой.

Отец. Максим закусил губу.

— Расскажи.

Он расспрашивал её будто про постановку кадра. Откуда он смотрел? С дорожки, там щель у столба, вот такая. Что было видно? Всё. Сиськи, живот, пизду. Долго он стоял? Долго, потом ведро не снёс. А ты прикрылась? Нет.

На каждый ответ он толкался в неё снизу.

— Покажи, как стояла.

Она стянула сарафан через голову. Подняла руки к волосам, как под душем. Груди поднялись следом, тяжёлые, с торчащими сосками, белые в сером свете из окна.

— Не двигайся.

Она застыла на нём с поднятыми руками. Он смотрел на неё чужими глазами, представлял себя на месте отца.

— И всё?

— Нет. Я потом сама.

И она рассказала про веранду. Про сарафан на голое тело, про ведро, про газету у него на коленях. Слова шли из неё грязные, каких она при Максиме ещё не говорила, и выговаривать их оказалось сладко.

— Я раком стояла, Макс. С голой пиздой перед твоим папой. Тряпкой возила, а у самой текло.

— Покажи мне.

Она слезла с него, повернулась спиной и наклонилась, уперев руки в матрас между его колен. Теперь он видел то, что было видно со ступенек веранды. Широкую белую задницу. Тёмную ложбинку между половинками. Гладкие мокрые губы. Он поднялся, приставил к ней член.

— Да... — пробормотала Алина. — Пожалуйста.

Максим вошел, раздвигая её пизду головкой, мокро, с чавканьем принялся трахать, держать за талию.

— А если б я плёнку совсем отдёрнула? — Голос у неё плыл. — Вышла бы к нему, мокрая. Здрасьте, дядь Дим.

— Он бы умер на месте.

— А если б он сейчас в люке стоял? И смотрел, как ты меня ебёшь?

Оба посмотрели на люк. Квадрат в полу был пуст, но она сжалась на нём так, что он зашипел сквозь зубы.

Внизу хлопнула дверь. Они застыли. Дождь по шиферу, шаги по дорожке, мимо, к дому. Сердце у неё билось, она задвигалась снова, сама насаживаясь на пульсирующий хуй двоюродного брата.

Когда шаги стихли, она слезла, повернулась лицом, села обратно и легла на него грудью. Глаза в глаза, совсем близко.

— Смотри на меня. Не отводи глаза.

— Смотрю.

— Я хочу, чтобы на меня смотрели, Макс. — Она выговорила это ему в самые губы. — Чужие. Другие, все. Чтоб стояли и смотрели, а я голая. Я с ума сошла, да?

— Нет.

Он двигался в ней снизу, коротко и глубоко.

— А я хочу смотреть, как на тебя смотрят.

Её затрясло раньше, чем он договорил. Она вцепилась зубами ему в плечо и кончала долго, толчками, сжимая его внутри и поскуливая ему в кожу. Он еле успел. Приподнял её за бёдра, выдернул, и его вылило ей на живот задницу горячими густыми брызгами спермы.

Потом они лежали, мокрые и липкие, и не расцеплялись. Дождь разошёлся и ровно барабанил по крыше. Сарафан валялся на полу.

Максим дотянулся до камеры. Навёл на её лицо: распухшие губы, прядь, прилипшая ко лбу, глаза ещё где-то не здесь. Щёлкнул.

— Я тебе помогу, — сказал он. — Придумаем, кто и где.

— Ты псих?

Она засмеялась, уткнувшись ему в шею.

— Папка узнает, он тебя убьёт. Ты понимаешь? Не выгонит, а убьёт.

— Понимаю. Ничего, рискнём.

Скрипнула лестница.

Они не успели даже дёрнуться. В люке показалась блондинистая голова с тёмными корнями и мокрой от дождя чёлкой. Катя сложила локти на край люка, пристроила на них подбородок и не торопясь оглядела всё по порядку: голую Алину, брата под ней, сарафан, камеру.

— Закончили? — спросила она. — А теперь поговорим.