Пыль за «Нивой» долго висела над переулком. Вязкая июньская жара разливалась по двору, накалялся жестяной умывальник и доски крыльца.

Катя зевнула, потянулась и направилась было в дом, но Алина шагнула ей наперерез.

— Куда собралась? — спросила Алина. — Слышала, что мама наказала? Нам до вечера надо всё прополоть и полить.

Катя смерила сестру брезгливым взглядом и сунула руки в карманы коротких х/бшных шортов.

— Вот сама и поливай. Мне твоя мама не указ.

— Ты у нас особенная, да? — Алина нахмурилась, уперев руку в бок. — Если к вечеру огород не сделаем, папа вернётся и так нам всем всыплет, что неделю сесть не сможем. Думаешь, он шутит?

При этих словах у Кати внутри всё оборвалось, по телу прокатилась горячая, пульсирующая волна. Она-то знала, как дядя Гена умеет всыпать. Несмотря на мгновенно вспыхнувшие уши, Катя вздёрнула подбородок и шагнула вплотную к двоюродной сестре.

— Ты меня своим папочкой не пугай, поняла? — процедила она зло. — Нашла батрачку. Хочешь в навозе ковыряться, ковыряйся, а я себе ногти ломать в вашей дыре не собираюсь.

Максим, стоявший у бочки с пустой лейкой, торопливо шагнул между ними:

— Девчонки, ну хватит вам с утра пораньше. Кать, давай правда втроём навалимся, за час всё сделаем и пойдём отдыхать. Жара же.

— Хочешь перед ней выслуживаться, оставайся и дергай, — отрезала Катя, смерив брата холодным взглядом.

— Иди-иди, белоручка московская! — взбрыкнула Алина. — Только учти, я всё папке расскажу!

Катя даже не обернулась. Показала им через плечо средний палец, взбежала по скрипучим ступенькам на веранду и с таким грохотом захлопнула за собой входную дверь, что в раме зазвенело стекло.

В доме стоял прохладный сумрак. В зале мерно, тяжело тикали настенные ходики. Катя скинула шлёпанцы, прошлась в коридор, но злость не уходила. Она злилась на Алину, но её обещание пожаловаться дяде Гене... Она тайно надеялась, что сестра так и сделает.

Закрытая дверь рядом с залом. Катя оглянулась на пустую прихожую и нажала на ручку.

В спальне Геннадия и Тамары окна были плотно затянуты тяжёлым пожелтевшим тюлем. Посередине стояла широкая кровать, заправленная толстым лоскутным покрывалом, а у изголовья высились две взбитые подушки. На тумбочке с левой стороны лежала начатая пачка дешёвых сигарет, коробок спичек.

Катя бесшумно прошла по полосатому половику и остановилась у массивного двустворчатого шкафа. Потянула за деревянную ручку. Дверца со скрипом открылась. Внутри на плечиках висели платья Тамары, а с краю, отдельно, располагались вещи Геннадия: две рубахи в клетку, зимний полушубок на верхней полке и старый выходной пиджак. На деревянной перекладине сбоку висел его ремень.

Широкий, вырезанный из толстой бычьей кожи, с заломами, с тяжёлой литой пряжкой.

Катя сняла неожиданно тяжелый ремень с перекладины. Вчера в столярке дядя Гена грозился доработать за отца ремнём. У Кати пересохло в горле, а внизу наоборот, стало жарко и влажно.

Она закрыла дверь, расстегнула пуговицу на поясе и одним движением стащила с бёдер шорты вместе с трусиками, отбросив их на пол у кровати. Оставшись в одной короткой майке, она забралась с коленями на хозяйскую постель.

Пружины под ней тихо прогнулись. Катя легла животом поперёк широкого матраса, уткнулась лицом прямо в левую подушку, на которой спал Геннадий, вдохнула его запах. В полумраке комнаты она приподняла голые, округлые ягодицы со вчерашними розовыми отметинами.

Сложив кожаный ремень вдвое, она завела руку за спину, примерилась и с размаху стегнула себя по заднице.

Кожа ремня рассекла воздух и обожгла ягодицы жгучей полосой. Боль оказалась совсем другой, нежели от ладони: узкой, концентрированной. Катя судорожно втянула носом воздух, зарываясь открытым ртом в его наволочку, и ударила снова. Потом ещё раз, и ещё, попадая ниже, по сгибу бедра.

Задница горела, а между ног сделалось мокро и скользко. Левой рукой она нырнула под себя, просунула пальцы в горячую, хлюпающую промежность и принялась кружить по твёрдому, набухшему клитору. Она дрочила, поглаживая ремнём побитую задницу, пуская слюни на подушку дяди Гены. Но ей хотелось ещё.

Катя вывернула правую руку с ремнём, перехватила его короче и, разведя колени как можно шире, примерилась и хлестко ударила кожаным концом прямо снизу, по своим мокрым половым губам.

— Ай! — вырвалось у неё. Она тяжело задышала, погладила промежность ремнём, размазывая по нему свои соки, и снова стегнула себя по пизде, сильнее.

Катя кусала подушку дяди Гены, всхлипывала, оставляя на ткани мокрые пятна слюны, шептала прямо в наволочку:

— Ещё... Дядя Гена, ещё, пожалуйста... Выпори меня, я плохая, я опять не слушалась... Трахать меня надо, дядя Гена, возьми меня, меня всю...

Два пальца левой руки до упора вошли в узкую, сжимающуюся дырочку, а правая рука в последний раз больно стегнула ремнём прямо по клитору. Катю выгнуло дугой на чужой постели, она замычала. Ноги свело судорогой, пальцы намертво вцепились в края матраса. Она отбросила ремень, схватила его подушку и засунула между ног. Тёрлась о нее, размазывая соки, по наволочке, постанывая, дрочила клитор. В голове какая-то совершенно очумелая пустота. Спазм пробежал по телу волной, и Катя, прикусив ремень, чтобы не закричать кончила.

На подушке осталось большое влажное пятно. Быстро приведя комнату и себя в порядок, вернув на место ремень, Катя поспешила на воздух, продышаться.

***

Тем временем в дальнем конце огорода, отгороженном от дома и соседских крыш стеной старой малины и развесистой яблоней, стояло полное безветрие.

Максим принёс от бочки очередную полную лейку, поставил её в межу и вытер лоб. Алина сидела на корточках в рядке клубники в своём лёгком, выцветшем на солнце ситцевом сарафане и споро выдирала с корнем сорняки, бросая траву в ведро.

— Слушай, а чего она у вас такая сучка бешеная? — спросила Алина, не поднимая головы от грядки. — Ей слово скажи по-хорошему, она сразу кидается.

Максим усмехнулся, глядя сверху на её русую макушку и загорелые плечи.

— Она с детства такая, — ответил он. — Вечно всем назло делает, будто специально нарывается. Родители с ней просто связываться устали, да и я забил давно.

Алина бросила последний пучок травы в ведро, выпрямилась во весь рост и отряхнула ладони от сухой земли, убрала прилипшие ко лбу волосы. Внимательно посмотрела по сторонам. Тихо. Жарко.

— Макс, оставь ты эту лейку, — тихо позвала она, и в её тёмных глазах появился знакомый насмешливый прищур. — Иди сюда. Хочу тебе кое-что показать, пока мы одни.

Максим послушно перешагнул через грядку и остановился перед ней. Алина стояла спиной к старой яблоне, в полутени низких веток. Опустив руки, она взялась пальцами за подол своего ситцевого сарафана и медленно, глядя брату прямо в лицо, подняла ткань до самого пояса.

У Максима перехватило дыхание.

Никаких трусиков на ней не было, а ещё... Густые тёмные кудряшки, которые он с замиранием сердца снимал ночью в свете фонаря, исчезли без следа. Вся её промежность, округлый лобок были чисто, до абсолютной гладкости выбриты. На ярком дневном свету её полные, сомкнутые половые губы и узкая розовая щёлка между ними открылись совершенно беззащитно и блестели от выступившей влаги.

— Я утром в бане специально для тебя побрила, — прошептала Алина, чуть шире расставляя босые ступни на тёплой земле. — Нравится?

Стыдливое возбуждение залило её лицо. Сердце колотилось от того, что она сама, вот так просто показывает брату свою гладкую писечку.

— Смотри, как теперь всё открыто. Потрогаешь, какая гладкая?

Максим, завороженный, опустился перед ней на колени в междурядье. Протянул руку и кончиками дрожащих пальцев провёл сверху вниз по голой, горячей коже лобка, а потом глубже, разделяя скользкие, пухлые губы. Алина тихо вздохнула и подалась бёдрами вперёд, на его ладонь.

— Очень красиво, — выдавил он.

Алина присела рядом, опустилась спиной прямо на землю, потянула Максима к себе. Он медленно заполз на нее, глядя прямо в глаза, и Алина обхватила его за шею обеими руками и потянула на себя. Сарафан задрался, открывая её полные белые бёдра и круглый живот, ягодицы лежали прямо на земле. Максим навис сверху, лихорадочно расстёгивая пуговицу на своих шортах и одновременно целуя её шею и ключицы. В голове на секунду мелькнул холодный трезвый страх.

— Алин, подожди... — зашептал он, отрываясь от её губ и глядя в раскрасневшееся лицо. — Мы же с ума сошли. Так нельзя, это неправильно... мы же брат с сестрой, родня.

Алина не дала ему договорить, его слова только распалили её. Она хотела его, хотела, наконец, его член в себе. Руки нырнули вниз, помогли ему сдёрнуть шорты вместе с трусами до колен, а её полные ноги широко раздвинулись, сгибаясь в коленях и впуская его между бёдер.

— Знаю, что неправильно, — выдохнула она ему в самые губы, сжимая пальцами его каменный, раскалённый член и сама приставляя головку к своему скользкому входу. — Плевать. Я со вчерашней ночи терпеть не могу.

Максим подался тазом вперёд. Головка раздвинула мокрые, гладкие губы и медленно, преодолевая тугое, упругое сопротивление, пошла внутрь. Внутри у Алины было тесно и горячо. Сантиметр за сантиметром он входил, до самого основания, прижался пахом к её гладкому выбритому лобку, Алина громко ахнула, запрокинув голову на траву, и впилась ногтями в его плечи.

Остановиться они уже не могли. Стянув бретельки сарафана с её плеч и освободив тяжёлые груди с крупными розовыми сосками, Максим уткнулся лицом в её шею и начал двигаться. Сначала осторожно, а через полминуты всё быстрее и глубже, вбиваясь в её податливое, жадно сжимающее его тело.

Над ними в ветвях яблони жужжали пчёлы, сквозь листву падали солнечные пятна, а в тишине огорода раздавалось только их рваное дыхание и влажные, частые шлепки кожи о кожу. Алина обхватила его поясницу сильными икрами, сама поднимала бёдра навстречу каждому толчку и смотрела снизу вверх потемневшими, шальными глазами. Она сжимала его, наслаждаясь запретной заполненностью в своей дырочке.

Оргазм пришёл волнами. Задрожала напряжённая челюсть, Алина ахнула, сама удивляясь силе чувства. Она плотно зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать на весь двор, и мелко затряслась под ним.

Почувствовав, как её стенки ритмично сжимают ствол, Максим из последних сил выдернул член наружу и в ту же секунду кончил с глухим стоном, заливая густыми белыми струями спермы её выбритый лобок и часто вздымающийся живот.

Глядя друг на друга, потные и счастливые, они рассмеялись.

***

Катя стояла неподалеку, придерживая отведённую в сторону зелёную ветвь. Она вышла из дома минуту назад, чтобы умыться холодной водой у крыльца, услышала за кустами странную возню и пошла на звук.

Она смотрела не отрываясь, как её тихий, вечно краснеющий брат тяжело дышит между широко раскинутых голых ног двоюродной сестры, а Алина лежит под яблоней с задранным сарафаном и лениво, с довольной улыбкой размазывает пальцами его сперму по животу и гладкой промежности.

Катя боялась даже моргнуть, чтобы не выдать себя. Первое ошеломление в её голове быстро сменилось густым, тяжёлым жаром: глядя на голую, блестящую от пота задницу брата и бесстыдно разведённые бёдра Алины, она невольно свела собственные ноги, чувствуя, как только что утихшая после хозяйского ремня влага снова пропитывает ткань её трусиков.