Глава 1. Не мне

Сообщение пришло в 10:14, между двумя счетами на отгрузку: «ирка завтра в силе? под юбку ничего не надевай как договаривались». Оля прочитала его дважды и засмеялась так, что Лиля за соседним столом подняла голову от монитора.

— Ты чего?

— Да так, — сказала Оля сквозь смех и стала объяснять, хотя никто не спрашивал. — Спам. Кредит, что ли, одобрили. Мне. Я не просила, а они одобрили, представляешь.

Лиля хмыкнула и вернулась к таблице. Оля положила телефон на колено, под стол, и перечитала в третий раз. Номер незнакомый, фотографии нет, над сообщением пусто: ни «привет», ни вчерашнего разговора. Кто-то договаривался с Иркой и промахнулся одной цифрой.

«Вы ошиблись номером», — набрала она и стёрла. Вышло скучно.

— А если холодно? — написала она вместо этого и отправила, пока не передумала.

Ответ пришёл через минуту.

— холодно ей. в прошлый раз не мёрзла

— В прошлый раз было лето?

— в прошлый раз был четверг. ирка не беси

Оля прикрыла рот ладонью. Какая-то Ирка, которая в четверг не мёрзла, а завтра пойдёт без трусов, потому что договорилась. Она попробовала её представить, и вышла одна юбка. Юбка у Ирки была короче, чем Оля носила на работу.

— А ты кто вообще? — написала она.

— ирка ты чего

— Мало ли. Вас много.

— вот сейчас обидно было

— А должно быть приятно?

— приятно будет завтра

Номер она сохранила, чтобы переписка не утонула среди рассылок. В поле «Имя» подумала и набрала: «Не мне».

Кондиционер над её столом дул в шею. Она натянула серую кофту до подбородка и открыла следующий счёт.

В обед «Не мне» написал снова.

— ну что. не передумала?

Суп остывал. Можно было ответить «вы ошиблись» и заблокировать. Можно было вообще не отвечать. Она ответила:

— А ты бы что сделал, если бы передумала?

— ничего. ты бы мне потом сама рассказала как передумала. со всеми подробностями

— Это наказание такое?

— это ирка твоё любимое

Она фыркнула в стакан с компотом, и Лиля посмотрела на неё второй раз за день.

— Опять кредит?

— Нет. То есть да. Теперь ипотека. — Оля сама же и прыснула, Лиля нет. — Они меня, видимо, полюбили. Там же... ну, рассылка, им всё равно, кому.

— Дай им мой номер. Я возьму.

Оля убрала телефон в сумку и честно продержалась до конца обеда. После обеда достала.

— юбка какая будет? — ждало её сообщение.

Она посмотрела на свои колени. Синяя юбка в мелкий горошек, по колено, офисная.

— Синяя, — написала она. — Длинная.

— ирка ты в ней к бабушке собралась? короткую надень. чёрную

У неё правда была чёрная. Одна, купленная на свадьбу подруги и надетая один раз. Выходило, что у неё с незнакомой Иркой даже юбки одни и те же, и почему-то это было смешнее всего остального.

— Чёрную, — написала она. — Ладно.

— вот. а то я уж думал подменили

— Может, и подменили.

— ирку не подменишь. ирка одна такая. помнишь как ты у меня в машине туфли сняла и ноги на торпеду

Она не помнила, потому что не была. Но машина возникла сразу: серая, с запахом ёлочки, и чьи-то босые ноги на пыльной торпеде, и это были её ноги, с её облезшим лаком на мизинце.

— Помню, — написала она. — Лак облез.

— вот вот. он у тебя вечно облезший

Оля посмотрела на свою ногу в туфле под столом. Лак на мизинце облез ещё в августе. Секунду ей было жутко, будто кто-то заглянул в окно. Потом она засмеялась: на мизинце облезает у всех на свете.

До вечера она достроила Ирке квартиру, работу и привычку курить на балконе. Курить Ирке потом запретила, сама, без спроса. Ирка выходила похожей на неё, только смелее, и это было удобно: всё, что смелее, можно было списать на Ирку.

Домой она ехала стоя, держась за поручень, и всю дорогу смотрела на сиденья за водителем, повёрнутые к салону. На них сидели две тётки с сумками, колени у них упирались в колени пассажиров напротив, и никто на эти колени не смотрел. Оля представила там себя, в чёрной юбке, завтра. Потом представила напротив кого-нибудь, кто смотрит. Маршрутку тряхнуло на кольце, и она едва удержалась на ногах.

— Девушка, вы выходите? — спросили сзади.

— Нет, — сказала она и осталась стоять.

Вечером Саша принёс с завода два батона и бородинский, ещё тёплый, в бумажном пакете. От него самого пахло так же, хлебом. Он поцеловал её в шею, пока она резала помидоры.

— У нас опять печь встала на второй линии, — сказал он. — Мастер так орал, что в раздевалке было слышно.

— На кого?

— На печь. Печь молчала.

— Ты чего весёлая?

— Я? — Она почувствовала, что краснеет, и нагнулась над доской. — Обычная.

— Ну и хорошо. — Он отломил горбушку и сунул ей в рот. — Ешь, пока тёплый. Я завтра в ночь, и в четверг в ночь, ты помнишь?

— Помню.

Телефон пискнул на столе. Она перевернула его экраном вниз.

— Кто там?

— Лиля, — сказала она слишком быстро. — Отчёт горит. Он у неё каждый месяц горит, она его, по-моему, сама поджигает, а тушить зовёт меня, как будто у меня... — Оля осеклась.

Врать оказалось легко. Трудно было вовремя замолчать.

Саша лёг в одиннадцать, отсыпаться перед ночной. Она домыла посуду, легла рядом и открыла переписку под одеялом, убавив яркость до самой тусклой.

— ирка спишь?

— Нет. А ты?

— я думаю как ты завтра на работе сидеть будешь. в чёрной. на стуле своём

— И как?

— вот завтра и расскажешь. всё спи

Она погасила экран и полежала, глядя в потолок. Саша дышал ровно. Она встала, тихо, открыла шкаф и на ощупь, в самом углу, за зимним пальто, нашла чёрную юбку.

В ванной она закрылась на щеколду. Юбка налезла легко, только в поясе стала чуть свободнее, чем на свадьбе. Оля сняла пижамные шорты, потом трусы и посмотрела в зеркало. Ничего особенного. Юбка как юбка.

Она присела на бортик ванны, лицом к высокому зеркалу на двери, и посмотрела снова. Подол уехал вверх, к середине бедра. Колени она отпустила, совсем чуть-чуть. В зеркале между её ног, под чёрной тканью, была темнота, и в темноте, если знать, было видно. Она свела колени. Развела. Свела. Каждый раз на ширину пальца, и каждый раз внутри у неё что-то вздрагивало, будто она не в своей ванной на краю, а в переговорке у стены.

— Оль? — позвал Саша из спальни сонным голосом. — Ты чего там?

— Зубы, — сказала она и включила воду.

Зубы она потом правда почистила. В юбке, без трусов, глядя на себя поверх щётки. Вернула юбку за пальто, легла и закрыла глаза. Под веками сразу появился её стул: серая обивка, вытертая на краю.

Планёрка в переговорке. Олег Викторович говорит про отгрузки на Казань. Она сидит у стены, нога на ногу, и под чёрной юбкой у неё ничего нет. Никто не знает. Олег Викторович смотрит в планшет. Потом не в планшет. Она меняет ногу, медленно, и в это время он поднимает глаза.

Оля открыла глаза. Саша сопел, отвернувшись к стене.

Два года она засыпала вот так, спиной к его спине, и ни разу ни о ком, кроме него, не думала. До Саши было двое: один про кино, второй про ругань в машине. С Сашей было хорошо, только всё улеглось и стало по расписанию. Суббота, иногда среди недели, если он не в ночь, свет выключен. Кончала она не каждый раз. Для этого надо было, пока он двигается, подсунуть вниз руку и помочь себе, и Саша не возражал, но рука ложилась туда тоже не каждый раз. Чаще было проще погладить его по спине и уснуть. А тут Олег Викторович, у которого живот и ипотека, смотрит ей под юбку, и она сама поменяла ногу, чтобы он смотрел. Она повернулась на бок и заметила, что под пижамными шортами мокро.

«Ольга Сергеевна, — сказала она себе голосом Олега Викторовича, — вы уволены за аморалку». Обычно на этом месте она смеялась. Сейчас не стала.

Она просунула руку под резинку шорт. Там всё набухло, как будто она полдня об этом думала, хотя думала она о счетах. Два пальца нашли клитор и стали кружить, медленно, так, чтобы не качнулась кровать. Она снова пустила переговорку. Сухой голос про Казань. Взгляд снизу вверх, по ноге. Пальцы скользнули ниже и вошли неглубоко, и она выдохнула в подушку.

Саша повернулся во сне и закинул на неё руку. Она замерла с пальцами внутри. Он пробормотал что-то про печь и затих. Рука у него была тяжёлая и тёплая, пахла хлебом.

Она так и не довела. Лежала под его рукой и слушала, как внизу стучит собственный пульс.

В половине второго телефон вспыхнул на тумбочке. Она вытащила руку из-под Сашиной и дотянулась.

— ирка не спишь же. я знаю

— Сплю.

— врёшь. ты когда врёшь точки ставишь

Она посмотрела на свою точку. Ирка, выходит, тоже ставила точки, когда врала. Или он это сейчас придумал, чтобы поймать. Она стёрла бы, но сообщение уже ушло.

— И что теперь?

— ничего. завтра расскажешь как сидела. я всё равно узнаю

— Как?

— по тому как ты расскажешь

Он вышел из сети. Оля лежала и думала, что на свете есть человек, который узнаёт, что с ней было, по тому, как она об этом говорит. Она повернулась к Саше спиной, лицом к стене, и долго не могла уснуть.

В семь телефон пискнул снова.

— доброе. правило помнишь?

— Какое из?

— главное. не оборачиваться. смотрят — пусть смотрят. ты не видишь, значит тебя как бы нет

Это было похоже на инструкцию по технике безопасности. Оля прочитала её, лёжа под одеялом, два раза и под одеялом же свела бёдра.

Потом она долго стояла перед ящиком с бельём. Потом задвинула его, так ничего оттуда и не взяв.

Глава 2. Отчёт

Саша завтракал, когда она вышла из комнаты. Он оторвался от яичницы и посмотрел на её ноги.

— О. Праздник?

— Аудит. Из Москвы, — сказала она. — Говорят, чтобы все прилично, у них там дресс-код какой-то.

— Это прилично?

— Это свадебная. На свадьбе же было прилично. — Она хмыкнула, одна, и сама услышала, что зря.

Он кивнул, будто это было объяснение, и вернулся к яичнице. Оля надела куртку в прихожей, спиной к кухне, и уже в лифте заметила, что сжимает ключи в кулаке так, что бородка врезалась в ладонь.

Юбка оказалась легче, чем она помнила. Стоило шагнуть шире, подол взлетал, и между ним и голой кожей проходил холодный воздух. Оля стала шагать мельче.

На остановке она встала подальше от дороги, от ветра из-под колёс, и всё равно там, где всегда было бельё, было очень голо. Ей казалось, что это видно. Что у женщины без трусов особенная походка и особенное лицо и на неё сейчас посмотрят и поймут. Никому не было дела. Мужчина в пуховике ел шаурму. Студентка красила губы в отражении остановки. «Без колготок, в сентябре, — сказала в голове мама. — Придатки застудишь, потом не жалуйся». Оля фыркнула в воротник, и стало чуть легче.

В маршрутке она села у окна, подобрав подол. Сиденье было холодным даже через тонкую юбку. Ткань под ней скользила по дерматину, и при каждом торможении Оля чуть съезжала, и каждое движение отзывалось там, где раньше было бельё.

— доехала? — написал «Не мне» в 8:40.

— Еду.

— как сидишь

— Как все. Колени вместе.

— ирка не позорь меня

Она посмотрела на мужчину напротив. Он спал, приоткрыв рот. Она отпустила колени, и они разошлись на ширину ладони. Она тут же сдвинула их обратно. Во рту пересохло.

— Развела, — написала она. — Он спит.

— кто он

— Мужик напротив.

— не повезло мужику

В «Орбите» она приложила пропуск к турникету, поднялась на шестой и до обеда не вставала со стула лишний раз. Стул оказался именно таким, каким она его видела ночью: серая обивка, вытертая по краю. Тонкая юбка под ней сдвигалась от каждого движения и тёрлась прямо о голую кожу, и она ёрзала, и от ёрзанья становилось хуже, в смысле лучше, в смысле она переставала понимать, что считает в таблице.

— Ты чего вертишься? — спросила Лиля.

— Спина.

— Это от кондея. Меня тоже продуло. Пошли в столовку пораньше, пока офис-менеджеры всё не сожрали.

В одиннадцать зажевало принтер. Принтер стоял в коридоре, общий на два отдела, низкий, и бумага в нём застревала всегда в нижнем лотке. Оля нагнулась к нему, поняла, что так нельзя, и присела на корточки, боком, сжав колени и подоткнув подол.

— Ольга Сергеевна, — сказал над ней голос Олега Викторовича, — у вас там мой договор, по-моему.

Он стоял рядом, с кружкой. Сверху. Она тянула за мятый лист, и лист рвался, и она знала, как сейчас выглядит сверху: светлая макушка, плечи, колени, юбка, натянутая на бёдрах, и щель между коленями и подолом, в которую ему, если он захочет, видно.

— Сейчас, — сказала она. — Его съело.

— Не торопитесь.

Он не уходил. Она вытащила обрывок, второй, закрыла лоток и, вставая, на полсекунды потеряла равновесие и разжала колени, чтобы не упасть. Потом встала. Олег Викторович смотрел в кружку.

— Спасибо, — сказал он кружке. — Я тогда заново пошлю.

Она вернулась за стол и минут десять не могла вспомнить пароль от почты.

В половине двенадцатого по громкой связи раздался женский голос:

— Внимание. В здании бизнес-центра проводится учебная пожарная тревога. Просьба всем сотрудникам покинуть помещения по лестницам. Лифты отключены.

— Опять, — сказала Лиля. — Каждый октябрь.

Был сентябрь, но спорить никто не стал. Отдел нехотя поднимался, кто-то брал куртку, кто-то не брал. Оля встала последней. Пожарная лестница была узкая, бетонная, и по ней спускались триста человек из девяти этажей.

Она шла в середине потока. Над ней шумели ноги, под ней шумели ноги. На каждом повороте марша люди внизу оказывались на полпролёта ниже, и она видела их макушки, затылки, иногда лица, поднятые вверх от нечего делать. Подол чёрной юбки был на ладонь выше колена. С полпролёта ниже под такую юбку видно до конца.

Она прижала подол ладонью к бедру. Через два этажа поняла, что так заметнее, и отпустила. На площадке четвёртого какой-то парень в синей рубашке пропустил её вперёд и пошёл следом, на две ступеньки выше, и всю дорогу до второго этажа она чувствовала его взгляд на спине и на ногах, хотя, может, он смотрел в телефон. Обернуться она не могла. Если обернуться и увидеть, что смотрит, придётся что-то делать. Если не смотрит, придётся понять, что ей жаль.

Во дворе стояли толпой. Ветер гнал по асфальту листья и задирал всем полы курток. Лиля нашла её в толпе и встала рядом, спиной к ветру.

— Ты чего красная? Давление?

— Лестница.

— Шесть этажей вниз, — сказала Лиля. — Вниз, Оль. Это не спорт. — Она прищурилась. — Ты сегодня какая-то.

— Какая?

— Не знаю. Как будто у тебя день рождения, а ты никому не сказала.

Оля засмеялась, и смех вышел громкий, лишний, и на неё обернулись двое из турфирмы. Она стояла, сцепив руки внизу живота, и ей было так жарко, что хотелось снять кофту.

Обратно поднимались на лифте, и все одновременно. Оля попала в кабину последней, её прижало к зеркальной стене лицом, и она стояла так, глядя на себя: светлые волосы, кофта, за кофтой плечи, затылки, пиджаки. Кабина тронулась. В зеркале, через два плеча от неё, стоял парень в синей рубашке.

Он смотрел не на неё. Он смотрел в зеркало, на подол чёрной юбки, который упирался в чей-то портфель и задрался на палец выше, чем надо. Потом поднял глаза и встретил в зеркале её глаза.

Она не отвернулась. Это было глупо, потому что отвернуться в зеркале можно только вместе с головой, а голову некуда было деть. Они смотрели друг на друга в зеркале четыре этажа. На шестом она протиснулась к дверям, сказала «извините» трём спинам и вышла, не оглянувшись. Ирка никогда не оглядывается.

После тревоги она сидела на своём стуле и не могла сидеть. Юбка под ней стала влажной, она это чувствовала, и боялась, что когда встанет, на серой обивке останется пятно. Она сходила в туалет, закрылась в кабинке, подняла подол и посмотрела. Было мокро так, что блестело изнутри на бёдрах. Она вытерлась бумагой, долго, медленно, и это было почти невыносимо, и она остановилась, потому что за перегородкой мыла руки бухгалтерша с пятого и пела.

— У нас пожарка была, — написала она в обед сама, первой. — По лестнице шесть этажей вниз.

— и как

— Никак.

— врёшь

Она отложила телефон и съела суп, не почувствовав вкуса. Потом написала:

— Один шёл сзади. На две ступеньки выше.

— видел?

— Не знаю. Не оборачивалась.

— правильно. вечером отчёт

— Какой отчёт?

— как всегда. что на тебе было. кто смотрел. когда стало мокро. подробно. и не ври, я по тексту вижу

Саша ушёл в семь сорок, с термосом и контейнером гречки. Поцеловал её в висок у двери.

— Не скучай.

— Не буду.

— Зря, — сказал он. — Немножко можно.

Замок щёлкнул. Оля постояла у двери, слушая, как гудит лифт. Потом переоделась в домашнее, в футболку и шорты, легла на кровать и открыла переписку.

Отчёт. Она никогда в жизни не писала отчётов, кроме рабочих, и в рабочих не надо было писать, когда стало мокро.

«На мне была чёрная юбка, — набрала она. — Кофта серая. Больше ничего». Стёрла «больше ничего», напечатала «больше ничего не было» и оставила. Дальше пошло само. Остановка, ветер, мужчина с шаурмой. Маршрутка, холодный дерматин, колени на ширину ладони. Стул и юбка, которая под ней ездила. Лестница.

Про лестницу она писала дольше всего. Писала про макушки внизу, про парня в синей рубашке, про две ступеньки. И пока писала, оказалось, что одно колено у неё согнуто и ушло в сторону, а рука уже под резинкой шорт.

Она набрала одной рукой: «Стало мокро где-то на четвёртом. А потом в лифте. Он смотрел в зеркало, я тоже». И отправила, не перечитав.

— дальше, — пришло через секунду.

— Дальше всё.

— не всё. ты сейчас что делаешь

Она смотрела на экран. Пальцы лежали там неподвижно, и под ними всё пульсировало само по себе.

— Лежу.

— одна?

— Муж на смене.

Слова ушли раньше мысли, и она похолодела: у Ирки мог не быть мужа. Ответ шёл долго, три точки появлялись и пропадали.

— в чём лежишь

— В домашнем.

— юбку надень. ту самую. и больше ничего

— Зачем?

— затем что ты в ней по лестнице шла. трогай себя. и думай про того, кто шёл сзади

— Он, может, и не смотрел.

— смотрел. и член у него в штанах дёргался до самого второго этажа, я тебе говорю. все смотрят. напишешь когда кончишь. одним словом

Она встала, стянула шорты и футболку, надела юбку на голое тело, как утром, и легла обратно. Телефон положила на подушку рядом с лицом. Под «Не мне» так и горело «в сети»: он ждал.

Она вспоминала лестницу. Шершавые ступени под ногами, подол, который она сначала прижимала, а потом отпустила. Взгляд в спину, которого, может, и не было. Пальцы ходили по кругу, сначала медленно, потом быстрее, мокрые, скользкие, юбка сбилась к поясу, и снимать её она не стала. Она думала: он сейчас смотрит на экран и ждёт одного слова. Незнакомый человек в незнакомой квартире ждёт, когда она кончит. Колени разошлись шире, пальцы скользнули внутрь, и бёдра пошли навстречу руке.

Кончила без звука, на одном долгом выдохе. Выгнулась, вжала пальцы глубже и сжималась вокруг них, долго, и ещё раз, слабее. Пальцы она не вынимала, пока внутри не отпустило.

Потом взяла телефон. Рука была мокрая, экран заляпался. Она вытерла его о подушку и написала одно слово:

— Всё.

— быстро ты. раньше дольше терпела

Раньше — это была Ирка. Ирка терпела дольше. Ей стало обидно, за себя, не за Ирку.

— А отчёты я раньше лучше писала? — набрала она.

— хуже. сейчас пишешь как будто первый раз

Телефон лежал у неё на груди, она смотрела в потолок. Первый раз. Она и не знала, что так можно писать про себя.

Ночью Саша прислал фотографию печи и подпись «работает». Она поставила сердечко и пошла в душ. Мылась долго и прекрасно понимала, что смывать нечего: никто её не трогал. И почему-то так было хуже.

В два часа ночи пришло ещё одно сообщение.

— завтра без лифчика. всю неделю

Глава 3. Как Ирка

Без лифчика она не выходила из дома ни разу в жизни, даже в магазин за хлебом. Небольшая высокая грудь держалась сама, так что лифчик был не для формы. Без него она чувствовала себя раздетой, даже если со стороны ничего не видно, и проверять, видно или нет, ей ни разу не хотелось.

Про трусы в ночном сообщении не было ни слова. Утром она надела самые обычные, хлопковые, и почувствовала такое облегчение, будто ей что-то простили.

Блузку она выбрала самую плотную, белую, с карманом на груди. В зеркале прихожей вроде бы ничего не было видно. Потом она подняла руки поправить волосы, и в зеркале стало видно всё: как ткань натягивается, как грудь поднимается вместе с руками и опускается сама по себе, чуть позже, чем блузка. Она опустила руки. Застегнула кофту. «Не мне» про кофту ничего не говорил.

— кофту не застёгивай, — пришло в 8:12, когда она выходила из подъезда.

Она встала прямо на ступеньках.

— Откуда ты знаешь?

— знаю я тебя. расстегни

Ирку он знал, а не её. Но Ирка, видимо, тоже застёгивалась. Оля расстегнула кофту на ходу, по одной пуговице, и до остановки шла, придерживая полы рукой, будто ей холодно.

В маршрутке было тесно. Она стояла, держась за поручень над головой, и на каждом светофоре маршрутку дёргало, и её дёргало вместе с ней. Без лифчика это было по-другому. Грудь двигалась под блузкой сама, на долю секунды позже тела, и ткань тёрлась о кожу, и Оля чувствовала каждое торможение так, будто её трогают.

Парень с рюкзаком, сидевший под её локтем, поднял голову от телефона. Глаза у него оказались на уровне её груди. Он смотрел секунды три, потом спохватился и уставился в окно, где ничего не было, кроме гаражей. На следующем торможении он опять поднял глаза. Она не опустила руку. Переложила сумку на другое плечо, так, чтобы кофта распахнулась шире, и держалась за поручень до самой «Орбиты».

Выходя, она не оглянулась на него. Колени были ватные.

На работе в четверг никто ничего не заметил. В пятницу заметила Лиля.

— Ты что, на дачу собралась? — спросила она в столовой, глядя ниже лица.

— В смысле?

— В смысле без бронежилета. — Лиля показала глазами. — Смело.

— Сломался. Застёжка, — сказала Оля и покраснела. — Там крючок, он разогнулся, я в выходные новый куплю.

— У всех пяти?

— Они из одной партии. — Оля хихикнула первой. — Бракованной. Я чек выкинула, а то бы сдала.

Лиля засмеялась и отстала. Но после обеда, когда Оля проходила мимо отдела продаж, двое парней у кулера замолчали и замолчали так, что это было слышно. Она дошла до своего стола, села и почувствовала, как горят уши. И горело не только там.

— меня заметили, — написала она.

— кто

— Коллега. Девушка. И двое из продаж.

— и что

— Ничего. Замолчали.

— ты в прошлом году так месяц ходила и не ныла

— Я не ною.

— ноешь. скобочек не ставишь когда ноешь

Она посмотрела на свои сообщения. Скобочек не было. Она поставила одну, потом стёрла. Ревновать к человеку, которого нет в её жизни и который месяц ходил без лифчика и не ныл, было глупо, и она ревновала.

— А что я ещё делала? — написала она.

— ты меня проверяешь?

— Хочу послушать.

— ну. юбку задирала в лифте. родинку свою показывала

— Какую родинку?

— над коленкой. левой. ирка ты чего

Вечером она села на диван, задрала домашние штаны и долго смотрела на свою левую коленку. Родинки над ней не было. Кожа как кожа. Ей почему-то стало обидно, будто у неё отняли то, чего у неё никогда не было.

В субботу они с Сашей поехали на рынок за мёдом и картошкой. Утро было ясное, ветреное, и Оля надела тонкий серый свитер, мягкий, прямо на голое тело, а сверху куртку, застёгнутую до подбородка. Саша всю дорогу спорил с навигатором и на неё не смотрел. Это не было заданием. Задание было «всю неделю», а неделя, если считать по-честному, включала субботу. Так она себе и сказала.

У мёда было солнечно, и она расстегнула куртку, пока Саша стоял на шаг впереди, спиной к ней, у банок. Продавец был лет сорока и всем давал пробовать с деревянной палочки. Саша пробовал гречишный и спорил, чем он отличается от липового. Продавец отвечал Саше, а смотрел на Олю. На свитер. Ветер лепил тонкую шерсть к груди, и под ней всё было понятно без слов.

— Девушке донник надо, — сказал продавец и протянул ей палочку. — Светлый, нежный.

Она взяла палочку губами. Мёд был тёплый, тягучий. Продавец смотрел, как она облизывает губы, и не отводил глаз, а Саша рядом выбирал банку.

— Литровую, — сказал Саша. — Оль, донник или гречишный?

— Донник, — сказала она. Голос вышел ниже, чем обычно.

Пока продавец заворачивал банку в газету, он ещё раз посмотрел туда же, коротко и деловито, будто пересчитывал сдачу. Саша полез за кошельком, и Оля, пока он отсчитывал, застегнула куртку до подбородка. Потом он взял банку, взял её под руку, и они пошли к картошке. Она чувствовала тот взгляд сквозь куртку до самой машины, и щёки горели перед Сашей, который нёс мёд и ничего не видел.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного.

Он включил печку на полную. В отчёте вечером она написала про мёд, про палочку и про то, что муж был рядом.

— и как тебе при муже? — спросил «Не мне».

— Стыдно.

— а ещё

Она долго не отвечала.

— Ещё мокро, — написала она наконец.

— вот. вот это моя ирка. ты всегда текла когда при людях. а потом в машине член мне сосала. и сперму глотала до капли, ни разу не сплюнула

Оля прочитала это и положила телефон. Ирка сосала ему в машине и глотала до капли. Ирка, которую она никогда не видела и сама достроила вместе с балконом. Над остывшим чаем она пыталась решить, ревнует она или хочет, и не могла их разделить.

В понедельник у Олега Викторовича была планёрка. Кондиционер в переговорке работал на полную, потому что Олег Викторович потел. Оля села у стены, как во сне, только юбка была синяя, длинная, а под блузкой ничего. Через пять минут холод добрался до кожи, и соски стянулись так, что их стало видно сквозь белую ткань: два маленьких твёрдых бугорка, которые не скроешь, если не скрестить руки.

Она скрестила руки. Олег Викторович говорил про Казань. Потом сказал:

— Ольга Сергеевна, раскройте нам, пожалуйста, ваш файл по возвратам.

Ноутбук стоял перед ней. Чтобы печатать, нужны две руки. Она расцепила руки и положила их на клавиатуру. Олег Викторович смотрел в проектор. Потом на неё, когда она начала говорить. Потом опять в проектор, быстро, и до конца её доклада не повернулся ни разу. Она говорила ровно, цифры выходили правильные, и всё это время между ног у неё было так горячо, что она боялась встать.

— Спасибо, — сказал Олег Викторович проектору. — Очень наглядно.

Лиля под столом пнула её ногой.

После обеда Олег Викторович позвал её к себе уточнить по возвратам. Кабинет у него был маленький, стеклянный с одной стороны, жалюзи всегда наполовину. Он сидел за столом, она напротив, на стуле для посетителей, в кофте, которую так и не застегнула. Он говорил про Казань и про какую-то накладную и смотрел в монитор так внимательно, будто в мониторе шёл футбол.

— И вот ещё, — сказал он монитору. — Тут кондиционер, вы же знаете. Его не регулируют. Вы, если мёрзнете, можете обогреватель взять у Лилии Андреевны. У неё под столом стоит.

— Я не мёрзну, Олег Викторович.

— А. — Он кивнул монитору. — Ну, хорошо. Я так. На всякий случай.

Он покраснел. Олег Викторович, у которого живот и ипотека, сидел и краснел ушами. Оля вышла из кабинета, дошла до женского туалета, заперлась в кабинке и стояла там, прислонившись лбом к перегородке, и смеялась беззвучно, а потом перестала, потому что смешно ей было меньше, чем всё остальное.

Вечером, в отчёте, Оля написала про Олега Викторовича всё, даже про проектор. Ответ пришёл не сразу.

— хочу посмотреть

— Что?

— как это выглядит. сфоткай. лицо не надо

Она долго сидела с телефоном в руке. Фотография. Ирка, наверное, присылала их сотнями. А у неё фотография будет первой и останется где-то там, в чужом телефоне, навсегда. Только это будет фотография блузки, не её. Белых блузок в городе миллион. По такому не узнаешь.

Утром во вторник она приехала на работу на двадцать минут раньше. Лифт пришёл пустой. Двери закрылись, и она нажала шестой, а потом, не думая, четырнадцатый, последний. Ехать было долго.

Камера тут была, как во всех лифтах «Орбиты»: чёрный глазок в углу над дверью. Оля встала прямо под ним, спиной к дверям, и повернулась так, чтобы зеркало на боковой стене видело только её плечо. Камере достанутся макушка и женщина, которая перед работой что-то снимает в телефоне, таких тут каждое утро десяток. Она расстегнула две верхние пуговицы. Подняла телефон к подбородку и сняла себя сверху вниз: блузку от ключиц до пояса, расстёгнутый ворот, тень между грудей и ткань, которая без лифчика ничего не прятала. Внизу кадра остался кусок пола, рифлёный металл в мелкий ромб. Подбородок в кадр не попал. Щёлкнула. Лифт остановился на шестом, двери открылись у неё за спиной, никого. Она стояла, пока двери не закрылись. Поехали выше.

На четырнадцатом она отправила снимок, застегнулась и поехала вниз. Руки дрожали так, что она промахнулась мимо кнопки.

На десятом лифт остановился. Вошёл мужчина в серой рабочей куртке, большой, с пропуском на шнурке и рулеткой в руке, кивнул ей и встал у дверей, спиной. Пахло от него улицей и чем-то машинным. Он не обернулся ни разу. Оля смотрела ему в спину, в серую куртку, и думала, что минуту назад на этом месте стояла она с расстёгнутой блузкой, и что если бы лифт остановился на десятом минутой раньше, он бы вошёл и увидел. Сердце колотилось в горле. Мужчина вышел на третьем, так и не повернув головы.

— вот, — пришло от «Не мне» через три минуты. — вот это ирка

Хвалили Ирку. Жарко стало ей.

Весь вторник она носила этот ответ с собой.

В среду Саша отсыпался перед ночной: спал до обеда, потом позвал её смотреть кино. Она легла к нему в его растянутой футболке, как всегда дома, и вдруг поняла, что не знает теперь, для кого ходит дома без лифчика. Саша положил ей руку на грудь, поверх футболки, и смотрел кино. Рука лежала спокойно, по-домашнему, а у неё внутри всё сжималось, хотя он ничего не знал.

— Ты чего напряжённая? — спросил он.

— Кино страшное.

— Это комедия.

Она не ответила и стала смотреть в телевизор, где кто-то падал в бассейн в костюме. Он поцеловал её в плечо. Вечером он ушёл на смену. Она набрала ванну, легла и не собиралась ничего делать. Потом рука сама нашла, где ей быть, и Оля не стала её останавливать. Думала она о проекторе, о двух парнях у кулера, о лифте, который ехал мимо пустого шестого. Кончила быстро, сползла под воду с головой и вынырнула, хватая воздух.

Отчёт она писала из ванны. Дошла до конца и остановилась. Можно было не писать. Он бы не узнал.

«И кончила в ванне, — написала она. — Без разрешения. А раньше я спрашивала?»

Ответа не было полчаса. Вода остыла. Она вылезла, вытерлась, легла. Телефон молчал. Она уже решила, что всё, что он обиделся, что это вообще не его игра, а Иркина, и Ирка её сейчас выиграла.

В час ночи экран загорелся.

— раньше спрашивала. поэтому было можно

— А теперь?

— а теперь нельзя. пока не скажу. ни в ванне ни с мужем ни во сне

— А если не выдержу?

— выдержишь. а не выдержишь, я узнаю. ты всегда врала, я всегда узнавал

Глава 4. Фото на пропуск

Объявление висело у турникетов с прошлой недели: «Уважаемые арендаторы! В связи с переходом на новую систему контроля доступа просим до 30 сентября заменить пропуска. Фотографирование на посту охраны, 1 этаж, с 9:00 до 18:00».

Оля три дня проходила мимо и не думала об этом. На третий день запрета думать она могла уже только об одном, и пропуск тут был ни при чём.

Запрет оказался хуже, чем она ожидала. Первые два дня она о нём почти не вспоминала: в обычную неделю она и дней бы не считала. На третий оказалось, что тело, которое две недели дразнили каждый день, считает само. Шов джинсов. Ремень безопасности в такси поперёк груди. Струя в душе. Она переставляла лейку и мылась боком, а в пустом лифте сказала себе «нельзя» вслух, шёпотом.

В воскресенье ночью был Саша, и тут запрет почти ничего не поменял. Руку вниз она и раньше опускала не каждый раз. Только раньше ей было лень, а теперь было нельзя. Саша ничего не заметил.

Неделя без лифчика кончилась в среду, а лифчик он так и не вернул: «пока не скажу», и это было уже про всё сразу. Отчёты «Не мне» теперь требовал два раза в день, утром и вечером. Утром: что надела. Вечером: когда хотелось и что она с этим делала.

— Ничего, — писала она. — Ничего не делала.

— молодец

После каждого «молодец» она шла в ванную, садилась на край и сидела, вцепившись в холодную эмаль, пока не отпускало.

В понедельник она стояла в очереди к посту охраны. Перед ней был мужик из турфирмы с девятого и две девушки из стоматологии, в халатах. Охранник, немолодой, с усами, сажал каждого на табуретку у белой стены, наводил веб-камеру на штативе и говорил одно и то же:

— Смотрим в камеру. Не моргаем. Подбородок чуть вниз.

Оля смотрела, как стоматологичка поправляет волосы перед камерой, и думала: этот пропуск она будет носить три года, пять, сколько тут проработает. Каждый день прикладывать к турникету. Показывать на входе, когда турникет глючит. Отдавать охране, когда забыла ключ от кабинета. Фотографию на нём увидят сотни людей, и все они увидят Ольгу Сергеевну из логистики, координатора, в белой блузке.

Белая блузка была на ней. Под ней было то, что велел «Не мне», то есть ничего.

Про пропуск он не знал. Про пропуск можно было ему вообще не говорить. Она могла сделать что угодно, и это осталось бы только у неё, на пластиковой карточке, которую она сама будет носить на шее каждый день.

Мужик из турфирмы ушёл. Она расстегнула ещё одну пуговицу, третью. Посмотрела вниз, на себя. Ткань легла иначе, открыв ложбинку и край, где грудь начинает подниматься. Если наклониться вперёд, будет видно больше. Если выпрямиться и развести плечи назад, ткань натянется, и на фотографии, на маленькой фотографии три на четыре, кто захочет, тот увидит, что под ней ничего нет. А кто не захочет, увидит координатора.

— Следующий, — сказал охранник.

Она села на табуретку. Табуретка была холодная.

— Смотрим в камеру, — сказал охранник. Он посмотрел на неё поверх монитора, коротко, и снова уткнулся в экран. — Подбородок чуть вниз.

Она опустила подбородок и расправила плечи. Почувствовала, как ткань натянулась поперёк груди и легла по ней, облепила. Она смотрела в чёрное стёклышко камеры и думала, что сейчас это стёклышко видит то, что из мужчин видел только Саша, а Саша не видел вот так, в белой блузке на голое тело на табуретке у поста охраны.

Внутри, внизу, сжалось так, что она чуть не охнула. Запрет шёл пятый день.

— Не моргаем, — сказал охранник.

Щёлкнуло.

— Посмотрите, — он развернул к ней монитор. — Нормально? Переснимать не будем, если что, очередь.

На экране была она. Лицо серьёзное, губы сжаты, светлые волосы заколоты крабом. Расстёгнутый ворот. Белая ткань, натянутая на груди, и под ней два тёмных пятнышка, которые ни с чем не спутаешь.

За её плечом кашлянули. Следующим в очереди стоял парень в сером костюме, с бейджем банка со второго этажа, и он тоже смотрел на развёрнутый монитор, вежливо, не наклоняясь. Монитор был большой. Фотография на нём была во весь экран.

— Нормально, — сказала Оля и встала.

Вставая, она задела коленом табуретку, и та проехала по полу с визгом. Парень в костюме перевёл глаза с экрана на неё, на живую, на ту же блузку, на те же три пуговицы. Сверял.

— Через час заберёте, — сказал охранник.

У турникета она застегнулась до горла, на ходу, не попадая пуговицами в петли.

Через час она забрала. Пластиковая карточка с синей полосой, её имя, фамилия, «ООО Логистик-Плюс», фото. Повесила на шнурок, шнурок на шею. Карточка легла на грудь, фотографией наружу. Она перевернула её фотографией внутрь. Потом подумала и перевернула обратно.

Весь день она проходила мимо людей, застёгнутая наглухо, а на груди у неё висела она же, расстёгнутая. Смотрели на карточку. Лиля посмотрела и сказала: «О, новый. Красивая. Как будто не на документы». Парень из продаж придержал ей дверь и тоже посмотрел, туда, где висела карточка, и Оля не знала, смотрит он на фото или на то, что под ним, на настоящее. Уши горели у неё до самого вечера.

Под вечер новый турникет её не пустил. Она приложила карточку, турникет пискнул красным. Приложила снова. Красным.

— Давайте сюда, — сказал охранник из окошка. Тот же, с усами.

Она сняла шнурок через голову и протянула ему пропуск. Он взял его, повернул к себе фотографией, посмотрел. Потом посмотрел на неё, на ворот, застёгнутый до горла. Потом опять на фото. Потом что-то нажал на клавиатуре.

— Не активировали, — сказал он. — Бывает. Сейчас.

Он держал её пропуск в руке, пока печатал, и большой палец у него лежал на краю фотографии. Оля стояла за стеклом и ждала. Это было тридцать секунд. Ей показалось, что десять минут.

— Проходите. — Он вернул ей карточку. — Хорошо получились.

— Спасибо.

— Обычно все как с паспорта. — Он уже смотрел в следующего. — А вы прямо живая.

Вечером, в отчёте, она про пропуск не написала. Написала: блузка, синяя юбка, хотелось после обеда, ничего не делала. Он ответил «молодец». Она лежала и смотрела на пропуск на тумбочке и чувствовала, что у неё есть что-то своё, чего он не знает. Это было приятно десять минут. Потом стало мало.

«Сегодня меняла пропуск, — написала она в одиннадцатом часу. — Фото у охраны. Без лифчика. Расстегнула три пуговицы. Он теперь у меня на шее, каждый день. Его все видят».

Она отправила и испугалась. Ничего не случилось. Потом пришло:

— покажи

Она взяла пропуск с тумбочки и посмотрела на него так, как посмотрит он. Блузку пусть смотрит, и ворот, и два пятнышка. Но над блузкой было лицо, и лицо было не Иркино. Одного взгляда хватит, и всё кончится: ни Ирки, ни отчётов, ни «молодец».

Она положила пропуск на тумбочку, лицо закрыла большим пальцем, а имя с фамилией и «Логистик-Плюс» — сложенным чеком из сумки. На снимке остались блузка, натянутая ткань и кусок синей полосы.

— лицо чего спрятала

Она смотрела на эти три слова, пока экран не погас. Включила.

— Ты сам сказал. Лицо не надо.

— правильно. умница

Выдохнула она только на следующем сообщении.

— а с пропуском это ты сама придумала?

— Сама.

Три точки. Пропали. Опять три точки.

— раньше ты бы не додумалась

— Это хорошо или плохо?

— это у меня член колом от твоего пропуска. сама решай

Она перечитала это четыре раза. Первый раз за две недели Ирка проиграла ей, а не она Ирке, даже если он сам этого не заметил.

Во вторник вечером Саша собирался на ночную, а она только пришла и ещё не сняла пропуск с шеи. Он вышел из кухни с куском хлеба в руке и встал напротив.

— Новый?

— Новый. Всем меняли.

— Покажи. — Он взял карточку двумя пальцами, повернул к свету. Посмотрел. Оля смотрела на его ноготь с белой мучной каймой, который лежал в сантиметре от выреза на фотографии. — Хорошая фотка, — сказал он. — Ты тут как будто что-то знаешь.

— Что?

— Не знаю. Что-то. — Он отпустил карточку, и она легла ей обратно на грудь. — А чего на шнурке? Ты раньше в сумке носила.

— Турникет новый. Глючит, — сказала она. — Лезешь в сумку, он пищит, сзади очередь, и все стоят и смотрят, как ты... — Она хохотнула не к месту. — Удобнее, в общем.

— Ну, удобнее так удобнее.

Он ушёл на смену. А она так и стояла у вешалки, с пропуском на шее: на секунду ей захотелось, чтобы он посмотрел внимательнее.

В среду в обед «Не мне» прислал ссылку. Маркетплейс. Юбка, чёрная, плиссированная, мини: у модели подол кончался там, где кончалась попа. Лица у модели не было.

— ты в такой была. в прошлый раз. закажи

— Зачем?

— получишь. примеришь прямо там в примерочной. сфоткаешь. оставишь отзыв с фото. пять звёзд и «сидит идеально»

— Это же все увидят.

— ноги увидят. а ты разве не этого хочешь

Она не ответила. Оформила заказ. Пункт выдачи у дома, доставка в субботу.

В субботу пункт выдачи был набит людьми. Девушка за стойкой выдала ей пакет и кивнула на кабинку со шторкой в углу, отгороженную от очереди тонкой стенкой. Оля зашла в кабинку. Над стенкой было видно потолок и макушки людей в очереди. Через стенку было слышно, как кто-то спорит про возврат сковородки.

— Пять минут на примерку, — сказала ей в спину девушка за стойкой. — Шторку до конца задёргивайте, она отъезжает.

Шторка отъезжала. Оля задёрнула её до упора, и она всё равно отползла на ладонь, открыв угол кабинки и зеркало.

Юбка села как на неё шили, только кончилась раньше, чем Оля рассчитывала: подол лёг ровно под ягодицами, и стоило вздохнуть поглубже, он поднимался вместе с ней. Сбоку, от пояса до колен, вышло прилично: ноги и чёрное плиссе. Она повернулась к зеркалу спиной, глянула через плечо, и из-под подола выглянула белая хлопковая полоска. Обычные трусы, те, что она надевала каждое утро с тех пор, как про них не было ни слова.

Про трусы не было ни слова и сейчас. «Сфоткаешь» — и всё. Тогда, с лифчиком, она этому обрадовалась. Теперь стояла и смотрела на белую полоску в зеркале, и полоска была лишняя, как ценник.

Оля стянула трусы под юбкой и так и осталась с ними в кулаке, потому что в другой руке уже был телефон. Сзади, через плечо, в зеркало. Повернулась она слишком быстро, складки разлетелись веером, и на снимке подол висел в воздухе, а под ним был край голой кожи, складка, где ягодица переходит в бедро. Есть там что-то дальше или нет, по снимку сказать было нельзя. Переснимать она не стала.

— Женщина, — сказали за шторкой, — у вас время.

— Сейчас.

В щели шторки была спина мужчины из очереди и сумка у него на плече. Он стоял в метре от неё. Если бы он обернулся, он увидел бы в зеркале женщину в чёрном плиссе, с телефоном в одной руке и трусами в другой. Он не обернулся.

Она заторопилась. Бросила телефон в сумку, натянула свою юбку поверх новой, увидела в зеркале, что вышло, и, чтобы не возиться, стянула обе разом, до щиколоток.

И только выпрямившись, поняла, что стоит голая от пояса вниз. Трусы так и были у неё в кулаке, скомканные, про них она забыла. Шторка отъехала на ладонь. В щели была та же спина с сумкой, и в зеркале, обернись он сейчас, была бы она вся, от живота до колен, и две юбки на полу. Она так и стояла со скомканными трусами в руке и не могла решить, что тянуть первым: юбку или шторку. Мужчина переступил с ноги на ногу и не обернулся.

Свою юбку она надела прямо на голое тело, не попадая в молнию. Новую свернула в пакет. Трусы сунула туда же, к телефону. Надеть их можно было тут же, за секунду. Она не надела.

Она вышла из кабинки. До дома было семь минут пешком, и все семь минут она шла медленно.

Дома, на кухне, она открыла приложение. Отзыв. Пять звёзд. Фото: два снимка, без лица. Текст. Она напечатала «Сидит идеально» и остановилась. Велено было ровно это. Можно было отправлять.

Курсор мигал. Под её аккаунтом стояло имя, которое она сама когда-то вписала: «Ольга С.». И город. Таких Ольг в городе тысячи. С таким же «С.». С такими же ногами.

Самое первое его сообщение было не ей. «Под юбку ничего не надевай как договаривались». Она тогда смеялась так, что Лиля подняла голову от монитора.

Она поставила запятую и дописала ему ответ. Не Иркин, свой.

«Сидит идеально, под неё ничего не надеваю», — прочитала она целиком и нажала «Отправить».

«Отзыв отправлен на модерацию», — сказало приложение.

Саша отсыпался после ночной. Оля налила себе чаю, выпила полкружки и забыла про вторую половину. Телефон лежал рядом. Через сорок минут он звякнул.

«Ваш отзыв опубликован».

Она открыла отзыв и посмотрела на него как чужая. Две фотографии: ноги в чёрном плиссе сбоку и сзади, и на второй подол взлетел, а под ним голая кожа до самой складки. Пять звёзд. «Сидит идеально, под неё ничего не надеваю». И второй снимок прямо под этими словами, как доказательство.

Его будут читать мужчины. Не только женщины, которые выбирают юбку, но и их мужья, заглянувшие через плечо, и какие-то совсем посторонние, которые листают отзывы к женским юбкам не за юбками. Она знала, что такие есть, все знали. Они будут смотреть на второй снимок, на край голой кожи под взлетевшим подолом, читать «ничего не надеваю» и верить. И никто из них никогда не узнает, что это Оля из логистики, с шестого этажа, у которой муж спит за стенкой после ночной.

Она закрыла приложение. Открыла снова. Закрыла.

Через час телефон звякнул снова.

«Вашему отзыву поставили „полезно“».

Вскоре под отзывом появился первый комментарий. Писал какой-то «Андрей К.», без фотографии.

«Ольга, а садитесь в ней тоже прямо так?»

Оля сидела на кухонной табуретке, в своей юбке, и трусы так и лежали у неё в сумке.

Оля уже знает, что ответит на комментарий. Читай вторую часть и новые рассказы, которых на сайте не будет, в Тайной комнате Leo t.me/leo22_leo