Исследование расставило всё по местам. Я получил доказательства, которые не оставили места для сомнений.

Никаких больше неуклюжих признаний в любви, трепетного ожидания первого поцелуя или тем более галантного соблазнении — всё это была лишь декорация для тех, кто боится смотреть в бездну.

Истинной движущей силой здесь была не привязанность, а отчаянная, невысказанная потребность в самоутверждении через полное подчинение. Им не нужен был партнер, им нужен был вектор, который укажет, куда идти, и цель, достойную их жертвы.

Для эксперимента я выбрал Таню. Она была первокурсницей, и в её девятнадцать лет от неё всё ещё исходила та самая хрупкая, почти осязаемая неуверенность, которую я помнил по моей первой Жене. Таня была из тех девушек, которые за всё извиняются: широко распахнутые глаза, вечно робкая улыбка и пальцы, которые то и дело начинали теребить рукава объемного шерстяного свитера. Она была не девственницей, но лишь технически — пара неловких попыток с каким-нибудь робким однокурсником не оставили в её арсенале ничего, кроме поверхностных знаний из сомнительных форумов.

Идеально.

— Подойди ближе, Таня. Слушай меня.

Я не тратил слов на пустые нежности или попытки внушить ей банальное желание секса — это был пройденный этап, слишком примитивный. Вместо этого я со всем возможным тщанием выстраивал саму основу её реальности, заменяя её внутренние опоры своими собственными. Мое воздействие не было просто предложением или соблазнением — это была фундаментальная истина, которую я вливал в её сознание, как расплавленный свинец в форму.

«Я — твоё единственное будущее, Таня. Твоя безопасность, твой смысл и твоя ценность зависят только от меня. Без меня ты — лишь пустое место. Ты отчаянно стремишься завоевать право быть рядом, доказать, что ты достаточно покорна и полезна, чтобы стать моей вещью».

— Можешь открыть глаза, — коротко бросил я, разрывая ментальный захват.

Таня моргнула и посмотрела на меня так, как не смотрела никогда ни на кого в своей жизни. В этом взгляде не было ни капли той девичьей влюбленности, которую обычно рисуют в дешевых романах, и даже не было простого сексуального влечения. В глубине её зрачков застыл первобытный, почти животный ужас. Но боялась она не меня. Это был страх ненужности — панический, удушающий ужас перед мыслью, что я могу просто отвернуться и оставить её один на один с этой новой, пугающей пустотой.

Таня стояла передо мной, почти не дыша, чувствуя, как в груди разрастается холодная, тягучая пустота. Эта новая зависимость была похожа на наркотик, который одновременно и лечил её от неопределенности, и медленно сжигал её изнутри. Она не знала откуда он взялся, но с этим нужно было что-то делать.

Немедленно. Прямо сейчас. Не было ничего, важнее этого.

Она лихорадочно перебирала в голове варианты. Что она может предложить? Её природная скромность, которая раньше казалась ей достоинством, теперь ощущалась как досадная помеха. Таня посмотрела на свои руки — совершенно обычные. Она вообще была обычная.

И что ей теперь делать?

Это было даже забавно. Я видел, как в её голове сейчас крутятся шестерёнки, как она лихорадочно перебирает варианты, пытаясь найти что-то, что имело бы ценность в моих глазах. Можно было бы понаблюдать за этим процессом и дальше, но я не хотел привлекать слишком много внимания окружающих.

Нужно было дать её цель. Якорь, за который зацепилась бы её новая одержимость. И хорошо бы, если бы этот якорь держался без дальнейших внушений.

Я провёл ладонью по её щеке, едва касаясь кожи.

— Ты красивая, — посмотрел прямо в глаза Тани, которая вся затрепетала от такого простого комплимента. — У меня сейчас нет девушки. Как думаешь, ты подойдешь?

Для любого другого мужчины этот вопрос звучал бы как самый банальный подкат в мире. Для Тани же, в её нынешнем состоянии, это было сродни божественному откровению. Её глаза наполнились слезами — не от радости, а от какого-то почти физического облегчения, словно с её плеч сняли многотонный груз неопределенности.

— Но мне не нужна какая фригидная малолетка, — строго предупредил я, следя за её реакцией. — Мне нужна та, кто умеет быть полезной. У меня, знаешь ли, есть потребности.

— Да, конечно... Что угодно, — выдохнула Таня, и её голос дрогнул, срываясь на едва слышный шепот.

Она почти физически ощущала, как в этот момент в её сознании что-то щелкнуло. Слово «полезная» эхом отозвалось в голове, заставляя её судорожно перебирать в памяти всё, что она знала и умела.

Таня догадывалась, что речь о сексе, но чем больше она пыталась найти в своем опыте что-то, что могло бы удовлетворить меня, тем яснее становилось: её багаж был пуст. Весь её прошлый опыт казался ей теперь детским лепетом, абсолютным нулем.

— Я... я не очень умею, — со слезами на глазах призналась она.

Я наигранно нахмурился и отрезал:

— Придётся научиться.

В следующие недели я ни разу не воздействовал на её разум. Не было никакой нужды. Таня была готова на всё, стоило мне шевельнуть бровью. При этом, для окружающих это выглядело как яркая, сильная, но вполне обычная влюблённость.

Может это на самом деле она и была?

Всё-таки любовь и влюблённость разные вещи. Вторую я не изучал так подробно.

— Тань, хочу тебя, — бросал я, встречая её после очередной лекции.

Это фразы было достаточно.

— Прямо сейчас? — спросила она, оглядываясь по сторонам.

В её глазах не было ни капли сомнения или смущения, только лихорадочное желание угодить. Теперь любой мой каприз, даже самый абсурдный или грубый, воспринимался ею не как принуждение, а как привилегия.

— Прямо сейчас, — подтвердил я, с усмешкой глядя на неё.

Таня сама потянула меня на заднюю лестницу и провела на верхнюю площадку заставленную старой мебелью. Стоило нам оказаться там, она тут же упала на колени, расстёгивая мои джинсы.

Она знала что нас вполне могут тут заметить. Но это было не важно. Даже наоборот - это была её жертва, которую она приносила с радостью. Пусть все узнают что Таня Свиридова — готовая на всё шалава, если это принесёт удовлетворение мне.

Её губы плотно обхватили головку и тут же задвигались в ритме, который она, видимо, подсмотрела в каком-то порно. Глаза девушки, широко распахнутые и смотрящие снизу вверх, жадно ловили малейшее изменение в моем лице. Она хотела видеть, чтобы мне нравилось, чтобы я доволен ею, потому что сейчас, в этой пыльной полутьме заброшенного лестничного пролета, её самооценка полностью зависела от того, насколько она удовлетворит меня.

На второй день наших "отношений" я мельком заметил, что настоящая женщина должна уметь полностью заглотить член. Тем же вечером она самостоятельно купила дилдо и целую неделю тренировалась каждую свободную минуту.

И сейчас, когда её нос плотно зарылся в волосы на моём лобке, одобрение, которое она прочитала в моих глазах, стало для неё высшей наградой.

— Молодец, — я потрепал Таню по голове. — Но сейчас я хочу в пиздёнку, вставай.

Она мгновенно вскочила, довольная похвалой. И принялась с готовностью спускать свои брючки. Под ними не было ничего, кроме уже готов чуть влажной щелки.

Еще в самом начале наших "отношений", когда я ебал её в первый раз, то вскользь заметил, что её естественный пушок меня не привлекает. С того самого дня на её промежности не осталось ни единого волоска. Потом, когда Таня поняла, что я не стесняюсь звать её посреди дня, она начала подбирать бельё — самое вызывающее, что могла себе позволить студентка. А когда однажды, просто ради шутки и чтобы посмотреть на её реакцию, я приказал ей вообще не надевать трусики после того, как мы закончили, она восприняла это как приказ.

С тех пор она вообще перестала носить бельё. Это была её маленькая, постыдная тайна, которая заставляла её намокать от одного лишь взгляда в мою сторону.

Я развернул её спиной к себе, прижав грудью к холодным металлическим перилам. Таня охнула, когда её тело с силой прижалось к поручню, и её пальцы судорожно сжали металл, ища точку опоры. Я вошёл в неё одним резким, глубоким движением, и звук удара плоти о плоть эхом разнёсся по пустому лестничному пролёту, смешиваясь с её резким, сдавленным вскриком.

Я-то знал что нас может найти хоть декан, но для неё наше положение было, безусловно, захватывающим.

Таня начала активно подмахивать бёдрами навстречу каждому моему толчку. Такое впечатление, что она боролась за каждый сантиметр глубины, её тело изгибалось дугой, а дыхание превратилось в серию рваных, жадных всхлипов. В этом ритме не было нежности, только животная потребность соответствовать моим ожиданиям, быть максимально полезной, максимально доступной.

Я не учил её специально. Никто не учил её. Но она инстинктивно знала, как женщине найти одобрение мужчины.

— Сейчас кончу, — коротко бросил я, чувствуя, как напряжение достигает предела.

Таня среагировала мгновенно, почти синхронно с моими словами. В одну секунду она оказалась перед моим лицом, соскочив с члена и упав на колени так быстро, что едва не расшибла коленки. С широко открытыми глазами, в которых всё ещё плескался остаточный экстаз от секса, она подалась вперёд, беря меня в свой рот с готовностью, граничащей с религиозным трепетом.

Она не отстранилась ни на секунду, собирая мою сперму во в рту. Проглотив её, она улыбнулась и картинно облизала губы.

— Хорошая девочка, — я ласково потрепал её по зардевшейся щёчке.

Нет, я мог бы закончить прямо в неё, она была на таблетках, но тогда Тане пришлось бы весь оставшийся день ходить, подтекая при каждом шаге. Намеренно унижать её или превращать её жизнь в бесконечный марафон стыда не входило в мои планы. Моя цель была иная: исследование. Попробовав однажды и понаблюдав за её мучениями, я убедился, что она согласна на всё, что я посчитаю нужным. Моя задача заключалась лишь в том, чтобы аккуратно, почти научно, прощупать границы её готовности к подчинению.

И границы эти расширялись с каждым днём, как будто она сама уговаривала себя, что в следующий раз нужно почти чуть дальше. Мне больше не нужно было подталкивать или приказывать её. Фундамент, который я заложил в самом начале, теперь держался сам по себе, превратившись в её внутренний закон.

Когда дело дошло до анала, Таня кричала, уткнувшись лицом в подушку, по её лицу текли слёзы, но но в то же время шептала сквозь всхлипы: «Ещё… пожалуйста… глубже…».

В этом был весь парадокс её состояния: она одновременно страдала и жаждала этого страдания. Это не я грубо нарушал её личные табу, нет — это была она сама, движимая какой-то первобытной, иррациональной потребностью доказать, что она способна выдержать всё, лишь бы окончательно принадлежать мне.

Сразу после зимней сессии Димка свинтил куда-то. И однажды вечером, когда я вернулся домой, то обнаружил в своей спальне неожиданный сюрприз. Таня лежала в моей кровати, полностью обнаженная, со скованными за спиной руками. Во рту у неё был самодельный кляп, а глаза, широко распахнутые и блестящие, лучились гордостью. В этом взгляде читалось однозначное: «Посмотри, как хорошо я придумала! Посмотри, какая я полезная! Используй меня!»

Ну я и использовал. Все выходные, во все дыры. Она была готова голенькой приносить мне пиво и служить опорой для ног, даже без напоминания. Но и это был ещё не предел.

Мы сидели в библиотеке под монотонное, сводящее с ума гудение люминесцентных ламп. Учёба-то никуда не делась, напомню, и лекции продолжались. Я пробормотал что-то недовольное о том, что ближайший туалет находится в другом крыле здания, и раздражённо заерзал на жёстком стуле. Это было сказано абсолютно случайно, без какой-либо осознанной мысли или команды, клянусь.

Не говоря ни слова, Таня бесшумно скользнула под маленький столик. Её широко раскрытые тёмные глаза впились в мой взгляд с такой интенсивностью, что я на мгновение забыл о конспектах. Затем она медленно приоткрыла рот, и в этом жесте было столько сосредоточенности и преданности, что любой случайный свидетель принял бы её за одержимую. Она не спрашивала разрешения, не ждала указаний — она просто предлагала решение при моём минимальном дискомфорте.

Я почувствовал, как по телу пробежала волна неожиданного азарта. А что если попробовать? Я не стал сдерживаться и, глядя прямо в её преданные глаза, позволил своему мочевому пузырю расслабиться. Струя горячей жидкости ударила ей прямо в рот. Таня даже не вздрогнула; напротив, она прикрыла глаза, жадно сглатывая всё до последней капли, чтобы ни одна капля не упала на линолеум библиотеки.

Когда последняя капля исчезла в её горле, и Таня медленно выбралась из-под стола. Она не спешила поправлять юбку или отводить взгляд. Напротив, она замерла перед моим стулом, медленно и тщательно облизывая губы, словно смакуя послевкусие своего триумфа, её щечки розовели, будто она только что отмочила смешную, но не совсем приличную шутку.

— А тебе кто-нибудь когда-нибудь так делал? — спросила она, закусив губу.

— Нет, никто, — ответил я, всё ещё пребывая в лёгком шоке. Нет, я конечно знал что такое золой дождь — интернет-то у нас уже был, хоть и модемный, но мне как-то не приходило в голову до этого самому поссать кому-то в рот.

Таня замерла. В её глазах вспыхнул неподдельный восторг. Осознание того, что она стала первой, кто решился на такое унижение, и первой, кому я это позволил, стало для неё высшей похвалой. Она почувствовала себя избранной, единственной, кто способен удовлетворить мои самые тёмные, самые приземлённые желания.

Для меня этот опыт тоже не прошёл даром. Что-то в этом несомненно было. Не в самом акте — вот уж приказать встать на колени и открыть рот я мог любой, это очень простой и примитивный приказ. Но когда девушка делает это сама, с радостью...

Короче говоря, не только она открывала в себе новые фетиши.

Потом наступил черёд боли. Честно говоря, в тот момент я к этому не был готов. Ну, в смысле — смачно шлёпнуть по заднице или пожмякать сиськи посильнее — это всегда пожалуйста. Но полноценно играть в садиста? Это было не совсем моим интересом, по крайней мере в физическом плане. Зачем мне ломать тело, если я могу переписать душу? Это куда интереснее.

Но Таня хотела от меня именно жестокости. Сначала это выглядело как робкая просьба — легкий шлепок, чтобы «закрепить» наказание, но вскоре её аппетиты выросли. Она начала приносить в спальню ремень, а однажды я обнаружил на столе кожаную плётку, которую она купила для меня.

Уже потом до меня дошло, что мазохизм в женской психологии — это не какая-то редкая девиация, а скорее спящий базовый режим. Оказалось, что огромное количество женщин — в разной степени, от легкого желания быть «покоренной» до жажды настоящего физического подавления — втайне ждут именно этого. Если мужчина ведет себя слишком мягко, слишком «правильно» в их сознании срабатывает тревожный сигнал: с тобой что-то не так, ты недостаточно силен, чтобы ими управлять.

Лечится это просто: пощечина в таком случае — это не акт агрессии, а своего рода «перезагрузка» сознания, которая подтверждает статус хозяина. Ну, плётка тоже подходит.

Так что это не было моим внушением; мой дар лишь обнажил её истинную натуру, вскрыв у Тане дремавший врожденный механизм.

Но и это было ещё не всё.

Однажды, после шумной вечеринки в честь окончания семестра, Таня пригласила меня к себе. Мы оба были приятно поддаты: алкоголь размывал границы, а воздух казался наэлектризованным. Она жила в женском общежитии, куда вообще-то парням вход был строго запрещён, но меня это не слишком беспокоило. Даже поддатый, я мог справится с любым вахтёром. А в тот вечер я был вовсе не прочь присунуть Таньке её в мягкой, уютной постельке. На улице стояла ранняя, всё ещё холодная весна.

— У меня для тебя сюрприз, — прошептала Таня, прижимаясь ко мне, пока мы шли по узкому, пропахшему хлоркой и старыми обедами коридору женского общежития.

Дверь комнаты закрылась, и я замер. На кровати Тани лежала голая девушка. Она была связана по рукам и ногам вроде бы скотчем, который врезался в бледную кожу бедер и запястий. Рот был плотно заклеен широким скотчем, и всё, что она могла делать — это издавать приглушенные, панические всхлипы, которые превращались в надрывное мычание. Её глаза, расширенные от ужаса, метались по комнате, пока не остановились на мне. В этом взгляде не было согласия — только немой, отчаянный вопрос: «Что здесь происходит?».

Таня, сияя от гордости, как ребенок, который принес домой пойманного жука, обхватила меня за талию.

— Посмотри, какой подарок! — промурлыкала она, прижимаясь к моему плечу. — Это Лика с первого курса. Она такая правильная, такая... неприступная. Хвастается, что вообще ещё целка. Хочешь целку, Вить? Попробуй её. Она будет молчать потом, я позабочусь.

Это было уже слишком. Мой эксперимент прошёл даже слишком хорошо. Женщин, доведенных до такого состояния, не нужно мотивировать или подталкивать — их нужно ограничивать, иначе они снесут всё на своем пути в попытках угодить.

Урок мне.

Постепенно, после этого случая, я начал снимать с Таньки свои внушения. Я видел, что её психика работает на пределе: эта одержимость, граничащая с безумием, была просто-напросто опасна. В итоге, её исступленное отчаяние, эта вечная готовность к самопожертвованию, испарилась, словно утренний пар под жарким солнцем. Вместо этого я аккуратно внедрил в её сознание более мягкие, «сглаженные» воспоминания. Теперь в её памяти остался бурный, немного дерзкий, полный экспериментов, но совершенно обычный студенческий роман. Тем более, что так оно и выглядело со стороны.

Таня, впрочем, не осталась в накладе. Из неопытной девочки, почти девственницы, она превратилась в уверенную в себе и опытную в постели девушку. Я был на два курса старше, но, когда я выпустился, с ней было всё в полном порядке — она встречалась с каким-то небедным мужиком под тридцать.

Разумеется, я не остановился на одной девушке. Годы в университете превратились в масштабный психологический эксперимент, где каждой новой «пациентке» требовался в целом похожий, но всё же индивидуальный подход.

Сначала я работал с ровесницами, студентками, у которых частенько под слоем наивности или нарочитого кокетства всегда скрывалась коллекция глубоко подавленных кинков. Оказалось, что чем сильнее девушка старается казаться «приличной» или «правильной», тем яростнее она готова сдаться, если дать ей правильный импульс. Умные, идущие на золотые медали, на поверку оказывались самыми лютыми извращенками: их интеллект был их вечным партнёром, и фантазия порой уходила так далеко, что даже привычный ко всему я терялся.

Накаченные силиконом бимбо были куда проще: их сознание представляло собой гладкую, отполированную поверхность, где интеллект едва ли превосходил таковой у их кошек. Там не нужно было ничего взламывать — достаточно былое легкого касания, правильного тона, и они превращались в податливых кукол, жаждущих внимания и простых команд.

Женщины постарше, преподавательницы или замужние дамы из деканата, требовали иного подхода. Их картина мира была уже сформирована — даже более того, аж дважды после того как я внушал им, что я самый важный мужчина в их жизни, они не бросались на мой член, а пытались подложить под меня собственных дочерей. Тут нужен был другой подход — и они начинали верить, что отношения со мной их последний шанс перед тем, как они станут старыми и ненужными. Работало отлично.

Наконец, я выпустился. Направление было очевидным — семейные консультации. Где ещё можно было применить мои знания и способности настолько полно? Уж теперь-то я разбирался в женщинах и их проблемах.

А использование моей силы всегда можно было замаскировать под совершенно обычный гипноз. Тем более, что я и правда им овладел. Не слишком надёжная штука, мягко говоря. Но у меня он почему-то всегда работал, хе-хе.

Но об этом уже в следующий раз.

Ах, да, Лика. Целкой она не была. Да и трахать её связанной мне не сильно понравилось, пусть даже с помощью Таньки. Говорю же, я не садист. А так даже в рот дать страшно — а ну как укусит?

Контроль разума куда надёжнее.