К одиннадцати утра кухня уже раскалилась от июньской жары. Все семеро сидели за тесным столом за поздним завтраком, но разговора не клеилось, в горячем воздухе висела невысказанная напряженность. Вилки уныло скребли по фаянсу, кто-то шумно отхлёбывал горячий чай из кружки, а за окном в полном безветрии млел сад.

Катя устроилась на самом краешке табуретки, осторожно, будто под ней лежало битое стекло. Любая попытка пересесть удобнее отзывалась жаром в ягодицах. Она сидела с прямой спиной, почти не дыша и уткнувшись взглядом в остывшую глазунью. Боялась голову повернуть в сторону Геннадия.

Максим и Алина устроились напротив друг друга и переглядывались коротко, украдкой.

Хуже всех выглядел Дмитрий. С похмелья лицо его казалось серым, помятым. Он грел ладони о бока кружки и упорно изучал чаинки на дне, боясь поднять глаза и на старшего брата, и на Тамару. А хозяйка, раскрасневшаяся у плиты, сновала между столом и холодильником в своём цветастом халате, молния на котором привычно поползла вниз, открывая широкую, влажную от жары ложбинку и мягкие колышущиеся полушария груди. Всякий раз, когда подол её халата задевал колено Дмитрия, тот вздрагивал и втягивал голову в плечи.

Зато Ольга сидела непривычно ровно. Лицо её оставалось холодным и отстранённым.

Липкое молчание затягивалось. Первой не выдержала Тамара.

— Слушайте, ну чего мы сидим как на поминках? — громко объявила она, шлёпнув пухлой ладонью по бедру. — Поехали на озеро! Жара за тридцать, воскресенье, а мы тут киснем в четырёх стенах. Гена, заводи свою колымагу, вывезем гостей искупаться!

Алина тут же замахала руками, прижимая ладони к круглым плечам:

— Мам, ну какое озеро, я вчера у запруды обгорела вся, до кожи не дотронуться. Я дома побуду, в тенёчке.

Максим подхватил мгновенно:

— Я тоже останусь, тёть Том. Сейчас свет хороший, хотел старые улочки поснимать и ДК.

Катя же подняла глаза, нечаянно наткнулась на тяжёлый, спокойный взгляд Геннадия из-под нависших век и тут же опустила ресницы.

— Я тоже не поеду, — буркнула она себе под нос. — Не хочу опять по жаре в машине трястись. Голова болит.

Геннадий хмыкнул и потянулся за пачкой сигарет:

— Ну и ладно. Чего я там не видел, в этой луже. У меня вон дел во дворе полно.

— Гена, ну брось ты, выходной же! — сказал внезапно Дмитрий. — Поехали, а? Правда, хоть проветримся, сто лет вместе на природе не сидели. Как в детстве, а?

И вдруг его поддержала Ольга. Не поворачивая головы к мужу, она посмотрела прямо на деверя и негромко попросила:

— Отвези нас, Гена. Правда, духота такая, дышать нечем. Хоть у водички посидеть, позагорать.

Геннадий помедлил, прищурившись на солнечное окно. Там, в глубине сада у предбанника, белела сложенная вчера к полуночи ровная, чурка к чурке, поленница. Оставаться дома, где за тонкими дверями весь день будет ходить полуголая племянница со своей круглой, исхлёстанной задницей, было себе дороже. Он коротко кивнул:

— Ладно. Собирайтесь тогда, чего тянуть.

Во дворе началась суета. Дмитрий, ещё нетвёрдо стоявший на ногах после вчерашнего самогона, за руль садиться не рискнул, и решили ехать на старой, дребезжащей «Ниве» Геннадия. Пока мужчины укладывали в багажник старое ватное одеяло, складные стулья и корзину с нехитрой снедью, Тамара вытерла руки о фартук и грозно наставила палец на дочь:

— Остаёшься за старшую, Алинка. Чтоб к нашему приезду все грядки пропололи и полили, а то сгорит огород. И Катю с Максимом припряги, нечего в телефонах сидеть да лодырничать. Вернусь — проверю!

Алина закатила глаза, но покорно кивнула.

Вскоре пыльная трясущаяся «Нива» с рёвом вывернула из переулка. Они остановились у пожухлой “Пятерочки”, взяли пива и закусок, и двинулись в сторону леса.

За посёлком асфальт кончился окончательно. Геннадий проехал мимо запертых ворот лесопилки, свернул на едва заметную в высокой траве лесную колею, заросшую по обочинам розовым иван-чаем и папоротником, и машина ещё минут пятнадцать тяжело переваливалась сквозь чащу.

Озеро открылось внезапно. За стеной зелёной стеной блеснула большаячаша воды. К ней спускался узкий песчаный язык, зажатый между соснами. Чуть поодаль из воды торчали почерневшие сваи и полуразрушенные деревянные мостки заброшенной лодочной станции.

Вокруг не было ни души: ни пёстрых палаток на берегу, ни рыбачьих лодок, ни детского визга. Только над самой водой бесшумно кружили синие стрекозы.

Геннадий не стал спускаться к самой воде, а загнал «Ниву» в густую тень старых на верхней поляне, шагах в трёхстах от берега. Про эту заводь в посёлке мало кто помнил, место было глухое и надёжное.

Женщины разошлись переодеваться за кусты. Тамара выбралась первой в тёмно-синем слитном купальнике, который туго обтягивая её дородное, могучее тело, крутые бока и широкие бёдра. Следом вышла Ольга. На ней было дорогое чёрное раздельное бикини на тонких завязках. Столичный купальник почти ничего не скрывал, выставляя напоказ зрелую красоту: высокую, массивную грудь, чуть мягкий, но гладкий живот и породистый изгиб широких бёдер.

Геннадий, раздевшись до простых тёмных плавок, стоял на мостках — коренастый, с широкой грудной клеткой в седом волосе и буграми мышц на загорелых по локоть руках. Рядом с ним Дмитрий в своих длинных купальных шортах, с бледным рыхлым брюшком и узкими покатыми плечами, казался совсем щуплым. Он долго мялся у кромки прибоя, трогая воду пальцем ноги, пока остальные плавали вдоль камышей.

Выбравшись на берег и отжав мокрые волосы, Тамара вдруг всплеснула руками:

— Ой, голова садовая! Пивко-то в багажнике забыли! И овощи с солью в пакете остались. Димка, пойдём сходим наверх, поможешь донести, а то Гена сейчас курить сядет, его не допросишься. Заодно покажу, куда тут по грибы ходим.

Дмитрий послушно закивал и поплёлся следом по узкой тропинке, уходящей в сумрак сосняка. Всю дорогу он смотрел в упор на то, как впереди него мерно и тяжело покачиваются огромные, обтянутые мокрым купальником ягодицы невестки. В паху у него начало знакомо и томительно ныть ещё на середине подъёма.

Ольга и Геннадий остались вдвоём у воды.

На верхней поляне стоял густой, неподвижный зной и пахло нагретым лесом. «Нива» с открытыми окнами все же раскалилась на солнце. Дмитрий поднял тяжёлую дверцу багажника и суетливо полез внутрь, перебирая пакеты непослушными руками.

Внезапно Тамара подошла к нему со спины вплотную и всей своей широкой, прохладной после озера массой прижалась к сутулым лопаткам и пояснице. Дмитрий замер, уткнувшись взглядом в пластиковую бутылку с пивом. Тяжёлая, мягкая рука Тамары скользнула вдоль его ребер, опустилась ниже и всей ладонью накрыла распухший бугор в его шортах.

— Бедный ты мой, — зашептала она ему прямо в ухо тем самым обволакивающим голосом, от которого у него вчера на кухне подкосились колени. — Совсем она на тебя не смотрит, да? Видала утром, за столом... Иди ко мне, Димочка. Не бойся, тут лес густой, никто не увидит. Я тебя сейчас пожалею.

Она легко, как мальчишку, развернула его к себе за плечи. Дмитрий не пытался сопротивляться, уткнулся лицом в её мокрую, прохладную ложбинку между огромными грудями, обхватывая руками широкую талию. Тамара гладила его по редеющей макушке, перебирала пальцами волосы на затылке и приговаривала певуче, ласково:

— Оголодал совсем со своей прынцессой ледяной. Ничего, у тёти Томы на всех тепла хватит.

Похотливая нежность туманила мысли Тамары, распирала изнутри. Всё, что ей было нужно — на кого-то эту простую бабью нежность выплеснуть.

Не переставая гладить его по голове, она прислонилась широкой спиной к горячему крылу «Нивы», пошире расставила полные ноги и одной рукой безо всякого стеснения оттянула в сторону мокрую, врезавшуюся в плоть полоску купальника между бёдер. Открылась пышная, густо заросшая кудряшками промежность с крупными розовыми половыми губами. Положив обе ладони Дмитрию на плечи, она мягко надавила.

— Опускайся, родной. Иди сюда, сделай мне хорошо, а я уж тебя потом отблагодарю.

Дмитрий послушно рухнул голыми коленями в мягкую траву. В голове у него стоял сплошной туман от оглушительной, бесстыдной бабьей доброты. Её пожалейка возбуждала. Он обхватил ладонями её мокрые ляжки и жадно, как изголодавшийся щенок, ткнулся ртом прямо во влажную плоть.

Тамара протяжно, с удовольствием застонала, откинув голову на боковое стекло машины.

— Ох, умница какой... Вот так, Димочка, вот так, язычком поглубже... — ворковала она сверху, глядя сквозь полуопущенные веки на его склонённую лысеющую макушку между своих ног. — Ишь как старается, хороший мой... Олька-то твоя небось и близко не подпускает, нос воротит, а ты вон какой ласковый мужик пропадаешь. Лижи, лижи, не стесняйся...

От этих ласковых, унизительных слов его член в шортах напрягся. Он работал языком и губами с отчаянным, рабским усердием, вылизывая каждую крупную складку, втягивая в рот большой набухший бугорок клитора, давясь её обильной смазкой, которая текла по его подбородку и шее. Тамара дышала всё тяжелее, её могучие бёдра сжимали его голову как в тисках, а пальцы намертво вцепились в редкие волосы. Она двигала бедрами, ласкаясь жадной пиздой о его лицо, а Дмитрий послушно лизал, задыхаясь ее ароматом и соками. С глухим, утробным подвыванием она забилась поясницей о крыло машины, кончая прямо на его лице.

— Ну давай и тебе хорошо сделаем теперь. Иди, маленький, иди ко мне.

Дмитрий поднялся, и Тамара одним движением сдёрнула до середины бёдер его шорты, выпустив наружу подрагивающий ствол, притянула Дмитрия к себе и достала из купальника титьки.

— Будешь титьку, Димочка?

— Да, Тома, — захлебываясь желанием, Дмитрий прильнул к соску, взял в рот, принялся сосать, пока Тамара неспеша надрачивала его член.

— Хочешь, пососу тебе? — спросила она, и Дмитрий закивал. Он сел на открытый багажник, Тамара наклонилась и со знанием дела взяла в рот его член.

Она сосала уверенно, быстро, помогая себе рукой, а Дмитрий только вздрагивал, смотрел на неё, на эту зрелую женщину, которая заставляла его почувствовать себя мальчишкой. Ему до одури нравилось это чувство. И ей тоже.

Тамара стала брать глубоко, пуская слюну по его яйцам, её титьки тряслись при каждом движении, и Дмитрий, на секунду взглянув наверх, на поляну, на лес, на солнце, вдруг почувствовал себя счастливым.

— Давай, Димочка, дай тетё молочко, — проворковала Тамара, глядя ему в глаза и надрачивая мокрый член резкими, быстрыми движениями.

Он кончил. Обильно, мощно, и Тамара едва успела накрыть головку губами, но всё же не проронила ни капли. Удовлетворенно сглотнула и улыбнулась, выпрямилась и похлопала Дмитрия по плечу.

— Ну вот, — улыбнулась она мягко, трепля его по щеке. — Хоть краска на лицо вернулась, порозовел маленько. А то ходил как тень. Бери пиво-то, пойдём, а то заждались небось.

А внизу, у воды, время тянулось медленно.

Ольга лежала на расстеленном поверх тёплых досок полотенце, подложив руки под голову, загорала. Геннадий устроился в пяти шагах в тени, неторопливо курил и сверху вниз рассматривал невестку.

Он не прятал глаз и не отворачивался, как это делали интеллигентные московские знакомые Дмитрия. По-хозяйски оценивал каждую линию: как под мокрыми треугольниками чёрной ткани тяжело дышит полная грудь, как блестят капли озерной воды в глубокой ложбинке и на ключицах, как круто выгибается бедро, переходящее в узкие плавки, прикрывающие бритую промежность.

Ольга видела этот прямой взгляд из-под полуопущенных ресниц, но желания одёрнуть купальник не возникало. Наоборот, от молчаливого, грубоватого бесстыдства внутри разгоралось тепло. Она скосила глаза на широкие плечи Геннадия, на его густую седую шерсть на груди, на крупные кисти рук со вздутыми венами и въевшимся в кожу мазутом. «Вот это мужик, — подумала она с ленивой, злой тоской. — Такому палец в рот не клади. Не то что мой, прости господи».

И тут же, против воли, в памяти вспыхнул вчерашний поздний вечер. Сухие пальцы Виктора, впившиеся ей в затылок, его хриплый смешок с золотой коронкой, когда он без лишних разговоров поставил её, ухоженную москвичку в дорогом платье, на колени прямо в пыль. Вспомнилось, как она давилась его жёстким, крупным членом, глотая слюни и слёзы, и как при этом дико кончила от одного только сознания, что с ней обращаются как с простой девкой.

От этих мыслей у Ольги соски под мокрой тканью бикини отвердели, чётко обозначившись двумя крупными бугорками.

Геннадий заметил это мгновенно. Его взгляд остановился прямо на её груди.

— Смотришь так, будто съесть хочешь, Гена, — негромко произнесла Ольга, приподнимаясь на локте. — Что, в вашей глуши совсем бабы перевелись?

Геннадий медленно выпустил струйку дыма через ноздри, бросил окурок, притоптал.

— Бабы-то есть, — ответил он. — Только все свои, привычные. А такой породистой у нас точно не водится. — На секунду он замолчал. — Жаль только, пропадает порода зря.

Ольга усмехнулась, но взгляд отвела к камышам. Разморенная солнцем, тишиной дикого озера и глухой, годами копившейся обидой на мужа, она вдруг начала говорить то, чего в Москве не сказала бы и близкой подруге. Её будто прорвало. О том, как устала десять лет тащить всё на своём горбу, считать копейки, выслушивать пустые прожекты Дмитрия и изображать из себя железную бабу, когда дома просто не на кого опереться.

— Я подумала тут... У вас тут проще всё, — закончила она. — Мужик сказал, баба сделала.

Геннадий прищурился. Он тяжело поднялся, подошёл к мосткам и сел на край досок вплотную к её бедру, так что его тень накрыла её целиком.

— Это так, — спокойно проговорил он, глядя на неё сверху вниз. — С Димкой-то моим небось самой мужиком в штанах быть приходится. А такой бабе, как ты твёрдая рука нужна. Чтобы не спрашивали, чего ты хочешь, не на жизнь жаловались, а просто брали. Скажешь, не так?

Щёки Ольги густо вспыхнули. Привычная спесь заставила её резко дёрнуться, опираясь руками о доски, чтобы сесть и отбрить наглеца:

— Ты берега-то не путай, Гена, что ты себе...

Договорить он ей не дал. Его широкая, тяжёлая пятерня на лету перехватила её за запястье и одним коротким, властным рывком опрокинула обратно на полотенце. Ольга охнула, ударившись лопатками о нагретое полотенце, а в следующую секунду Геннадий навалился сверху, придавив её своим тяжёлым корпусом и разведя коленом её полные бёдра. Вчерашнее возбуждение ещё кипело в Геннадии, и от того, что вчера он смотрел на юную пиздёнку дочери, а сегодня прижимает к земле мать, он распалился сильнее.

Ольга замерла, глядя в его широкое лицо в седой щетине. От него пахло озерной тиной, крепким куревом и горячим мужским телом. «Тяжёлый какой... Настоящий». Она могла бы закричать, позвать Дмитрия, но голос пропал, а руки вместо того, чтобы упереться ему в грудь, бессильно легли по сторонам.

— Вот об этом я и толкую, — усмехнулся Геннадий.

Одной рукой он жёстко взял её за подбородок, сжимая щёки и заставляя запрокинуть голову назад, открывая беззащитную белую шею. А второй без всяких церемоний подцепил пальцами тонкую чёрную ткань её лифчика и резко задрал.

Тяжёлые полушария с крупными сосками вывалились наружу, колыхнувшись. Геннадий сгрёб правую грудь и сжал так сильно, что белая плоть проступила сквозь его пальцы, на ней остались красноватые следы, а потом двумя пальцами грубо прищемил и оттянул твёрдый сосок.

Ольга судорожно втянула воздух сквозь зубы, выгибаясь грудью навстречу этой боли. Веки её дрогнули и закрылись.

— Я вижу, как тебе нравится, Ольга. — Сказал он. “Как твоей дочке”, — чуть не добавил, но вовремя прикусил язык.

Выпустив грудь и коротко размахнувшись, он открытой тяжёлой ладонью с оттяжкой шлёпнул прямо по пышному белому полушарию.

Шлёп.

Сочно, звонко. Ольга вскрикнула, дёрнувшись всем телом, но Геннадий держал её крепко. Ещё удар. Шлёп — по левой груди, затем третий, четвёртый, заставляющий тяжёлую плоть вздрагивать и колыхаться, наливаясь густой розовой краской. Это было грубо, пошло, унизительно, но с каждым хлёстким ударом по обнажённой груди Ольга чувствовала, как в трусиках бикини становится невыносимо мокро. Она больше не помнила про мужа, только глухо, сдавленно стонала, кусая собственные губы и подаваясь под его руку.

Геннадий ещё раз с силой смял обе покрасневшие груди, а потом наклонился и жёстко, по-хозяйски впился в её полуоткрытый рот, сминая губы, а затем спускаясь ниже и больно, до следов прихватывая зубами нежную кожу на шее и у самого соска. Ольга запустила пальцы в его короткий седой ёжик на затылке, прижимая его голову к своей груди и рвано всхлипывая. Геннадий уже готов был отодвинуть её трусики, вставить в неё прямо здесь и оттрахать жену брата так, как тот — он знал — не трахал никогда.

Вдруг сверху отчётливо хрустнул валежник и раздалось громкое, предупреждающее покашливание Дмитрия.

Геннадий не спеша оторвался от её мокрой шеи, ещё раз тяжело сжал в кулаке горящую грудь, быстро шлёпнул, глядя прямо в затуманенные, пьяные глаза Ольги, и спокойно поднялся на ноги.

Ольга, вся красная, с растрёпанными волосами, дрожащими, непослушными пальцами торопливо натянула бикини на пылающую кожу, стараясь унять колотящееся сердце. Геннадий как ни в чём не бывало отряхнул песок с колена и неторопливо шагнул в воду по щиколотку, бросив через плечо:

— Пойду поплаваю. Вон логист твой пиво несёт.