— Вы слишком молоды для семейного консультанта, — эта фраза стала моим любимым приветствием.

Обычно её произносил какой-нибудь заплывший жиром мужик средних лет или дама с выражением глубокого скепсиса на лице, едва завидев мои гладкие щеки и отсутствие седины. Они смотрели на меня как на студента, который решил поиграть в психолога, и в их глазах читалось явное пренебрежение.

Понятно, что такое отношение держалось до первого разговора.

Я не использовал свою силу сразу и грубо. Это было бы слишком заметно, слишком похоже на магический трюк. Вместо этого я вплетал её в ткань беседы, используя мягкие интонации и специфические паузы. Я смотрел им в глаза, и в этот момент «скептицизм» просто испарялся, уступая место странному доверию.

Разумеется, я не ограничивался простым внушением. В первую очередь я давал результат. Одно дело, когда тебе рассказывает знакомый о том, к какому «чудесному» консультанту он обратился, и как тот помог им снова услышать друг друга. Совсем другое — когда ты сам, своими глазами, видишь, как пара, которая еще вчера стояла на грани развода, кричала друг на друга в коридоре и обменивалась проклятиями, вдруг начинает мило ворковать.

И вот тут ты уже и сам поинтересуешься — «А каким, собственно, образом?».

Никаких чудес, конечно. Даже больше того, для достоверности меня периодически поругивали: «Слишком полагается на гипноз.», «Нет, ну всё-таки слишком молод...»

Но всё равно, от клиентов отбоя не было.

Вам, наверное, могло показаться что я какой-то женоненавистник. Отнюдь. Ну то есть может быть в чём-то и да, но точно не на работе.

Семейная пара Фёдоровых, чиновников среднего звена с трудом переносит друг друга дома. Пара индивидуальных занятий и мы узнаём, что жена старательно подавляет кинк на унижение, а муж — настолько заёбан работой, что бросил даже любовницу.

Всего один совестный сеанс и голенькая жена, краснея, подаёт мужу кофе по утрам. Мило, но тут пришлось в основном работать с мужем — Фёдорова о чём-то таком мечтала всегда.

Другая история — промышленник средней руки Козинский, постоянно фантазировавший о том как новая, молодая жена изменяет ему. Тут уж работать пришлось в основном с женой — платил-то муж. Но супруга быстро поняла чего от неё хотят: как я уже писал, измена для женщины скорее естественное поведение, которое они подавляют по тем или иным причинам. Уже через месяц она развлекалась с любовниками, муж дрочил на записи, а я получил очередную пару довольных моей работой клиентов.

Вообще, большинство решение большинства проблем в браке начинается с того, чтобы супруги поговорили максимально откровенно. Казалось бы просто, но люди очень редко это делают. И редко какая терапия может этого добиться. Я мог и делал это гарантировано.

И репутация росла с каждым днём.

— В первую очередь нам нужна абсолютная конфиденциальность, — господин Еремеев, владелец сети логистических центров, нервно постукивал пальцами по кожаному подлокотнику кресла. Его жена, статная женщина с лицом, напоминающим застывшую маску из фарфора, смотрела на меня с той самой смесью надежды и брезгливости, которую я привык видеть у людей, считающих себя «элитой».

Проблема была классической для их круга: бизнес требовал высокого покровительства, а конкретно — благосклонности заместителя министра. Единственным мостиком к этому человеку была их дочь, Анастасия. Проблема заключалась в том, что Настя училась в США и вернулась оттуда не только с дипломом, но и с полноценным набором «прогрессивных» взглядов. Она объявила себя лесбиянкой, ярым феминистским активистом и, что разумеется, считала саму идею брака по расчету или «династическим союзом» высшей формой патриархального насилия.

— Она называет нас «инструментами угнетения», — с надрывом произнес Еремеев, и в его голосе послышалась почти физическая боль от того, что его собственная дочь осмелилась так выражаться. — Представьте себе: девочка, которую мы обеспечили всем, от частных школ до университета в Штатах, теперь заявляет, что наш бизнес построен на эксплуатации, а любой союз по расчету — это фактически торговля людьми. Но сейчас мы не может потворствовать её глупостям. Нам нужен этот брак!

Отец поднялся и принялся мерить комнату шагами, его дорогой костюм из тонкой шерсти чуть заметно поблескивал в свете ламп. В каждом его движении сквозило бессилие, которое он пытался замаскировать под праведный гнев. Для него бизнес был вопросом выживания, а заместитель министра — тем самым ключом, который открывал все двери. Но ключ этот требовал оплаты в виде семейного союза, и единственной валютой была Анастасия.

— Конфиденциальность — это сама собой, — ответил я, слегка улыбнувшись. — Но давайте будем честны: если девушка настолько... протестная, согласится ли она вообще прийти на консультацию к «семейному психологу»?

Анжелика, мать Анастасии поморщилась, словно от резкого запаха чего-то испорченного.

— Она придет, — холодно заметила она, и её губы сжались в тонкую линию. — Моя дочь просто одержима идеей «прорабатывать» свои травмы. Сейчас это считается невероятно модным. Если мы не будем упоминать свадьбу, она явится к вам сама, даже без нашего принуждения. Она готова часами обсуждать свои чувства, лишь бы чувствовать себя духовно развитой.

Мать не секунду замялась и в её глазах мелькнула неуверенность.

— Я беспокоюсь... — Анжелика внезапно замолчала, и её взгляд стал почти умоляющим. — Я всё ещё не понимаю, как это работает. Вы ведь не просто... притащите её на свадьбу? Один раз согласиться под влиянием момента она может, но что потом? Брак не должен распасться через неделю, и уж тем более он не должен превратиться в публичный скандал. Нам не нужен фарс, нам нужен стабильный союз.

Отец энергично кивнул.

— Никаких скандалов. Никаких разводов. Речь идёт не об каких-нибудь клоунах с эстрады. Мы серьёзные люди и в деле замешаны серьёзные деньги.

— Никаких проблем, — спокойно ответил я, откидываясь на спинку кресла и разглядывая эту пару. — Но давайте не будем забывать: брак — это союз двух людей. Чтобы конструкция была устойчивой, мне нужно будет поговорить и с молодым человеком. Один конец нити в руках Анастасии, другой — в руках её будущего мужа. Мне нужно э... синхронизировать их восприятие будущего, так сказать.

Супруги переглянулись. В этом коротком, молчаливом обмене взглядами читалось облегчение, смешанное с холодным расчетом.

— Он сейчас в Москве, — протянул Еремеев. — Мы можем организовать встречу. Здесь никаких проблем.

«Гендер, как искусственный конструкт»?

Ну по факту так и есть. Особенно для женщин. Даже мужчины оказавшись в строго мужском коллективе начинают посматривать на отдельных товарищей — тюрьмы, монастыри, воинские корпорации древности...

А уж женщины в этом вопросе куда пластичнее мужчин. Моя практика и бесконечные эксперименты в университете привели меня к однозначному выводу: женская сексуальность по своей природе текуча и склонна к бисексуальности. Полноценный лесбийский опыт случался у 30% опрошенных. А если считать хотя бы поцелуи или лёгкий петтинг — то процент сразу растёт до 70-80%. Просто большинство женщин годами не обращают внимание или даже подавляют этот импульс, считая его «ошибкой» или «временным увлечением», чтобы соответствовать социальному шаблону.

Но Настя оказалась проблемой. Внутри её разума царил настоящий хаос. Когда я ввёл её в транс, я ожидал увидеть привычный ландшафт из подавленных желаний и социальных масок, но вместо этого наткнулся на поистине безумную мешанину. Это был какой-то идеологический винегрет: обрывки подросткового протеста, перемешанные с догмами современного феминизма, лозунгами левой идеологии и какой-то невнятной, почти религиозной верой в «деконструкцию патриархата». Её сознание напоминало забитый чердаком склад, где поверх старых обид на родителей были навалены стопки манифестов из американского вуза.

Но хуже всего было то, что Настя продолжала поддерживать активные связи со своими американскими «сестринями» — как она сама их называла, прости Господи. Значит, просто взять и грубо переписать её сознание, превратив в послушную куклу, было нельзя. Любой резкий сбой в её личности, любой неестественный перелом в убеждениях будет мгновенно замечен её окружением. Могла возникнуть ситуация, когда какая-нибудь подруга-активистка заметит странности в поведении Насти, и дело дойдёт до скандала. А если очень не повезёт — до какого-нибудь политического резонанса в духе «русские угнетают феминизм» или прочей подобной хрени.

Значит убеждённая феминистка-лесбиянка должна оставаться таковой, и при этом добровольно вступить в крепкий брак с мужчиной, которого она даже ни разу не видела. Задача из разряда «невозможных», если действовать в лоб.

Тем интереснее.

Вторая сторона, молодой человек по имени Фёдор, к моему облегчению, оказался вполне нормальным. Более того, он был даже лучше «нормального»: в его характере проглядывала легкая, едва заметная садистская акцентуация, которая всегда идет рука об руку с живым, цепким интеллектом. Он не был монстром, нет, но в нем жил тот самый хищный интерес к человеческим слабостям, который я так ценил в себе.

— Знаете, Виктор, я ведь в курсе, на что моя семья идет, пытаясь свести меня с этой... «прогрессивной» девушкой, — Фёдор откинулся на спинку кожаного дивана, сейчас он находился в лёгком трансе — говорил правду, но считая, что так и в самом деле надо. — Но давайте будем честными: такую стерву можно держать только на цепи и в наморднике. Я смотрел её соцсети. Это же не девушка, это какая-то живая карикатура на современный феминизм.

— А что если цепь станет реальной опцией? — с интересом прищурился я.

— Слишком важная семья, — с каким-то сожалением покачал молодой человек. — Даже если они сами терпеть её не могут, такое неуважение не простят. Да и что это за союз семей, если жена будет на положении домашнего животного?

Фёдор ушёл, вполне довольный консультацией даже без дополнительного внушения. Я остался сидеть в тишине своего кабинета, глядя на пустую чашку кофе, и медленно прокручивать в голове наш разговор. В этом всём было что-то по-настоящему перспективное. Фёдор был явным доминантом, Настя же, при всей своей внешней агрессивности и «прогрессивности», была всего лишь женщиной, а значит — скрытым сабмиссивом. Весь этот феминистский фасад, лозунги о деконструкции патриархата и борьба за права — всё это лишь наносное, тонкая вуаль, которой современная женщина прикрывает свою врожденную потребность в сильном лидере.

— А кто, собственно, сейчас «девушка» Насти? — спросил я вслух, посмотрев в потолок.

Вопрос возник сам собой, когда я начал обрисовывать в голове схему её подавления. Чтобы сломать такую систему, как у Анастасии, нельзя идти напролом — нужно использовать её собственные инструменты. Современная секс-позитивность, особенно та, что культивируется в Штатах среди её «сестринь», — это же идеальный троянский конь. Для них нет табу, нет «неправильного» секса, есть только согласие и исследование границ. Если перевести идею подчинения мужчины из плоскости «патриархального угнетения» в плоскость «осознанного исследования власти и сабмиссивности», Настя может принять это не как поражение, а как новый уровень духовного и сексуального развития.

Ну то есть не Настя сама, а её контакты в США, конечно. Она-то поверит во всё, что я скажу.

Ободрённый, я открыл блокнот и стал набрасывать схему будущей «терапии»…

— Это было самое утомительное торжество в моей жизни, — выдохнул Фёдор, срывая с шеи галстук и швыряя его куда-то в угол роскошной спальни.

Настя, всё ещё в своём белоснежном платье, которое теперь казалось ей не столько символом чистоты, сколько тесными оковами, стояла у окна.

Это было всё так странно. Никогда она не думала, что согласится на этот «союз семей», но за последние недели у них сложилась динамика, о которой она прежде даже и не могла думать. Нет, она по-прежнему верила в деконструкцию патриархата, но теперь, когда она всерьёз начала исследовать свою сексуальность, перед неё открылись такие бездны...

Она обернулась, и увидела как в комнату скользнула Саша — её девушка, чье присутствие на свадьбе было обставлено как визит дальней родственницы. Сейчас её глаза горели совсем не родственным огнем. Девушка закрыла за собой тяжелую дубовую дверь и игриво улыбнулась.

Саша подошла к Насте и обняла её за плечи, прижимаясь грудью к белоснежному шелку платья. Их губы слились в коротком, жадном поцелуе. Настя прикрыла глаза, чувствуя, как привычное тепло Саши борется с каким-то новым, тревожным электричеством, заполнившим комнату.

— Стоп, — голос Фёдора разрезал интимную тишину спальни.

Молодой человек подошёл в девушкам и положил руки им на плечи, не давая вновь слиться в поцелуе. Его взгляд, ещё недавно казавшийся просто уверенным, теперь стал тяжёлым, почти осязаемым. Настя вздрогнула, но почему-то не попыталась отстраниться. Внутри неё шла ожесточенная борьба: старые установки о «личном пространстве» и «автономии» сталкивались с новым, иррациональным желанием быть подавленной, которое, тем не менее, сладко отзывалось внизу живота.

— Вы знаете, что нужно сделать, — произнес молодой человек с некоторым нажимом.

Настя и Саша переглянулись. В этом коротком, почти неощутимом обмене взглядами промелькнуло всё: и их общая тайна, и тот странная, вязкая зависимость, которую они обе теперь ощущали. Они в самом деле знали правила.

Это была игра, в которую они вступили по рекомендации Виктора, который в своих сеансах «синхронизации» аккуратно, слой за слоем, снимал с них привычную гордость, заменяя её на что-то гораздо более темное и возбуждающее. Теперь их влечение друг к другу стало привилегией, которую нужно было заслужить.

— Пожалуйста, Фёдя, — тихо, почти шепотом произнесла Настя. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах теперь читалось только смирение. — Разреши мне... быть с Сашей.

— Быть? — ухмыльнулся Фёдор. — Ты в детском саду? Проси как следует.

Настя сглотнула, чувствуя, как краснеют щеки. Весь её феминистский багаж, все теории о равенстве и автономии теперь казались ей чем-то бесконечно далеким и скучным, словно прочитанная в детстве книжка. Сейчас единственной реальностью был этот мужчина и его право решать, что ей делать с собственным телом.

— Пожалуйста, господин, — выдохнула она, и это слово, которое еще месяц назад вызвало бы у неё приступ брезгливости, сейчас принесло странное, почти физическое облегчение. — Разрешите мне полизать сашину пизду.

Саша, до этого лишь наблюдавшая, вдруг почувствовала, как по спине пробежал озноб. Она видела, как Настя ломается, и это возбуждало её до дрожи. Она медленно опустилась на колени рядом с ней, глядя на Фёдора снизу вверх, с той же смесью трепета и жажды.

— И мне, пожалуйста... — прошептала Саша, её голос дрожал. — Позвольте мне доставить Насте удовольствие. Пожалуйста, разрешите нам быть вместе.

Улыбка на лице мужчины стала ещё шире. Добыча была не просто поймана, но и сама жаждала быть съеденной. Мысль о том, что Настя продолжит играть свою роль на людях — будет ходить на митинги, рассуждать о гендерном равенстве и строить из себя неприступную крепость феминизма — вызывала у него почти физическое наслаждение.

Так было только лучше.

Фёдор чувствовал, как внизу живота стягивается тугой узел возбуждения. Он медленно протянул руку и, крепко ухватив Сашу за предплечья, одним резким движением поднял её с колен, заставляя встать прямо перед собой.

— Смотри, Настя, — приказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Смотри внимательно на то, что сейчас произойдет.

Фёдор не стал тратить время на молнии и пуговицы. Он схватил тонкую ткань платья Саши, и по комнате разнёсся сухой треск рвущегося шёлка. Ткань разошлась по шву от воротника до самого подола, обнажая тело девушки в одном лишь кружевном белье. Одним резким движением он толкнул её назад, и Саша, не успев восстановить равновесие, рухнула на мягкое покрывало кровати, запутавшись в обрывках своего наряда.

— Что ты... как ты смеешь! — выдохнула она, вскидывая руки в попытке защититься.

Её голос дрожал, но в глазах не было настоящего ужаса — только лихорадочный, почти болезненный восторг. Она попыталась отползти, но каждое её движение было медленным и нарочито неуклюжим, словно она сама хотела, чтобы её поймали.

— Я не хочу этого, — простонала она, глядя на него снизу вверх, — мне противна сама мысль о том, чтобы позволить мужчине...

Слова застряли в горле, когда Фёдор, даже не дав ей закончить эту фальшивую тираду, грубо сорвал с неё трусики. Его пальцы впились в мягкую кожу, оставляя красные следы, которые через мгновение станут её любимым украшением. Саша издала короткий, сдавленный звук, который был слишком похож на стон, но, вопреки всем своим словам о неприятии, широко развела ноги.

Фёдор не стал ждать окончательного согласия, потому что в этом и заключалась суть игры: решение принималось единолично. Он навалился на неё всем своим весом, и одним движением вошел в неё до самого конца. Саша вскрикнула — не от боли, а от того шока, который вызывает внезапное, абсолютное подчинение. Он начал трахать её жестко и ритмично, полностью игнорируя её попытки что-то сказать, превращая эту маленькую псведо-лесбиянку в стонущую и послушно подмахивающую тёлочку.

Настя, задыхаясь от возбуждения, опустилась на колени прямо у края кровати. Она находилась в центре самого острого эмоционального шторма в своей жизни: её разум всё ещё пытался сопротивляться, но тело уже предало её. Её взгляд был прикован к члену мужчины, она смотрела как он раз за разом входит в розовую, влажную пизду её девушки.

Она потянулась к Саше, накрывая её губы своими в жадном, отчаянном поцелуе, пока та коротко стонала под толчками мужчины. Настя чувствовала, как внутри неё всё сжимается от возбуждения; она больше не могла игнорировать этот зудящий голод. Её рука сама собой спустилась вниз, и она начала яростно дрочить себя. Этот вид — грубое, почти животное доминирование мужчины над женщиной, которую она считала своей — вызвал в Насте такой шквал возбуждения, какого она не испытывала за все годы учебы в Штатах.

— Этот... патриархат... — прошептала Настя, но слова потеряли всякий смысл, осталось только это дикое, животное желание.

Фёдор навалился в последний раз, вошел особенно глубоко, почти до матки и с каким-то животным рычанием начал кончать внутрь Саши. Он замер на долгие секунды, тяжело дыша ей в шею, а затем, просто отстранился, оставляя девушку обмякшей и дрожащей на кровати. Саша лежала, едва понимая что происходит, с расфокусированным взглядом, всё ещё содрогаясь от пережитого экстаза.

Молодой человек обернулся к своей новой «жене».

— Вот теперь можешь её полизать, — бросил он, довольно потягиваясь. — И поторопись, вдруг она забеременеет.

Настя не заставила себя ждать. Она опустилась на колени и с каким-то лихорадочным рвением приникла к бедрам Саши. Всё в ней бурлило: смесь из остатков гордости, первобытного возбуждения и странного благоговения перед тем, что сейчас произошло. Она видела, как из Саши медленно вытекает семя Фёдора, и этот вид вызвал в ней приступ невероятной жажды.

Первый же глоток этой густой, солоноватой смеси из женской смазки и мужского семени ударил ей в голову сильнее любого алкоголя. Она вылизывала подругу стараясь не упустить ни единой капли, которую Фёдор оставил внутри Саши. Это было полное, абсолютное крушение всех её прежних представлений о близости. Годы чтения теоретических трудов, бесконечные обсуждения «согласия» и «безопасного пространства» в американских колледжах — всё это оказалось блеклой тенью по сравнению с этим животным, грязным и невероятно честным актом подчинения.

Она бы не променяла его не на что.

Саша, всё ещё пребывая в состоянии блаженного оцепенения, медленно подняла руки и положила их на голову Насти. Она направляла и руководила процессом, та же опьянённая вкусом чужого семени и собственным падением, продолжала жадно вылизывать каждую складку, стараясь собрать всё, что оставил в Саше Фёдор. В этот момент мир сузился до размеров кровати, а единственным смыслом существования стал этот грязный ритуал.

И тут подол её собственного платья резко взлетел вверх, обнажая бедра прохладному воздуху спальни. Настя вздрогнула, но не отстранилась; напротив, это неожиданное вторжение заставило её сердце забиться ещё быстрее. Мужские пальцы подцепили её собственные трусики и потянули вниз.

— Ха. Ну так что ты там говорила о патриархате, пиздолизка? — палец лёг точно на её текущую щёлку.

Настя задрожала и завиляла попой. Она понимала, что сейчас произойдет, и эта ясность была для неё настоящей пыткой. В её голове всё ещё звучали отголоски лекций о субъектности и праве выбора, но эти голоса теперь казались ей смешными, почти издевательскими. Она ненавидела себя за эту жадность, за то, как её тело реагировало на мужчину, которого она должна была презирать. Но эта ненависть к себе, к собственной слабости, только подливала масла в огонь: чем больше она чувствовала себя униженной, тем сильнее становилось её желание.

Она хотела кричать о своем праве на тело, о границах, о недопустимости такого обращения, но вместо этого из горла вырвался лишь жалобный всхлип.

Фёдор не стал тратить время на прелюдии. Он обхватил бёдра Насти, рывком притягивая её к себе, и в одно мгновение её тело перестало принадлежать ей. Грубый, мощный толчок членом был настолько неожиданным и сильным, что голова Насти по инерции метнулась вперед, и её нос буквально впечатался в раздувшуюся, влажную пизду подруги, и её запах ударил в голову, вышибая остатки здравого смысла.

Настя заорала от восторга.

Это было первые клиенты, работой с которыми я без шуток гордился. Еремеевы были довольны, Фёдор был доволен и даже Настя пребывала на седьмом месте от счастья. По крайней мере по ночам. Саша оставалась на периферии — положение третьей, но своем не лишней, было лучшим, на что она могла бы рассчитывать.

Брак умеренного садиста с парой сабмассивных лесб оказался на удивление крепок. Несколько я знаю, они так и живут. Разве что иногда добавляя туда то одну то другую новую миленькую девушку...

Но это такая мелочь, ведь правда?