Время в лесу тянулось бесконечно. Наталья не знала, сколько пролежала на холодной земле, свернувшись в позу эмбриона. Рыдания стихли, сменившись сухими, беззвучными всхлипами. Все тело затекло и болело. Между ног саднило невыносимо, и она чувствовала, как по внутренней стороне бедер стекает липкая, уже начавшая засыхать жидкость.С огромным трудом она заставила себя пошевелиться. Сначала просто перевернулась на четвереньки, чувствуя, как кружится голова и тошнит. Ее вырвало желчью прямо на траву, рядом с осколками разбитой бутылки пива. Потом, цепляясь за ствол дерева, она медленно, по сантиметру, поднялась на ноги. Мир покачнулся перед глазами.Ее брюки и трусы валялись в грязи.

Наталья наклонилась, превозмогая боль в пояснице и в изнасилованном, разорванном лоне, и подняла свою одежду. Трусы были безнадежно испорчены — порваны и перепачканы в земле, крови и чужой сперме. Она машинально отряхнула их, хотя это было бесполезно, и, пошатываясь, натянула на себя. Мокрая, холодная ткань неприятно прилипла к ее израненной плоти. Брюки она надела с трудом, не застегивая сломанную пуговицу, просто придерживая их рукой.Плащ был в грязи. Сумочка валялась рядом, содержимое было разбросано. Она собрала ключи, кошелек. Телефона не было. Его забрали. Вместе с фотографиями. С теми ужасными, унизительными фотографиями, которые они отправили ее сыну. Ее Ванечке.От этой мысли ее снова затошнило. Как она теперь посмотрит ему в глаза? Что он подумает о своей матери?

Она медленно, хромая и пошатываясь, побрела по тропинке к дому. Каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота. Она чувствовала, как чужая сперма, смешанная с ее собственной кровью, вытекает из нее, пропитывая порванные трусы и пачкая брюки. Ей казалось, что каждый встречный видит это, видит ее позор, читает по лицу, что с ней сделали.Но улицы были пусты. Поздний вечер, окраина Ижевска. Никому не было до нее дела.Наконец, она добрела до своей пятиэтажки. С трудом поднялась на третий этаж, держась за перила. Достала дрожащими руками ключи. Они выпали из ее пальцев, звякнув о бетонный пол. Она наклонилась, чтобы поднять их, и из глаз снова брызнули слезы. Она не хотела заходить внутрь. Не хотела, чтобы сын видел ее такой. Но другого выхода не было.Собравшись с духом, она вставила ключ в замок и открыла дверь.

В квартире горел свет. Иван сидел на кухне, все еще в тех же домашних штанах, но уже без следов недавнего оргазма. Он слышал, как она вошла, как звякнули ключи, как она, шаркая, снимает обувь. Он ждал. Его сердце колотилось в груди, но не от волнения за мать, а от предвкушения. Он хотел увидеть ее. Увидеть своими глазами ту, что была на фотографиях.Наталья замерла в прихожей, увидев свет на кухне. Она надеялась, что он спит. Она хотела незаметно проскользнуть в ванную, смыть с себя всю эту грязь, и только потом, возможно, поговорить. Но он не спал. Он ждал ее.— Мам? Это ты? — раздался его голос из кухни. Спокойный, даже слишком спокойный.Наталья вздрогнула. Она не могла ответить. Горло сжал спазм.

Иван поднялся из-за стола и вышел в коридор. Он замер, увидев ее. Зрелище было даже лучше, чем на фотографиях. Его мать стояла, вжавшись в стену прихожей, словно загнанный зверь. Ее плащ был в грязи и сырых листьях. Брюки расстегнуты и едва держались на бедрах. Лицо опухло от слез, тушь размазана черными дорожками по щекам, на разбитой губе запеклась кровь. Волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, свисали грязными, спутанными прядями.Но больше всего его взгляд приковало то, что было ниже. На внутренней стороне ее бедер, прямо на светлой ткани брюк, расплывались темные, влажные пятна. Пятна, происхождение которых он знал слишком хорошо.— Мам... — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. Только жадное, голодное любопытство. — Что с тобой случилось?

Наталья вздрогнула от его голоса. Она не могла поднять на него глаза. Стыд и унижение жгли ее изнутри сильнее, чем физическая боль. Она прижимала к груди сумочку, словно та могла ее защитить.— Ничего, Ванечка... — прошептала она дрожащим, срывающимся голосом. — Я... я упала. В лесу. Там темно, я споткнулась...Она попыталась сделать шаг в сторону ванной, но пошатнулась и схватилась за стену, чтобы не упасть. Ее ноги все еще дрожали, а между ними все саднило и текло.— Я просто пойду в душ, — пробормотала она, все еще не глядя на сына. — Не жди меня, ложись спать...Но Иван не двигался с места, преграждая ей путь. Его глаза жадно скользили по ее телу, по грязной одежде, по пятнам на брюках. Он видел ее ложь насквозь, и это наполняло его странным, извращенным чувством власти.

— Упала? — медленно переспросил Иван, делая шаг к ней. Его голос был тихим, но в нем слышалась странная, пугающая интонация. — В лесу? И поэтому у тебя брюки расстегнуты? И поэтому ты хромаешь?Наталья замерла, вжав голову в плечи. Она чувствовала на себе его взгляд — липкий, изучающий, совсем не похожий на взгляд обеспокоенного сына. Ей стало холодно.— Да, я... я зацепилась за ветку, — прошептала она, понимая, насколько жалко звучит ее ложь. — Пусти меня, Ваня. Мне нужно в душ.Но Иван не двигался. Он стоял в полумраке коридора, и его глаза блестели в свете лампы с кухни. Он медленно достал из кармана свой телефон и повернул экран к матери.— А это тоже от ветки? — спросил он, показывая ей одну из тех фотографий.

Наталья подняла глаза на экран, и мир вокруг нее рухнул. Она увидела себя. Свои раздвинутые ноги, свою волосатую, окровавленную пизду, в которую входит чужой член. Свой заплаканный, перекошенный рот. Свою отвисшую грудь в грязных руках насильника.Из ее горла вырвался сдавленный, животный вопль. Она зажала рот рукой, пытаясь заглушить этот звук, и отшатнулась от сына, вжимаясь спиной во входную дверь. Ее лицо исказилось от ужаса и стыда. Она хотела провалиться сквозь землю, исчезнуть, умереть на месте.— Откуда... откуда это у тебя? — прохрипела она, дрожа всем телом. Слезы снова хлынули из ее глаз. — Не смотри! Не смотри на это, умоляю!Она попыталась выхватить у него телефон, но Иван легко отвел руку в сторону, продолжая разглядывать фотографию.

— Мне прислали, — спокойно ответил Иван, убирая телефон обратно в карман. Его голос был ровным, почти равнодушным. — Какие-то мужики. Сказали, чтобы я посмотрел, как мою маму дерут в лесу.Наталья сползла по двери вниз, на пол. Ее ноги больше не держали. Она сидела в коридоре, грязная, избитая, униженная, и рыдала, закрыв лицо руками. Ее плечи тряслись от истерики.— Прости меня... прости... — всхлипывала она, не в силах больше сдерживаться. — Они напали на меня... их было двое... я не могла... я не хотела...Иван смотрел на нее сверху вниз. Его мать, взрослая женщина, сейчас была похожа на жалкого, сломленного ребенка. И это зрелище возбуждало его до дрожи. Он присел перед ней на корточки и протянул руку, убирая прядь грязных волос с ее заплаканного лица.

— Расскажи мне, — прошептал он, и его голос был вкрадчивым, почти ласковым, но с металлическими нотками, от которых у Натальи по спине побежали мурашки. — Расскажи мне все. В подробностях. Что они с тобой сделали?Наталья подняла на него заплаканные, красные глаза. Она не узнавала своего сына. В его взгляде не было ни жалости, ни ужаса, ни гнева. Только жадное, темное любопытство, которое пугало ее сильнее, чем тот лес и те двое насильников.— Зачем тебе это? — прошептала она, дрожа. — Пожалуйста, Ваня, не надо... Дай мне пойти в душ... Я хочу забыть это...— А я хочу знать, — отрезал он, и его пальцы сжали ее подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты моя мать. Я имею право знать, что с тобой сделали. Рассказывай. С самого начала. Как они на тебя напали?

Наталья всхлипнула, пытаясь отвернуться, но его хватка была крепкой. Она чувствовала его дыхание на своем лице, видела его расширенные зрачки, и где-то в глубине души понимала, что происходит что-то неправильное, что-то чудовищное. Но она была слишком сломлена, слишком раздавлена, чтобы сопротивляться.— Я... я шла через лес... — начала она сбивчивым, дрожащим шепотом, все еще надеясь, что если она расскажет, он отстанет и даст ей уйти. — Купила пиво... хотела срезать путь... А они... их было двое... Один толкнул меня, я упала...Она замолчала, захлебываясь слезами. Воспоминания нахлынули с новой силой. Грубые руки, сжимающие ее плечи. Грязные пальцы, затыкающие рот. Холодная земля под спиной.— Продолжай, — потребовал Иван, не ослабляя хватки. Его глаза горели. — Что они сделали потом? Они раздели тебя?

Наталья зажмурилась, пытаясь отгородиться от его требовательного взгляда, от этого допроса, который был хуже самого изнасилования. Но его пальцы на ее подбородке сжались сильнее, причиняя боль.— Да... — выдохнула она, сдаваясь. — Они... они сорвали с меня брюки. И трусы. Порвали их. Тот, что был выше... он раздвинул мне ноги...Ее голос прервался, перешел в сдавленный всхлип. Она снова видела перед собой их лица, чувствовала их руки на своем теле, их пальцы внутри себя.— Он трогал меня там... — прошептала она, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплевывала осколки стекла. — Сказал... сказал, что у меня волосатая пизда... и что меня давно никто не драл...Иван слушал, затаив дыхание. Его член снова начал твердеть, упираясь в ткань штанов. Слова матери, ее униженный, сломленный голос, ее грязные подробности — все это действовало на него сильнее любой порнографии.

— А потом? — прошептал он, почти касаясь губами ее уха. Его дыхание было горячим и частым. — Что было потом? Они тебя трахнули? Оба?Наталья вздрогнула от этого грубого слова, произнесенного ее собственным сыном. Она попыталась отстраниться, но Иван держал крепко. Его пальцы на ее подбородке не давали отвернуться.— Да... — выдохнула она, и из ее глаз снова потекли слезы. — Сначала один... тот, что коренастый... он заставил меня... он засунул свой член мне в рот... я давилась, меня тошнило... а второй... второй был сзади...Она замолчала, судорожно глотая воздух. Ее трясло от унижения и стыда, но в то же время она чувствовала странное, болезненное облегчение, выплескивая из себя эту грязь.

— Он вошел в меня... — прошептала Наталья, и ее голос дрогнул. — Сзади... без подготовки... было так больно... я кричала, но первый затыкал мне рот своим членом...Иван слушал, не перебивая. Его дыхание стало тяжелым, глаза потемнели от возбуждения. Он представлял все это в мельчайших деталях — как его мать стоит на четвереньках в грязи, как ее волосатая пизда насаживается на чужой член, как она давится и плачет.— Он кончил в тебя? — спросил он хриплым шепотом. — Тот, что был сзади?Наталья всхлипнула и кивнула, не в силах произнести это вслух.— Отвечай, — потребовал Иван, снова сжимая ее подбородок. — Словами.

— Да! — выкрикнула она, срываясь на истеричный визг. — Да, он кончил в меня! Оба кончили! Один в рот, второй туда... Они заполнили меня своей спермой, они унизили меня, растоптали, использовали как грязную тряпку! Ты доволен?! Ты это хотел услышать?!Она разрыдалась, уже не сдерживаясь, в голос, по-бабьи завывая и раскачиваясь из стороны в сторону. Ее тело сотрясалось от рыданий, из носа текло, разбитая губа снова начала кровоточить, смешиваясь со слезами и слюной. Она была жалкой, сломленной, уничтоженной.Иван отпустил ее подбородок и медленно выпрямился, глядя на нее сверху вниз.

В его штанах образовалась заметная выпуклость. Он даже не пытался ее скрыть. Его возбуждение было очевидным, почти осязаемым в тишине прихожей, нарушаемой только всхлипами матери.— Да, — тихо сказал он, и его голос был низким, гортанным, полным животного голода. — Именно это я и хотел услышать.Наталья подняла на него заплаканные глаза и замерла. Она увидела его лицо — раскрасневшееся, с расширенными зрачками и влажными, приоткрытыми губами. Она увидела его пах, где под тканью штанов явственно проступали очертания твердого, напряженного члена. И до нее, наконец, дошел весь ужас ситуации.— Ваня... — прошептала она, и ее голос дрогнул от новой волны страха. — Что с тобой?.. Почему ты...

— Что я? — перебил он, делая шаг к ней. Его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Что я, мама? Возбужден? Да. Очень. Я мечтал об этом. Мечтал увидеть тебя такой. Грязной. Униженной. Использованной.Он присел перед ней на корточки снова, оказавшись с ней лицом к лицу. Его глаза горели.— Ты думаешь, я нормальный сын? — прошептал он, обдавая ее лицо горячим дыханием. — Я дрочил на твои трусы, мама. На те самые, в которых тебя сегодня трахали. Я кончал на твою зубную щетку. Я представлял, как тебя насилуют, каждый раз, когда ты уходила на работу. И вот это случилось. Моя мечта сбылась.

Наталья смотрела на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Ее губы дрожали, она не могла вымолвить ни слова. Сын, ее Ванечка, ее мальчик, которого она растила одна, отказывая себе во всем, говорил ей эти чудовищные вещи. Мир перевернулся.— Ты... ты больной... — прошептала она, отшатываясь от него и вжимаясь спиной в дверь. — Ты ненормальный...— Возможно, — спокойно согласился Иван, не сводя с нее жадного взгляда. — Но это не меня сейчас трахали в лесу, как последнюю шлюху. Это не из меня вытекает чужая сперма.Он протянул руку и коснулся темного влажного пятна на ее брюках, прямо между ног.

Наталья дернулась, как от удара током, когда его пальцы коснулись влажной ткани между ее ног. Она попыталась сдвинуть колени, оттолкнуть его руку, но сил не было. Она лишь беспомощно всхлипнула, глядя на сына с ужасом и непониманием.— Не трогай меня... — прошептала она, дрожа. — Пожалуйста, Ванечка... не надо...Иван убрал руку, но лишь для того, чтобы поднести пальцы к лицу. Он рассматривал их в тусклом свете прихожей — влажные, с едва заметным розоватым оттенком. Кровь и сперма. Кровь его матери и сперма насильников.

— Знаешь, мам, — тихо сказал он, не сводя глаз со своих пальцев, — когда мне прислали эти фото... я не разозлился. Не испугался. Я возбудился. Так сильно, как никогда в жизни.Наталья замерла, перестав дышать. Ее глаза расширились от ужаса и непонимания.— Я смотрел на тебя, — продолжал Иван, и его голос был низким, интимным, словно он признавался в любви, — на твое заплаканное лицо, на твою грудь, на твою волосатую пизду с чужим членом внутри... и я дрочил. Прямо здесь, на кухне. Я кончил на экран телефона, заляпал твое лицо своей спермой.Он наконец поднял на нее глаза, и в них горел темный, извращенный огонь.

— Я представлял, как они тебя трахают, — прошептал он, почти касаясь губами ее уха. — Как тот, коренастый, засовывает член тебе в рот, а ты давишься и плачешь. Как второй раздвигает твои ноги и входит в тебя сзади, грубо, без подготовки. Я представлял, как тебе больно, как ты кричишь, как они кончают в тебя...Он замолчал, переводя дыхание. Его грудь тяжело вздымалась, а в штанах снова начинало твердеть.— Я кончил так сильно, как никогда в жизни, — признался он, и в его голосе слышалось почти благоговение. — Твои фотографии, мама, — это лучшее порно, которое я видел.

Наталья слушала его, и ее лицо становилось все бледнее. Ее трясло, как в лихорадке. Она смотрела на своего сына и не узнавала его. Это был не ее Ванечка, не тот мальчик, которого она растила, кормила, за которого переживала. Это был чужой, страшный человек с глазами хищника.— Зачем ты мне это говоришь?.. — прошептала она, и ее голос сорвался. — Зачем ты мучаешь меня? Мне и так больно... меня изнасиловали... унизили... а ты...Она не договорила, захлебнувшись слезами. Она закрыла лицо руками и зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Ее грязные, спутанные волосы упали на лицо, плечи тряслись от истерики.— Я твоя мать... — всхлипывала она сквозь рыдания.

— Ты моя мать, — повторил Иван задумчиво, словно пробуя эти слова на вкус. — Да. Именно поэтому это так возбуждает. Запретное. Грязное. То, чего быть не должно.Он медленно поднялся на ноги и посмотрел на нее сверху вниз. Она сидела на полу, грязная, избитая, рыдающая, и от этого зрелища его член снова полностью встал, натягивая ткань штанов. Он не пытался это скрыть. Наоборот, он хотел, чтобы она видела.— Я не мучаю тебя, мам, — сказал он почти ласково. — Я делюсь с тобой. Ты рассказала мне, что с тобой сделали. А я рассказываю тебе, что я чувствую. Мы же семья. Мы должны быть честны друг с другом.

Наталья подняла на него заплаканные глаза и увидела этот бугор в его штанах. Увидела, с каким голодом он смотрит на нее, на ее грязную одежду, на пятна на брюках, на разбитую губу. И до нее окончательно дошло — ее сын не просто возбужден. Он наслаждается. Ее боль, ее унижение, ее позор — это то, о чем он мечтал.— Ты чудовище... — прошептала она, и в ее голосе не было злости, только бесконечная, опустошающая усталость. — Я родила чудовище...Иван лишь пожал плечами, не сводя с нее глаз.— Может быть, — согласился он. — Но это ничего не меняет. Ты все еще моя мать. А я все еще твой сын.

— А теперь иди в душ, мам, — сказал он, отступая на шаг и давая ей проход. Его голос звучал почти заботливо, но глаза оставались голодными. — Ты грязная. Вся в их сперме и своей крови. Приведи себя в порядок. А потом мы поговорим. Спокойно. Как взрослые люди.Наталья медленно, с трудом поднялась на ноги, держась за стену. Ее все еще трясло, ноги подкашивались. Она не смотрела на сына, не могла. Просто прошла мимо него, шаркая, как старуха, и скрылась за дверью ванной.Иван проводил ее взглядом. Он слышал, как щелкнул замок, как зашумела вода. Он знал, что она стоит там, под горячими струями, пытаясь смыть с себя этот вечер.

Он подошел к двери ванной и прислонился к косяку, прислушиваясь к звукам льющейся воды. Сквозь шум душа он слышал ее приглушенные рыдания. Она плакала там, в одиночестве, думая, что ее никто не слышит.Иван закрыл глаза и представил, как вода стекает по ее голому телу. По отвисшей груди с темными сосками, которые он видел мельком, когда она забывала запереть дверь. По плоскому животу, по бедрам, между которыми все еще сочится чужая сперма. По ее волосатой пизде, которую сегодня трахали двое незнакомых мужиков.Он медленно расстегнул штаны и снова взял в руку свой напряженный член. Он был все еще влажным после недавнего оргазма, но уже снова твердым как камень.

Иван начал медленно водить рукой по стволу, прислушиваясь к звукам из ванной. Вода все шумела, мать всхлипывала. Он представлял, как она стоит там, под струями, и смывает с себя грязь, сперму и кровь. Представлял, как вода стекает по ее волосатой пизде, по внутренней стороне бедер, по тем самым местам, где только что были чужие члены.Он вспомнил фотографии. Ее заплаканное лицо. Ее раздвинутые ноги. Чужой член внутри нее. И он снова кончил — на этот раз прямо на дверь ванной, за которой его мать пыталась отмыться от своего позора. Густая, белая сперма потекла по деревянной поверхности, а Иван, тяжело дыша, прислонился лбом к косяку.

Он убрал руку, вытер ее о штаны и, тяжело дыша, отстранился от двери. На деревянной поверхности остался липкий, белесый след. Иван посмотрел на него с мрачным удовлетворением, а затем перевел взгляд на запертую дверь. Вода все еще шумела, но рыдания стали тише. Она успокаивалась. Или просто выбилась из сил.Он знал, что этот вечер изменил всё. Границы были стерты. Его мать больше никогда не сможет смотреть на него как на невинного сына. А он больше не сможет притворяться, что не хочет ее. Это было только начало. И он уже знал, чем всё закончится. Но сегодня он даст ей передышку. Завтра будет новый день.