К одиннадцати вечера женщины из своего «Космоса» так и не вернулись, и на кухне под жёлтой лампочкой вполголоса переговаривались братья. Между ними стояла наполовину пустая бутылка мутного самогона и миска с малосольными огурцами.

Дмитрия после четвёртой стопки совсем развезло. Он сидел, подперев кулаком оплывшую щеку, и то и дело виновато косился на диванчик у холодильника. Вспоминать то, что творилось на нём сегодня было и страшно, и сладко. Перед глазами плыло белое, необъятное вымя Тамары, её крупные тёмные соски, которые он слюнявил, и её мягкая ладонь, выдоившая его досуха. Смотреть старшему брату в глаза было боязно. Казалось, Гена сейчас прищурится и всё прочитает на его потном лбу. Но хмель тянул за язык, требовал покаяния хотя бы вокруг да около.

— Оледенела она, Гена, — жаловался Дмитрий, вращая в руке огурец. — Совсем чужая стала. Я ж понимаю, виноват, прогорел, но я же живой человек. А в ней ни капли бабьей жалости нет. Смотрит как на пустое место. Будто и не прожили вместе столько лет. Ночью в постели отвернётся к стенке, сухая, злая. А мне, может, сейчас просто тепла хочется. Чтобы прижали к груди по-простому, без упрёков. Пожалели по-человечески... Я знаю, как это звучит, но бля...

Он осёкся, испугавшись собственных слов, и быстро выпил.

Геннадий усмехнулся, похрустел огурцом. Посмотрел на младшего с тяжёлым прищуром.

— Чудной ты, Дим. Тепла ему не хватает. Мы вон с Томкой тридцать лет душа в душу. Золотая баба, слова худого не скажу. Хозяйственная, мягкая, отходчивая. Только от этой мягкости, брат, иногда хоть на стенку лезь. Слишком уж покладистая. Всё стерпит, всё поймёт, обложит со всех сторон, аж дышать тяжело. Никакого тебе сопротивления. А у меня, может, кровь ещё не остыла. Пресно мне от неё. Хочется порой чего-то знаешь, как в молодости. Чтобы с норовом была. Чтобы огрызалась, зубы показывала... С норовом чтоб девка была.

Он опрокинул стопку.

— А ты бы поговорил с ней, Гена. С Томой. По-мужски.

— Хех... — Геннадий хмыкнул. — Да толку-то. Это, братец, характер.

Дмитрий тяжело вздохнул, клевая носом. Поднялся, пошатываясь, хлопнул брата по широкому плечу, пробормотал что-то про завтрашний день и поплёлся в спальню.

Геннадий посидел ещё минуту, хмельно разглядывая помутневшую кухню, и вышел через веранду в сад.

Ночь стояла тёплая, по-июньски вязкая, без единого ветерка. Где-то на соседней улице лениво перебрехивались собаки, в траве под яблоней не умолкали кузнечики, а над крышей сарая висела бледная на убыль луна. Геннадий встал на своё привычное место у кустов смородины, достал пачку и чиркнул зажигалкой. Огонёк на секунду выхватил его широкие скулы.

Он посмотрел на дощатую будку летнего душа. Темно. Плёнка на входе не колышется. Потом перевёл взгляд к бане, куда падал тусклый свет от уличного фонаря за забором. Нахмурился.

Аккуратная поленница под навесом предбанника, которую Катя днём складывала два часа, была разворочена. Половина дров валялась прямо в траве, будто кто-то специально пнул кладку ногой. Геннадий медленно выпустил дым через ноздри. Ишь ты, паршивка. Решила характер показать.

Прямо над его головой, под самым скатом крыши на тёмном чердаке затаил дыхание Максим.

Он сидел на продавленном полосатом матрасе у окна, сжимая в руках камеру, и просматривал сделанные утром фото. Сердце билось в томительном ожидании. Придет ли? Или пошутила?

Скрипнула лестница. Из люка показалась Алина.

Максим обомлел. Днём у реки она была простой деревенской девчонкой со спутанной косой, а сейчас явно готовилась. Густые русые волосы распущены по плечам мягкими волнами, ресницы накрашены, глаза подведены тёмным, на пухлых губах влажно поблёскивает помада. Из одежды на ней была только короткая, едва прикрывающая бёдра ночнушка на узких бретельках.

Алина бесшумно подошла к окну, присела рядом на корточки и выглянула на улицу. Внизу у смородины краснела точка папиной сигареты.

— Папа в саду курит, — одними губами прошептала она прямо в ухо Максиму, коснувшись грудью его плеча. — Услышит, обоим попадёт, так что тихо давай.

От того, что дядя Гена стоял в нескольких метрах под ними в ночной тишине, у Максима пересохло в горле, а сердце застучало в рёбра.

Алина отодвинулась на середину матраса, туда, где через пыльное стекло окна ложилась косая полоса жёлтого фонарного света. Поправила уложенные волосы и посмотрела на брата из-под подведённых век.

— Ну чего сидишь? Включай камеру. Пофотаемся ещё.

Максим послушно поднял объектив и щелкнул затвором, поймав игру света на лице сестры.

— А давай вот так, — сказала Алина и, глядя в чёрное стекло линзы, взялась двумя пальцами за тонкие бретельки и медленно спустила их с плеч. Ткань скользнула вниз грациозной волной, зацепившись лишь за торчащие соски, а через секунду упала к талии, полностью обнажая её налитую, тяжёлую грудь с крупными тёмными кружками ареол.

— Тебе нравится на меня смотреть? — шёпотом спросила она. — Красиво?

Её лицо залил румянец, но она даже не пыталась прикрыться перед братом. Максим судорожно сглотнул и нажал на кнопку спуска. Тихий щелчок затвора показался ему оглушительным. Пальцы на корпусе камеры дрожали. Видеть свою двоюродную сестру такой, специально накрашенной ради него, полуголой в сумраке чердака, было почти невыносимо. Пышная, белая, юная, в свете фонаря она была как настоящая модель. Страх, что снизу поднимется дядя Гена, смешивался с эстетическим восторгом и похотливым возбуждением.

Алина видела, как ходят его скулы и как трясутся руки на объективе. Усмехнулась блестящими губами, повернулась боком, подставляя полуголый профиль неровному свету. Щёлк. Встала на четвереньки, прогнув спину, демонстрируя повисшую грудь. Щёлк.

— Хочешь больше, Макс? — спросила она.

Максим, кивнул, закрывая лицо камерой.

Алина перекрестила руки на животе, ухватила подол ночнушки и одним движением стянула её через голову. Трусиков на ней не было.

Она осталась перед ним совершенно голой.

— Как мне сесть? Вот так?

Она опустилась на матрас, опёрлась ладонями позади себя, чуть откинув корпус назад, и медленно, бесстыдно развела полные бёдра в стороны. Прямо в полосу тусклого света попала её промежность, густо поросшая тёмными вьющимися волосками, и набухшие, уже блестящие от смазки половые губы, между которыми розовела узкая влажная щель.

— Снимай поближе, — выдохнула Алина, ещё шире раскидывая колени. — Не бойся.

Максим, подался вперёд на четвереньках, наводя объектив прямо между её раздвинутых ног. Щёлк.

В эту самую секунду внизу хлопнула дверь веранды.

По садовой дорожке, шлёпая босыми пятками в резиновых тапках, шла Катя. Из одежды на ней была только длинная растянутая футболка до середины бедра и белые трусики.

Она вышла к кустам смородины и остановилась в двух шагах от Геннадия.

Он смерил её тяжёлым взглядом и кивнул в сторону бани:

— Это что за бардак у предбанника, Катерина? Кто дрова раскидал?

Катя вздёрнула подбородок. Сердце колотилось где-то под самым горлом, колени мелко дрожали от ночной прохлады и того тягучего нетерпения, которое мучило её весь вечер в постели, но лицо она держала каменным.

— Я, и чё? — громко и нагло ответила она, глядя ему прямо в переносицу. — Потому что в батрачки к вам не нанималась. Днём заставили, а вечером я передумала. Вот так.

Шагнула к деревянной скамейке у кустов, взяла лежавшую там открытую пачку его дешёвых сигарет, вытянула одну и чиркнула зажигалкой. Прикурила, неумело втянула горький дым и, чуть закашлявшись, демонстративно выпустила струйку в сторону Геннадия.

— И обратно складывать ничего не буду. Что вы мне сделаете? Опять руки распустите, пока все спят?

При этом уходить она и не думала. Стояла перед ним на расстоянии вытянутой руки, полуголая, вызывающая, и ждала.

Геннадий не сказал ни слова. Протянул руку, двумя пальцами забрал тлеющую сигарету из её похолодевшей кисти и бросил в жестянку с водой. А потом его широкая пятерня жёстко сомкнулась на её тонком запястье. Хмель ещё кружил голову, но он чётко понимал, к чему всё идёт.

— Значит, с первого раза плохо дошло, — проговорил он, разворачивая её к бане. — Пошли.

Катя дёрнулась, упёрлась пятками в траву, зло зашипела:

— Пустите! Не трогайте меня!

Но шагала за ним в темноту, чувствуя, как от одного его железного захвата сердце колотится быстрее.

Они скрылись за низкой дверью предбанника. Внутри стояла густая темнота, лишь сквозь маленькое закопчённое оконце пробивался слабый уличный отсвет, выхватывая широкую осиновую лавку вдоль стены.

Геннадий отпустил её запястье и встал у двери, перекрывая выход.

— Становись в позу. Видать, утром не хватило.

У Кати перехватило дыхание. Он не крутил ей руки и не валил силой, как днём в столярке. Он стоял и ждал. Сгорая от дикого, обжигающего уши стыда, она шагнула к лавке, оперлась руками на прохладные доски и сама, непослушными пальцами ухватила подол своей длинной футболки, задрав его вверх до пояса.

Её округлые ягодицы в трусиках и длинные голые ноги открылись в полумраке.

Геннадий шагнул вплотную. Рассматривал долгие несколько секунд. Его тяжёлая ладонь без предупреждения опустилась на её зад. Молодая, упругая, гладкая кожа, какой он не касался уже давно.

Звонкий, хлёсткий удар разорвал тишину предбанника. За ним сразу второй, третий, четвёртый. Он бил крепко, прицельно, укладывая шлепки по туго обтянутым хлопком половинкам. Дневные следы на коже ещё не остыли, и от новых ударов задницу обожгло.

Катя выгнулась, сжимая пальцами края досок, и вдруг громко, протяжно застонала. Звук вышел низкий, бесстыдный, рвущийся из самой груди.

Геннадий тут же наклонился и плотно зажал ей рот второй ладонью, почувствовал влагу на девичьих губах.

— Тихо, дура, — хрипло выдохнул он ей прямо в ухо. — Весь двор перебудишь.

Катя замычала в его мозолистую ладонь, дёрнула ногами. Его рука на её губах, его голос в ухе сделали с ней что-то такое, от чего внутри всё сжалось и потекло.

Геннадий ударил ещё раз. Крепко, по самому низу ягодиц, туда, где хлопок трусиков врезался в кожу. Катя взвизгнула в его ладонь, и бёдра её сами подались назад, она задышала носом, закатила глаза.

Сама лезет. Сама. Геннадий стиснул зубы.

— Задницей крутишь, паршивка? — прорычал он ей в ухо. — Тебе больно должно быть, а ты извиваешься, как кошка мартовская.

Катя замычала громче. Голова кружилась, внутри всё сжалось.

Грубый кляп из мужской, взрослой руки, не дающий вздохнуть, и очередной тяжёлый шлепок по горящей заднице окончательно сорвали у Кати тормоза. В голове больше не осталось ни мыслей, ни страха, только его грубые руки и её собственное тело, сходящее с ума от возбуждающей беспомощности.

Свободной рукой Катя судорожно рванула резинку мокрых насквозь трусиков, стащила их с пылающих ягодиц до середины бёдер и запустила пальцы себе прямо в промежность. Там всё хлюпало от густой, горячей слизи. Не обращая внимания на стоящего над ней дядю, она принялась лихорадочно тереть набухший клитор, вгонять два пальца глубоко в свою тесную, пульсирующую пиздёнку.

Геннадий замер. Его поднятая рука так и осталась в воздухе. Потом медленно опустилась и с силой сжала её голую, раскалённую от порки ягодицу и отвела в сторону.

Он стоял над ней в темноте, тяжело и шумно дыша носом. В широких рабочих штанах его член налился до каменной твердости, упираясь в грубую ткань и требуя выхода. Стоило только расстегнуть пуговицу, навалиться сверху и вогнать его в эту мокрую, извивающуюся под его руками девку. Она ведь просит, хочет член, хочет его.

Нет. Нельзя. Племянница ведь, жена брата, который спит совсем близко. Геннадий не осмелился тронуть ее промежность, только намертво зажимал ладонью её горячие, слюнявые губы и смотрел сверху вниз в полумраке, как его племянница со спущенными трусами бесстыдно трахает себя собственной рукой, глухо мычит в его мозолистую ладонь, кусает его пальцы.

— Ещё, дядя, — промычала она в его ладонь, — Пошлепайте ещё.

Геннадий звонко ударил её по ягодице, и Катя застонала, её пиздёнка зачавкала громче. Ещё шлепок. Громкий стон, и Катя задрожала, поджала пальчики ног, вытянулась в судорожном оргазме, заливая соком собственные пальцы и доски под собой.

А наверху, под самой крышей, Максим и Алина услышали сквозь первые глухие хлопки, донёсшиеся со стороны бани.

Оба замерли, переглянувшись в темноте. Алина прикусила блестящую губу, глаза её возбуждённо заблестели.

— Что они там делают? — тихо спросила она. Максим пожал плечами. Воображение отказывалось представлять сестру с дядей.

— Теперь ты раздевайся. Чтобы всё по-честному было, — сказала Алина.

Максим вспыхнул в темноте, но торопливо убрал камеру, стянул через голову футболку, приподнял таз и стащил шорты вместе с боксерами. Его длинный, твёрдый член тут же освобождённо отпружинил вверх, прижимаясь к животу. На головке уже блестела прозрачная капля.

Алина с жадным, откровенным любопытством опустила взгляд, рассматривая его худое, жилистое тело и торчащий колом стояк. Взяла камеру, щёлкнула его в упор пару раз, заставив Максима сжаться от смущения, а потом отбросила фотоаппарат окончательно и потянула брата за плечи вниз, на матрас.

Они легли на бок, лицом к лицу, вплотную друг к другу. Не сейчас. Не здесь. Папа внизу. Максим подумал об этом и тут же забыл, потому что Алина подалась вперёд и впилась в его губы горячим, влажным поцелуем, сразу проталкивая язык в его рот. Он глухо застонал прямо в неё, обхватывая одной рукой за спину и с силой сжимая пальцами её тяжёлую, податливую грудь.

Крупный затвердевший сосок упёрся ему прямо в ладонь. Максим сжал его, потянул, и Алина всхлипнула ему в рот, подаваясь грудью навстречу. Вторая рука Максима скользнула вниз, легла на собственный раскалённый ствол и начала быстро, отрывисто двигаться от основания к мокрой головке. Алина оторвалась от его губ всего на пару сантиметров, уперлась лбом в его лоб. Размазанный блеск влажно темнел вокруг её приоткрытого рта, тяжёлые веки полуопущены. Не отрывая от брата взгляда, она опустила руку между своих разведённых бёдер и принялась быстро ласкать себя, влажно перебирая пальцами по набухшим, скользким складкам.

— Смотри, — прошептала она, раздвигая пальцами влажные губы и выставляя розовый бугорок прямо в полосу света. — Смотри, какая я для тебя.

Максим застонал, сжимая свой член. Алина засмеялась тихо, одними губами, и снова прижалась к нему ртом, глотая его стон.

Они лежали нос к носу на старом матрасе, дышали одним воздухом и доводили себя в унисон. Локоть Алины в такт рывкам толкался в его живот, её грудь в его жадной пятерне ходила ходуном, а пальцы Максима сбивались с ритма всякий раз, когда он опускал глаза и видел в полосе фонарного света её мелькающую между полных ляжек кисть и блестящие от смазки тёмные кудряшки.

Когда бёдра Алины свело судорогой и она начала резко выгибаться, зажимая собственную ладонь между ног, Максим снова поцеловал её. Через секунду его скрутило следом. Он кончил тихо, зажмурившись, выпуская густые горячие струи себе на пальцы и прямо на её вздрагивающий живот.

Оба затихли, переводя сбившееся дыхание и вслушиваясь в ночную тишину дома, ловя этот запретный, памятный момент безрассудства юности.

Внизу, у бани, глухо скрипнула дверь предбанника.

Максим отстранился и, всё ещё вздрагивая всем телом, выглянул в окно. Алина, наскоро обтерев липкий живот скомканной ночнушкой, бесшумно подползла сзади и положила подбородок на его голое плечо.

В жёлтом отсвете уличного фонаря на садовую дорожку шагнула Катя. Ноги в резиновых тапках слушались её плохо. Выйдя на траву, она морщась потянула вниз подол длинной футболки, прикрывая горящий зад, и побрела к развороченной поленнице. Геннадий вышел следом. Остановился на низком пороге, привалился к косяку и не спеша чиркнул зажигалкой.

Катя не поднимала головы и не смотрела в его сторону. Молча наклонилась, подобрала с земли три белые берёзовые чурки, прижала их к груди и понесла под навес. Потом вернулась за следующими. Она укладывала поленья ровно, одно к одному, без единого слова и вздоха, а Геннадий стоял в тени с сигаретой в зубах и спокойно следил, как племянница доделывает работу.

Через окно чердака на них смотрели остывающие Максим и Алина. Алина прижалась щекой к голому плечу брата и тихо, одними губами прошептала:

— Завтра. На том же месте.

Максим не ответил. Только сжал её ладонь в своей.