Солнечный свет, пробивавшийся сквозь дешевые жалюзи, безжалостно резал опухшие от слез глаза. Наталья лежала в своей постели, уставившись в потолок, и мечтала только об одном — не просыпаться. Все ее тело болело, между ног саднило, а на душе было так мерзко, словно ее вываляли в дерьме. Вчерашний вечер всплывал в памяти урывками: лес, боль, унижение, и самое страшное — глаза ее сына, горящие животным возбуждением, когда она рассказывала ему о том, что с ней сделали.Она надеялась, что это был сон. Страшный, извращенный сон.

Но реальность обрушилась на нее, как только она вышла на кухню. Иван уже сидел за столом, пил кофе и листал что-то в телефоне. Выглядел он свежим, отдохнувшим, словно вчера ничего не произошло. Наталья замерла в дверях, не зная, что сказать. Может, он забыл? Может, он был пьян? Может, все обойдется?— Доброе утро, мам, — произнес Иван, не поднимая глаз от экрана. Его голос был спокойным, даже ласковым. — Как спалось?— Нормально... — прошептала она, проходя к плите. Она машинально включила чайник, достала яйца из холодильника. Руки дрожали. Она чувствовала его взгляд спиной.

— А мне вот не спалось, — продолжил Иван, откладывая телефон в сторону. — Я все думал о вчерашнем. О том, что ты мне рассказала. И о тех фотографиях.Наталья замерла, сжимая в руке яйцо так, что оно треснуло. Желток потек по пальцам, но она даже не заметила.— Ваня, пожалуйста... — прошептала она, не оборачиваясь. — Давай забудем об этом. Это было ужасно, я не хочу вспоминать...— А я хочу, — перебил он. — Садись. Нам надо поговорить.Его тон не терпел возражений. Наталья медленно вытерла руки полотенцем и села напротив сына, не поднимая глаз.

Иван откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на мать. Она сидела перед ним, сгорбившись, в старом халате, с синяком на скуле и запекшейся ранкой на разбитой губе. Волосы были кое-как собраны в хвост, под глазами залегли темные круги. Жалкая, сломленная, униженная. Идеальная.— Значит так, мам, — начал он спокойным, почти деловым тоном. — У меня на телефоне все фотографии. И скриншоты переписки. И я могу в любой момент разослать их кому угодно. Твоим подругам с работы. Соседям. В общий чат вашего ТЦ. Представляешь, какой будет скандал?Наталья подняла на него полные ужаса глаза. Ее губы задрожали.— Ты не сделаешь этого...

— Сделаю, — отрезал Иван, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Если ты не будешь делать то, что я скажу. Это теперь наши новые правила, мам. Ты их примешь, и твой позор останется только между нами. Или не примешь, и тогда о нем узнают все.Наталья смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Это был не ее сын. Это был шантажист, хладнокровный и безжалостный, который держал в руках ее жизнь, ее репутацию, ее будущее.— Правило первое, — продолжил Иван, наслаждаясь ее ужасом. — Никакого белья дома. Трусы, лифчик — все это ты носишь только на работе. Дома ты ходишь без них. Я хочу видеть твое тело. То самое, которое вчера трахали в лесу.

Наталья побледнела как полотно. Ее пальцы, лежащие на столе, задрожали.— Ты... ты не можешь... — прошептала она, заикаясь. — Я твоя мать...— Именно поэтому, — перебил он с ухмылкой. — Именно поэтому мне это и нужно. Ты моя мать, и я хочу видеть то, что вчера видели те двое. Хочу знать, что у тебя под халатом. Хочу смотреть на твою волосатую пизду, которую они трахали, и знать, что ты не можешь мне отказать.Он сделал глоток кофе, не сводя с нее глаз.— Правило второе. Ты не запираешь дверь в ванную. И в туалет. Я хочу иметь доступ всегда.

Наталья сидела, окаменев. Ее лицо стало серым, как старая газета. Она открыла рот, чтобы возразить, но не смогла выдавить ни звука. Ее сын, ее Ванечка, говорил с ней как с вещью. Как с игрушкой, которую можно использовать по своему усмотрению.— Правило третье, — продолжал Иван, явно наслаждаясь ее шоком. — Ты отвечаешь на все мои вопросы. Честно. В подробностях. Я хочу знать о вчерашнем все. Какие у них были члены. Какой на вкус. Что ты чувствовала, когда они в тебя кончали. Ты ничего не скроешь от меня. Поняла?Он наклонился вперед, опираясь локтями на стол, и заглянул ей в глаза.— А теперь первый вопрос. Тебе было больно? Когда тот, второй, вошел в тебя сзади?

Наталья вздрогнула, как от пощечины. Она смотрела на сына, и в ее глазах стояли слезы. Унижение, которое она испытывала сейчас, было почти таким же сильным, как вчера в лесу. Может, даже сильнее. Потому что там были чужие, незнакомые мужчины. А здесь — ее собственная плоть и кровь.— Пожалуйста, Ваня... — прошептала она, и ее голос сорвался. — Не заставляй меня...— Я не заставляю, — пожал плечами Иван, снова беря в руки телефон. — У тебя есть выбор. Ты можешь не отвечать. А я могу прямо сейчас отправить пару фотографий твоей подруге Таньке. Помнишь ее? Вы вместе работаете. Интересно, что она скажет, когда увидит, как тебя насилуют в лесу?Его палец завис над экраном.

— Да! — выкрикнула Наталья, срываясь на истеричный всхлип. Слезы брызнули из ее глаз. — Да, мне было больно! Очень больно! Он вошел в меня без подготовки, я была сухая, он просто разорвал меня изнутри! Ты доволен?!Она закрыла лицо руками и зарыдала, раскачиваясь на стуле. Ее плечи тряслись, из груди вырывались сдавленные, животные звуки.Иван отложил телефон и с удовлетворением посмотрел на мать. Она сломалась. Она ответила. Первый шаг был сделан.— Вот видишь, — сказал он почти ласково. — Это было не так уж трудно. А теперь расскажи мне подробнее. Как именно он входил? Медленно? Или сразу, одним толчком?

Наталья всхлипнула, вытирая слезы дрожащей рукой. Она не могла поверить, что сидит на кухне собственной квартиры и рассказывает сыну такие подробности. Но выбора у нее не было. Телефон в его руке был страшнее, чем тот лес и те двое насильников.— Сразу... — прошептала она, глядя в стол. — Одним толчком. До упора. Я закричала, но первый затыкал мне рот...— Чем затыкал? — уточнил Иван, и его глаза блестели.— Своим членом, — выдавила Наталья, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Он был толстый... короткий, но толстый... я давилась...

Иван слушал, затаив дыхание. Его член уже вовсю упирался в ширинку, но он не спешил. Он хотел растянуть этот момент, насладиться каждой деталью.— А второй? — спросил он, чуть подавшись вперед. — Тот, что был сзади. Какой у него был член?Наталья всхлипнула, утирая нос рукавом халата. Она уже не сопротивлялась. Сопротивление было сломлено.— Длинный... тонкий... с синими венами... — прошептала она, не поднимая глаз. — Он был холодный... когда он вошел в меня, я почувствовала каждую вену...— Ты кончила? — внезапно спросил Иван, и его голос стал ниже, интимнее. — Хоть раз? От них?

Наталья резко вскинула голову, и в ее заплаканных глазах мелькнуло что-то похожее на возмущение.— Нет! — выкрикнула она с неожиданной силой. — Как ты можешь такое спрашивать?! Они насиловали меня! Мне было больно и страшно! Я не кончала!Иван удовлетворенно кивнул, принимая ответ.— Хорошо, — сказал он спокойно. — А теперь иди в свою комнату, сними трусы и принеси их мне. Правило первое вступает в силу прямо сейчас. Дома ты без белья.

Наталья замерла, глядя на него с ужасом и недоверием. Она надеялась, что это просто слова, просто угрозы. Но он был серьезен. Его глаза смотрели на нее холодно и требовательно.— Ваня... — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Пожалуйста... не сейчас... дай мне время...— Время? — переспросил Иван, и его брови поползли вверх. — Время на что? Привыкнуть? Ты быстро привыкнешь, мам. А теперь иди. Или мне самому их с тебя снять?Он начал подниматься из-за стола, и Наталья, вскрикнув, отшатнулась.— Нет! Не надо! Я сама! — выпалила она, вскакивая со стула. — Я... я сейчас...

Она выбежала из кухни, чуть не споткнувшись о порог. Иван проводил ее взглядом и медленно опустился обратно на стул. Он слышал, как скрипнула дверь ее спальни, как она всхлипывает там, за стеной. Он знал, что она сейчас делает. Стягивает с себя трусы, которые надела утром, надеясь, что жизнь вернется в нормальное русло. Наивная.Прошло несколько минут. Наталья вернулась на кухню. Ее лицо было пунцовым от стыда, глаза опущены в пол. В дрожащей руке она сжимала комок черной ткани — те самые кружевные трусы, которые вчера были на ней в лесу. Она успела застирать их ночью, но на ластовице все еще виднелось слабое розоватое пятно.— Вот...

Иван протянул руку и взял у нее трусы. Он поднес их к лицу, рассматривая, а затем без всякого стеснения прижал к носу и глубоко вдохнул. Наталья смотрела на это с ужасом и отвращением, но ничего не говорила.— Пахнет порошком, — прокомментировал он, опуская трусы на стол. — Но это ничего. Со временем я научу тебя не стирать их сразу. Я хочу чувствовать твой запах. А теперь, раз уж ты их сняла, покажи мне.— Что... что показать? — пролепетала Наталья, хотя уже догадывалась.— То, что под халатом, — спокойно ответил Иван. — Подними подол. Я хочу видеть твою пизду. Ту самую, которую вчера трахали.

Наталья замерла, вцепившись пальцами в края старого махрового халата. Ее костяшки побелели. Она стояла посреди кухни, босая, с опухшим от слез лицом, и не могла заставить себя сделать это. Поднять подол перед собственным сыном. Показать ему то, что он требовал увидеть.— Ваня... — прошептала она, и ее голос был похож на писк. — Я не могу... Это неправильно...— Неправильно? — переспросил Иван, откидываясь на спинку стула. Он взял телефон и демонстративно открыл галерею. — А это правильно? Твои фотографии у меня в телефоне? То, как тебя трахают двое мужиков в лесу? Это правильно?

Наталья всхлипнула, и ее плечи поникли. Он был прав. В этом чудовищном, перевернутом мире, в котором она оказалась, все было неправильно. И ее скромность уже ничего не значила. Ее уже изнасиловали, сфотографировали, унизили. Что еще один взгляд? Даже если это взгляд ее сына.Дрожащими руками она взялась за края халата и медленно, мучительно медленно, подняла подол до пояса. Под халатом ничего не было. Ее бледные, полноватые бедра, плоский живот с растяжками после давних родов, и между ног — густые, черные заросли, которые она давно не стригла и не брила. Та самая волосатая пизда, которую вчера насиловали двое незнакомцев, а теперь разглядывал собственный сын.

Иван замер, впитывая взглядом открывшуюся картину. Его зрачки расширились, дыхание стало глубже. Он смотрел на густые черные завитки, на бледную кожу внутренней стороны бедер, на которой еще виднелись синяки от чужих пальцев.— Раздвинь ноги, — скомандовал он тихо, но властно. — Шире. Я хочу видеть все.Наталья тихо заскулила, но подчинилась. Она расставила ноги на ширину плеч, все еще удерживая подол халата задранным. Теперь ему было видно больше — темные, набухшие половые губы, выглядывающие из густой шерсти, вход во влагалище, все еще воспаленный и припухший после вчерашнего.— Красота, — выдохнул Иван, не в силах оторвать взгляд. — Именно такой я ее и представлял.

Он медленно поднялся со стула и подошел к ней вплотную. Наталья стояла, не шевелясь, все еще удерживая халат задранным. Ее глаза были закрыты, по щекам текли слезы. Она чувствовала его дыхание на своем лице, чувствовала жар, исходящий от его тела.— А теперь, — прошептал Иван, почти касаясь губами ее уха, — расскажи мне еще раз. В подробностях. Как они тебя трахали. Но теперь, когда ты рассказываешь, ты будешь трогать себя там. Показывать, куда именно они входили. Я хочу видеть все своими глазами.

Наталья распахнула глаза и уставилась на него с выражением чистого, незамутненного ужаса. Ее руки, удерживающие подол халата, затряслись.— Нет... — прошептала она, мотая головой. — Нет, Ваня, пожалуйста... Я не могу... Не заставляй меня трогать себя... перед тобой...— Можешь, — отрезал Иван, и его голос стал жестким, как сталь. Он снова поднял телефон, показывая ей экран с ее собственным изображением. — Ты уже делала вещи и похуже. Вчера ты стояла на четвереньках в лесу, пока двое мужиков кончали в тебя. А это всего лишь показать пальцем. Ну же, мам. Где именно был его член? Покажи мне.

Наталья всхлипнула, понимая, что выхода нет. Ее рука, дрожа, опустилась вниз, к густым черным зарослям. Пальцы неуверенно раздвинули жесткие завитки, обнажая воспаленную, все еще припухшую плоть.— Вот здесь... — прошептала она, и ее голос сорвался. — Он вошел сюда... сзади... я стояла на четвереньках...Ее указательный палец скользнул ниже, касаясь входа во влагалище. Она вздрогнула от собственного прикосновения — там все еще саднило и болело.— Глубже, — потребовал Иван, не сводя глаз с ее пальцев. — Покажи, как глубоко он входил. Я хочу видеть.Наталья зажмурилась и медленно, превозмогая стыд и боль, ввела палец внутрь себя.

Ее палец скользнул внутрь, и она тихо вскрикнула — там все еще было сухо и болезненно после вчерашнего. Но Иван не отводил взгляда, и она, давясь рыданиями, продолжала.— Вот так... — прошептала она, двигая пальцем внутри себя. — Он входил до упора... я чувствовала его яйца на своих бедрах...Иван тяжело дышал, глядя, как палец матери исчезает в ее волосатой пизде. Он расстегнул ширинку и вытащил свой напряженный член, начиная медленно водить по нему рукой.— Продолжай, — прохрипел он. — Рассказывай дальше. Что ты чувствовала? Как он двигался?

Наталья не видела, что он делает — ее глаза были крепко зажаты, а по щекам текли слезы. Но она слышала этот влажный, ритмичный звук. Звук, который не могла спутать ни с чем. Ее сын мастурбировал, глядя на нее.— Он двигался быстро... — прошептала она, продолжая водить пальцем внутри себя. — Сначала быстро, потом медленнее... он наклонялся ко мне, кусал шею... его руки были на моих бедрах... вот здесь...Она положила свободную руку на свой бок, показывая, где именно были синяки от чужих пальцев. Ее движения стали более ритмичными, почти механическими, словно она отключилась от реальности и просто выполняла приказ.— А потом он кончил... — выдохнула она. — Я почувствовала, как его сперма заполняет меня... горячая... густая...

Иван застонал, ускоряя движения руки. Его глаза были прикованы к пальцу матери, который все еще двигался внутри ее волосатой, воспаленной пизды. Он представлял, что это не ее палец, а его член. Представлял, как входит в нее, как она плачет и умоляет остановиться, как он кончает глубоко внутрь.— Сколько раз ты кончил вчера на мои фото? — внезапно спросила Наталья, и ее голос прозвучал глухо, безжизненно. Она все еще не открывала глаз, но ее палец замер внутри. — Ты сказал, что кончил. Сколько раз?Иван ухмыльнулся, не сбавляя темпа.— Два, — ответил он хрипло. — Один раз, когда увидел фотки. Второй — у двери ванной, пока ты мылась. Я слышал, как ты плачешь, и это было... идеально.

Наталья наконец открыла глаза и посмотрела на него. В ее взгляде больше не было ни ужаса, ни мольбы. Только пустота. Бесконечная, глухая пустота, какая бывает у людей, прошедших через ад и потерявших там все, включая себя.— Ты кончишь и сейчас, — сказала она тихо, почти безэмоционально. — Глядя на то, как твоя мать трогает себя перед тобой. Ты кончишь, глядя на мою пизду, которую вчера трахали чужие мужики. Потому что ты такой же, как они. Хуже, чем они. Они хотя бы были чужими. А ты — мой сын.Ее слова, полные горечи и презрения, странным образом подействовали на Ивана как афродизиак. Он застонал громче, его рука двигалась все быстрее.

— Да... — простонал Иван, и его рука задвигалась быстрее по напряженному, блестящему от смазки члену. — Ты прав, мам. Я хуже. Гораздо хуже. И знаешь, почему?Он сделал паузу, тяжело дыша, но не прекращая движений. Наталья стояла перед ним с задранным халатом, с пальцем, все еще замершим внутри ее воспаленной плоти, и смотрела на него пустыми, мертвыми глазами.— Я делал это годами, — продолжил Иван, и его голос был полон извращенной гордости. — Каждый раз, когда ты уходила на работу, я шел в твою комнату. Открывал ящик с бельем.

— Я перебирал твои трусы, мам, — продолжал Иван, его голос стал низким и интимным, а рука ритмично скользила по члену. — Все эти черные, белые, кружевные, хлопковые... Я знаю их все на ощупь. Я брал те, что ты носила накануне, и прижимал к лицу. Вдыхал твой запах. Твой кисловатый, женский запах, который оставался на ластовице. И дрочил. Представлял, как ты лежишь подо мной, как я раздвигаю твои ноги...Наталья слушала, не шевелясь. Ее палец все еще был внутри, но она уже забыла о нем. Она смотрела на сына и видела перед собой незнакомца. Человека, которого она, оказывается, совсем не знала.

— А потом я кончал, — продолжал Иван, ускоряя движения руки. Его дыхание стало прерывистым, на лбу выступила испарина. — Прямо на твои трусы. На ластовицу. Густо, много... А потом аккуратно размазывал пальцем, тонким слоем, чтобы ты не заметила. И ты надевала их, мам. Ты ходила на работу в трусах, пропитанных спермой собственного сына. И не знала об этом.Наталья тихо всхлипнула, но не отвела взгляда. Ее глаза, полные боли и опустошения, смотрели на него, а он все говорил и говорил, словно прорвало какую-то давно гниющую плотину.— Я кончал на твои лифчики, — признался он, и его голос дрожал от возбуждения. — На чашечки, которые касались твоих сосков.

— Я представлял, как твои сиськи трутся о ткань, пропитанную моей спермой, — продолжал Иван, его голос срывался на хрип. — Ты носила эти лифчики, мам. Весь день. Моя сперма была на твоих сосках, а ты даже не догадывалась.Он перевел дыхание, не сбавляя темпа. Его рука двигалась быстро, с влажным, хлюпающим звуком.— А зубная щетка? — он усмехнулся, глядя в ее расширенные от ужаса глаза. — Каждое утро ты чистила зубы щеткой, на которую я кончал. Я делал это по вечерам, когда ты уже спала. Приходил в ванную, брал твою щетку и натирал щетину своей спермой. Тонким слоем, чтобы было незаметно.

— А утром ты брала эту щетку в рот, — прошептал Иван, и его глаза горели безумным, лихорадочным огнем. — Ты терла ею зубы, десны, язык... Моя сперма была у тебя во рту, мам. Ты глотала ее, сама того не зная. Каждое гребаное утро.Наталья зажала рот свободной рукой, пытаясь подавить рвотный позыв. Ее начало тошнить от услышанного. Все эти годы... все эти годы ее сын делал это с ней, а она ничего не замечала.— Но и это еще не все, — продолжил Иван, наслаждаясь ее реакцией. — Я добавлял ее тебе в еду. В суп, в чай, в котлеты. Совсем немного, пару капель. Ты ела и не знала, что поглощаешь сперму собственного сына.

Наталья выдернула палец из себя и отшатнулась, прижимаясь спиной к кухонному шкафу. Ее лицо было белым как мел, губы дрожали. Халат упал, снова прикрывая ее наготу, но ей было все равно.— Ты... ты больной... — прошептала она, и ее голос был полон отвращения и ужаса. — Ты психически больной...— Возможно, — согласился Иван, не прекращая мастурбировать. — Но это еще не все, мам. Самое интересное — порно. Знаешь, какое порно я смотрел? С изнасилованиями. Жесткими, грязными, реалистичными. Где женщин насилуют в лесу, в подворотнях, в машинах. Где они плачут и умоляют остановиться. И знаешь, кого я представлял на их месте?

— Тебя, мам, — выдохнул Иван, и его рука задвигалась еще быстрее. — Каждый раз, когда на экране какую-то шлюху насиловали в грязи, я представлял, что это ты. Что это твои ноги раздвигают, твою волосатую пизду трахают, твое лицо перекошено от боли и унижения. Я представлял, как ты кричишь, как плачешь, как умоляешь их остановиться. И я кончал, мам. Кончал так сильно, что сперма долетала до потолка.Он говорил это с такой страстью, с таким животным возбуждением, что Наталья почувствовала, как к горлу подступает желчь.

— А вчера... — Иван почти задыхался, его голос срывался на шепот, полный благоговения. — Вчера моя мечта сбылась. Тебя реально изнасиловали. В лесу. Как в том порно, которое я смотрел. И мне прислали фотографии. Доказательства. Я увидел твою пизду с чужим членом внутри. Увидел твои слезы. Твою кровь. И это было в тысячу раз лучше, чем любое порно.Он замолчал, тяжело дыша. Его рука двигалась все быстрее, член покраснел и раздулся, готовый вот-вот взорваться.— Сейчас я кончу, мам, — прохрипел он, глядя ей прямо в глаза. — Кончу, глядя на тебя. На ту самую пизду, которую вчера трахали. Покажи мне ее снова. Подними халат.

— Подними халат, — повторил Иван, его голос дрожал от приближающегося оргазма. — И не только подол. Я хочу видеть твои сиськи. Те самые, отвисшие, которые ты прячешь в лифчик. Покажи мне их. Сейчас же.Наталья всхлипнула, но выбора не было. Она знала: если она откажется, он снова возьмется за телефон. И тогда ее позор увидят все — подруги, коллеги, соседи. Дрожащими руками она взялась за пояс халата и развязала узел. Ткань распахнулась, открывая ее тело полностью.Ее грудь, размер 85B, отвисшая после родов и возраста, с темными, крупными сосками, беззащитно обнажилась перед жадным взглядом сына. Бледная кожа была покрыта мурашками — то ли от холода, то ли от стыда.

Иван застонал, увидев ее грудь. Отвисшую, мягкую, с темными ареолами и крупными сосками, которые сейчас напряглись от холода и стыда. На бледной коже виднелись синяки — следы вчерашних грубых пальцев насильников.— Красота... — выдохнул он, и его рука задвигалась еще быстрее. — Именно такие я и представлял. Возьми их в руки, мам. Подними. Покажи мне их как следует.Наталья, давясь рыданиями, подчинилась. Она поднесла дрожащие руки к своей груди и приподняла ее, предлагая сыну лучший обзор. Ее пальцы впились в мягкую плоть, сжимая и приподнимая отвисшие полушария.— Вот так... — прошептал Иван, не сводя с нее глаз. — Теперь раздвинь ноги.

Я хочу видеть все сразу. Твои сиськи и твою пизду. Одновременно.Наталья тихо заскулила, но подчинилась. Она расставила ноги, насколько позволял халат, все еще висящий на плечах. Одна рука осталась на груди, приподнимая и сжимая мягкую плоть, другая скользнула вниз, к густым черным зарослям, раздвигая их и открывая взгляду сына воспаленную, все еще припухшую после вчерашнего вульву.— Идеально, — выдохнул Иван, и его глаза жадно впитывали эту картину. — Моя мать. Голая. С раздвинутыми ногами. С сиськами в руках. После того, как ее трахнули двое мужиков в лесу. Это лучшее, что я видел в жизни.

— Я так рад, мам, — прошептал Иван, и его голос дрожал от подступающего оргазма. — Рад, что все так вышло. Что ты пошла через тот лес именно вчера. Что купила то пиво. Что те двое увидели тебя и решили изнасиловать. Если бы не они, я бы никогда не увидел тебя такой. Голой. Униженной. С раздвинутыми ногами и сиськами в руках. Передо мной.Его рука двигалась с бешеной скоростью, член покраснел и раздулся, вены на нем вздулись. Он смотрел на мать — на ее отвисшую грудь, которую она сжимала дрожащими пальцами, на ее волосатую пизду, все еще воспаленную после вчерашнего, на ее заплаканное, перекошенное от стыда лицо.

— И это только начало, мам, — выдохнул он, и его тело напряглось. — Только начало...С громким, животным стоном Иван кончил. Его член запульсировал в руке, выбрасывая густые, белые струи спермы. Первая попала прямо на живот матери, вторая — на ее бедро, третья стекла по его собственным пальцам. Он продолжал дрочить, выдавливая из себя последние капли, не сводя глаз с ее обнаженного тела.Наталья стояла, не шевелясь, чувствуя, как горячая, липкая жидкость стекает по ее коже. Ее лицо было пустым, лишенным каких-либо эмоций. Она смотрела на сына, который только что кончил на нее, и не чувствовала ничего. Только пустоту. Бесконечную, звенящую пустоту.

Иван, тяжело дыша, откинулся на спинку стула. Его член все еще подрагивал, опадая в руке. Он смотрел на мать — голую, униженную, покрытую его спермой — и на его лице расплывалась довольная, почти счастливая улыбка.— Я так рад, мам, — повторил он, вытирая руку о штаны. — Так рад, что все это случилось. Что те двое увидели тебя в лесу и решили трахнуть. Что они прислали мне те фото. Что теперь я могу видеть тебя голой. Могу дрочить при тебе. Могу кончать на тебя. И это только начало. Ты даже не представляешь, что я для тебя приготовил.Наталья медленно опустила руки. Халат соскользнул с плеч и упал на пол, оставляя ее полностью обнаженной.

Она стояла посреди кухни, голое, избитое тело покрыто синяками и его спермой. Слезы беззвучно текли по щекам. Она не пыталась прикрыться. Смысла уже не было. Ее сын видел все. Ее сын использовал ее. Ее сын только что кончил на нее, глядя в глаза.— Я устала, — прошептала она безжизненным голосом. — Можно мне теперь пойти в душ? Снова?Иван кивнул, все еще тяжело дыша.— Иди, мам. Приведи себя в порядок. Но помни — дверь не запирать. Правило номер два. И когда выйдешь — никакой одежды. Только халат. И без белья. Правило номер один. У нас теперь так будет всегда.