Глава 3. Связь то есть, то нет

«Беру чёрный раздельный. Или синий? Ладно, чёрный».

Это звякнуло ещё у причала, а прочитал я только в половине двенадцатого, когда мы стояли на якоре у второго острова и Лёха резал кальмара на наживку. У первого острова связи не было, и ключ я не просил. Свой телефон Лёха забрал из ящика ещё там — «по работе, мало ли» — и держал в нагрудном кармане. А как только на нём появились две полоски, открыл ящик снова, достал мой и сам дал мне в руки.

А следом, свежее:

«Я у Лены. Тут правда лимоны».

И фото: двор, выложенный светлой плиткой, бассейн, лимонное дерево в кадке, а на переднем плане её ступни на шезлонге с облупившимся красным лаком на ногтях. Лак она красила в такси по дороге в аэропорт, и я тогда говорил, что криво.

Лёха смотрел через моё плечо.

— У какой Лены?

— В аптеке вчера познакомились. Позвала к себе, у неё бассейн во дворе, муж в море.

— А-а, — сказал Лёха. — Ну, двор — это хорошо. Во дворе никто не видит. Пиши: покажи купальник.

Я понял, что вчерашний спор продолжается — тот, про «по-настоящему». И что мне это нравится. Своими словами я бы её так не попросил, а его словами было можно: будто это не совсем я.

Я написал. Связь у островов шла волнами: две полоски, одна, «нет сети», снова две. Ответ пришёл через десять минут, пачкой из двух сообщений. Селфи у бассейна — чёрный раздельный купальник, тёмные очки на лбу, мокрые волосы зачёсаны назад. И подпись: «Лена говорит, у неё во дворе можно и без. Я пока в нём».

Лёха хмыкнул и хлопнул меня по колену.

— Нормальная у тебя баба. С характером. Теперь пиши: сними верх.

— Там же Лена.

— А что Лена? Что она там не видела? Сама же говорит — можно. Пиши.

Я сидел на корме, на мокрой от брызг подушке, с телефоном в обеих руках. Солнце било в экран, я прикрывал его собой. Написал: «Сними верх». Подумал и добавил от себя: «Если можно». Лёха прочитал и поморщился, но ничего не сказал.

В этот раз ответ шёл долго. Лёха успел вытащить двух рыб, серых, с жёлтой полосой, и бросить в ведро. Потом у него зазвонил телефон. Он отошёл на нос, сказал в трубку: «Ну. Ну. Нормально. Давай», — и вернулся. Через минуту пришло фото.

Она лежала на шезлонге на животе, подбородок на скрещённых руках, глаза в объектив. Завязки лифчика были распущены и свисали по бокам, грудь прижата к полотенцу, видно только край, белый, незагорелый. Снято сверху, чуть сбоку, с высоты человеческого роста. Не с вытянутой руки.

— Это кто снимал? — спросил я, не Лёху, а вообще.

Лёха пожал плечами:

— Лена твоя, наверно. Кто ещё. Спроси, если хочешь.

Я спросил сам: «Кто снимает?»

«Лена. Она говорит, глупо мазаться кремом в лифчике».

Я перечитал это раза три. Глупо мазаться кремом в лифчике. Значит, она уже без лифчика, и Лена её мажет, или она сама, а Лена смотрит. Он забрал у меня телефон, посмотрел на фото, растянул на экране край белой груди и вернул.

— Дальше. Пусть повернётся.

У меня руки были в рыбьей слизи — я, оказывается, снимал с крючка вторую рыбу, пока он смотрел, и не заметил, когда начал. Лёха вытер мой телефон о свою рубашку и сказал:

— Давай я. Ты вон, вымой руки.

И я отдал. Я перегнулся через борт, мыл руки в морской воде, а за спиной слышал, как он стучит по моему экрану. Вода была прозрачная до самого дна, и я видел на песке тень от катера и свою тень рядом.

Когда я сел обратно, он показал мне, что написал: «Повернись. Хочу видеть всю». Ничего такого. Я сам мог бы так написать. Не написал бы, но мог бы.

Она повернулась. Сидела на краю бассейна, ноги в воде, руки упёрты назад. Голая до пояса. Грудь небольшая, острая, на солнце совсем белая, с полосками от бретелек, соски сжались, хотя было за тридцать, — от воды, наверное. Лицо без очков, она смотрела не в камеру, а мимо, чуть выше, туда, где стоял тот, кто снимал, и улыбалась ему. Не мне. Тому, кто держал телефон.

У меня встал, и я сидел, согнув ногу, чтобы не было видно. Лёха не смотрел на меня. Он смотрел на неё.

— Красивая, — сказал он. — Вот это я понимаю. — Его телефон опять зазвонил, он глянул на экран и сбросил. — Обедать будем.

Обедали мы на корме, под тентом, за откидным столиком: хлеб, сыр, помидоры, белое вино из сумки-холодильника. Связь пропала совсем, телефон лежал между нами со своим «нет сети», и я каждые две минуты на него смотрел. Лёха рассказывал про рыбу, про то, как в прошлом году у Корчулы его чуть не утопил шквал, про кума, который боится воды. Я не слушал. Я думал про двор с бассейном: где там Лена — рядом с ней? Стоит над ней? И сколько на Юле сейчас осталось от купальника?

После обеда связь вернулась, и сразу три сообщения, одно за другим.

Фото: бокал вина на краю бассейна, а за ним, не в фокусе, её живот и бёдра, и трусы от купальника — чёрная полоска. Фото: она в воде, локти на бортике, мокрые волосы облепили плечи, а грудь — над самой водой, голая, соски касаются кромки. И текст: «Мы пьём вино. Лена говорит, ты на рыбалке, значит, можно».

Он взял телефон, не спросив. Напечатал быстро, я только успел увидеть:

«Умница, девочка. Теперь трусы».

— Она так не любит, — сказал я. — «Девочка». Она злится, когда так говорят.

— Посмотрим, — сказал Лёха и отправил.

Под его сообщением появилось «прочитано». Потом «печатает...». Потом надпись погасла. Потом снова «печатает...» — и снова погасла. Я смотрел на экран, Лёха смотрел на экран. Где-то за островом прошёл паром, и катер закачало на его волне, медленно, тяжело. «Печатает...» загорелось в третий раз и держалось дольше, и я представлял, как она там сидит на краю шезлонга и набирает, стирает, набирает.

Пришло:

«Это точно ты? Что ты мне сказал в первую ночь?»

Лёха поднял брови, посмотрел на меня и протянул мне телефон через столик.

— Отвечай сам, — сказал он.

Я никогда не называл её «девочкой», и, кажется, она поняла, что пишу не я. Можно было написать правду. Я даже начал: «Это не...» — и стёр. Можно было ничего не писать. Связь опять могла пропасть, и всё бы кончилось само.

Он ждал и не смотрел на меня — ковырял ножом пробку от бутылки, — и я понимал: скажу сейчас «хватит», уберу телефон в карман — он спорить не станет. Отвезёт к причалу. И больше не позовёт.

Я написал: «Мы что, анкету заполняем?»

Отправил. Положил телефон на столик. Он забрал его, посмотрел, что я написал, и ничего не спросил про анкету.

Ответ пришёл через минуту.

«Прости. Я дура. Это вино».

И сразу следом фото.

Она лежала на шезлонге на спине, вытянув одну ногу, а другую согнув и отведя к спинке. Трусов на ней не было. Низ живота она прикрыла ладонью — только самое главное, не больше. Лицо в кадр не попало, видны были подбородок и мокрая прядь на ключице.

Лёха посмотрел, хмыкнул и взял телефон. Напечатал одно слово и показал мне, прежде чем отправить:

«Мало».

Вчерашнее слово. Я его тогда напечатал сам, а придумал его Лёха, и она приняла его за моё. К нему было не придраться.

Ответ долго не шёл. «Печатает...» загоралось и гасло, загоралось и гасло. Потом пришло фото, без слов.

Она стояла на четвереньках на широком шезлонге, задом к тому, кто снимал, уткнувшись лицом в полотенце. Ноги чуть расставлены, поясница прогнута, и всё, что у неё между ног, было на виду, крупно, при полном солнце: розовое, мокрое от бассейна, приоткрытое, с капелькой воды. Снимали сзади и сверху, стоя. Через плечо она оглядывалась в камеру, одним глазом из-под мокрых волос, и не улыбалась.

Такой я её не видел ни на одной фотографии. Вживую видел, и при свете, — но там я был рядом, и это было наше. А тут она сама выставила себя камере, ничего не пряча, и смотрел на это не я один. Я не мог вдохнуть, а Лёха перегнулся ко мне и смотрел вместе со мной, долго, так долго, что экран успел погаснуть, и он коснулся его пальцем, чтобы зажёгся снова.

— А ты говорил — спросит зачем, — сказал он тихо.

Потом его телефон зазвонил в третий раз, и в этот раз он взял трубку, отошёл на нос и долго слушал, ничего не отвечая. Вернулся он весёлый.

— Пиши ей: спасибо. И что вечером сам посмотришь.

Я написал. Своими руками, своими словами, только смысл был его.

Я хотел писать ещё — что угодно, лишь бы она не замолчала, — но две полоски опять пропали. Рыбачить я больше не мог. Сказал Лёхе, что хочу обратно, и он посмотрел на меня, усмехнулся и спорить не стал.

К пяти мы пошли к дому. Лёха вёл катер ровно, носом в волну, а я сидел рядом и не выпускал телефон. Пролив между островами блестел так, что болели глаза. Где-то на середине пути, когда появились две полоски, телефон в руке вздрогнул: голосовое. Сорок одна секунда.

— Что там? — Лёха сбавил ход и глянул на меня. Увидел, как я дёрнулся, и, не дожидаясь ответа, потянулся от штурвала и сам нажал на треугольник. — Давай послушаем.

Сначала шум, вода, музыка откуда-то издалека. Потом её смех — так она смеётся, когда выпьет и ей хорошо, только громче и не со мной. Мужской голос рядом, низкий, слов не разобрать. Второй мужской, дальше, что-то спросил, и там захохотали. Потом она, близко к телефону, запыхавшись:

«Дим, тут к Лене друзья пришли, двое, они... Нет, подожди. Дим, ты слышишь? Мы сейчас поедем в...»

И обрыв. Голосовое кончилось на полуслове.

Я нажал «позвонить». «Нет сети». Нажал ещё раз. Связь вернулась на секунду, пошли гудки — и снова «нет сети». Я написал: «Куда поедете?» Сообщение повисло с часиками.

— Да не дёргайся ты, — сказал Лёха. — Здесь всегда так, у островов. К причалу подойдём — дозвонишься. На, встань за штурвал, а я наживку уберу. Держи вон на тот мыс.

Я встал. Штурвал был горячий от солнца. Сзади, на корме, Лёха возился с вёдрами, сматывал леску, и я слышал, как за спиной он что-то бросает в воду. Я смотрел на телефон, на часики возле своего сообщения, и не смотрел вперёд.

Мотор взревел, захлебнулся и встал. Катер ещё немного прошёл по инерции и закачался боком к волне.

Когда я обернулся, Лёха уже лежал животом на корме и смотрел под воду, под днище. Выругался.

— Шнур на винт намотало, — сказал он. — Я сматывал, конец за борт ушёл, а ты как раз газу дал. Ну Дима, ну спасибо.

— Я не видел.

— Да понятно, что не видел. Ты в телефон смотрел.

Он долго пробовал срезать шнур ножом, свесившись с кормы, а я ухватил его за пояс и подавал то нож, то багор. Телефон я положил рядом, на подушку. Лёха увидел, взял его мокрыми пальцами — «наступим — утопишь» — и запер в ящик под штурвалом. Я не спорил. Потом он порезал руку и снова выругался. Мотор у катера стоял внутри, под палубой, винт — под днищем, и поднять его из воды, как подвесной, было нельзя. Шнур намотало плотно, до самого вала: без водолаза не достать. Нас медленно сносило к маленькому голому островку, и Лёха бросил якорь в бухточке под ним, на песок, метрах в пятидесяти от камней. Потом достал свой телефон, прошёл с ним от кормы до носа, поднимая над головой, набрал кого-то, послушал — «нет сети» — и сунул его обратно в нагрудный карман.

Солнце уже садилось, когда со стороны пролива показалась лодка. Старая деревянная, с рыбаком в оранжевых штанах. Лёха замахал ему, рыбак подошёл, они долго говорили по-хорватски, рыбак мотал головой и показывал на свою лодку, где всё было завалено сетями и ящиками.

— Одного возьмёт, — сказал Лёха. — Больше места нет. Катер один на ночь не оставишь — разворуют или сорвёт с якоря и унесёт. Езжай ты. Ты гость.

Я посмотрел на чужую лодку, на сети, на рыбака, который ждал и курил.

— Только водолаза ты ночью не найдёшь, — сказал Лёха. — Ни языка, ни телефонов. Найду я — утром будем здесь. Найдёшь ты — к обеду.

Я сказал, что останусь.

— Вот и ладно. Вода есть, вино есть, спальник в рубке. Ничего с тобой не будет. А Юле твоей дадут знать: заеду в «Ловорику», скажу на ресепшене, пусть ей позвонят. Отсюда всё равно не дозвонишься.

Я кивнул. Голова гудела от солнца, от шнура, от всего этого дня, и я подумал только одно: хорошо, что не мне ей объяснять.

Он перекинул ногу через борт в чужую лодку, и рыбак сразу дал ход. Только тогда я вспомнил про телефон. Свой Лёха унёс в нагрудном кармане. Мой остался в ящике, под замком.

— Лёха! Ключ!

Лодка уходила, мотор у неё стучал громко, с перебоями. Лёха обернулся, похлопал себя по нагрудному карману, развёл руками — то ли «забыл», то ли «не слышу» — и поднял ладонь. Я стоял на корме и смотрел, как лодка уходит в пролив, всё меньше, пока её не стало видно на фоне берега.

Было тихо. Вода плескалась о борт. А потом под штурвалом, в запертом ящике, коротко и глухо задребезжал о железо мой телефон.

Глава 4. Три часа тишины

Короткий бряк о железо — сообщение. Первое пришло в двадцать минут девятого. Значит, сеть тут всё-таки была. К вечеру поймалась, или Лёха днём искал не там. Время я видел по часам на руке. Я стоял у штурвала и смотрел на ящик. Потом второе. Потом третье — с перерывами, как она пишет, когда думает между фразами.

Она писала, потому что я не ответил на голосовое. Потому что я обещал «вечером сам посмотрю», и вечер наступил. Потому что хотела сказать, куда они поехали. Я перебирал причины одну за другой, и ни одна ничего не меняла.

Ящик был железный, крашенный в белое, с врезным замком. Лёхин нож лежал на корме, в ведре с остатками наживки, — тот самый, которым он пилил шнур. Я вытер его о шорты и вставил лезвие в щель под крышкой, но крышка не шелохнулась, а когда надавил сильнее, кончик ножа отломился и звякнул о палубу. Петли были изнутри. Я сел перед ящиком на палубу.

— Ну давай, — сказал я ему. — Ну пожалуйста.

И рассмеялся, один, в голос, и сам себя испугался.

Ещё сообщение. И ещё.

В рубке я нашёл спальник, две бутылки воды, бутылку того же белого, пачку крекеров, моток изоленты, фонарик и спортивную сумку. В сумке не было инструментов. Там лежал белый сарафан, свёрнутый вчетверо, и шлёпанцы. Я подержал сарафан в руке — тонкий, хлопковый, пахнущий кремом от загара — и положил обратно. Такой же был утром на Лене. Ну и что. Мало ли белых сарафанов. Про рыжую на пляже Лёха сам сказал: «Моя». Её, значит, и сарафан.

Солнце село за остров, и сразу стало темно, как бывает только на юге: вечера не было, была ночь, разом. Огни города были далеко, в той стороне, куда ушла лодка, — цепочка жёлтых точек по всей линии берега. Где-то там «Ловорика» с бассейном на крыше. Где-то там двор с лимонами. Я не знал, в какой стороне.

Ящик молчал минут десять, потом стукнул ещё раз. Я подумал: фотография. Она прислала фотографию, потому что вечер, и я обещал посмотреть, и она решила, что раз я не отвечаю, значит, жду. Или текст: «Ты где?», «Дим?», «Ты обиделся?». Или: «Мы поехали в бухту». В голосовом она сказала «мы поедем в...» и не договорила.

В бухту. Про бухту мне рассказала Лена, ещё в аптеке, в первый день: «Только там одежду не носят». После сегодняшних фотографий куда ещё ей Юлю везти.

В начале десятого он зазвонил. Мелодия шла глухо, как из-под подушки, но я её узнал: на Юлю у меня стояла своя. Юля не звонит, если ей не отвечают: пишет и ждёт, ей кажется, что звонить — это давить. А тут звонила. Три раза за полчаса, и между звонками сообщения, по одному.

В девять сорок ящик стукнул в последний раз, коротко. Одно сообщение. Я сосчитал: три звонка и двенадцать сообщений. А потом стало тихо.

Сначала я не понял, что это тишина. Я ждал следующего стука, а его не было. Вода шлёпала о борт. Где-то на острове, в камнях, трещала цикада, одна, упрямо. Катер поворачивался на якоре медленно, за ветром, и огни города уходили то за рубку, то выползали снова.

Через полчаса я решил, что телефон сел. Потом вспомнил, что утром он был заряжен до конца. Не сел. Она перестала.

Она замолчала.

— Юля, — сказал я вслух, в воду.

Никто, конечно, не ответил. Я сидел на корме, на той же мокрой подушке, и смотрел туда, где по моим расчётам за перевалом была бухта. Её не было видно, её закрывал мыс, и всё равно я туда смотрел. Сосны. Белая галька. Кромка леса, где галька переходит в хвою. Вчерашняя рыжая на полотенце, и мужики кругом, каждый с членом в кулаке, и её палец, которым она поманила лысоватого.

Я старался не думать про Юлю там. Не получилось.

Голая, как на последней фотографии, на четвереньках, на чьём-то полотенце. Белая, незагорелая грудь. Мокрые волосы, из которых кто-то вытащил краб. Кругом стоят — не четверо, больше, — и она поворачивает голову и смотрит на них по очереди, долго, выбирая, а Лена стоит рядом с телефоном и снимает. А потом Юля манит одного пальцем, и он подходит, и она берёт его член в руку, оттягивает кожу, наклоняется. Я знал, как она это делает: со мной — медленно и сосредоточенно, как всё, что решила, и в самом начале всегда поднимает на меня глаза. Только теперь глаза она поднимала на чужого.

У меня стоял так, что больно было сидеть, и я встал и отошёл к борту. Огни города дрожали в воде. Я сунул руку в шорты.

Дрочил я стоя, глядя в черноту, где за мысом была бухта, и не мог остановить картинку, и не хотел. Она стояла на коленях, и тот, первый, прижимал её голову к себе и не отпускал, и она держалась рукой за его бедро. Потом второй. Потом её разворачивали, и она сама становилась раком, как на том фото с шезлонга, прогибалась в пояснице, раскрывалась, и я видел, как чужой член упирается в неё сзади, раздвигает и уходит в неё весь, и её спина вздрагивает. Кончил я через минуту, перегнувшись через борт, в чёрную воду.

Руку я долго мыл в море. Вода была тёплая, как в ванной. Потом сел на палубу, спиной к ящику, и обхватил колени: руки ходили ходуном, хотя холодно не было.

Я подумал: она у Лены. Сидит во дворе у бассейна, пьёт вино, Лена рассказывает про свои три лета на побережье, а телефон Юля отложила: с ресепшена ей наконец позвонили, потому она и замолчала, — знает, что я застрял, и обиделась, и правильно. Два голоса в голосовом — это Ленины друзья, муж с женой. Пара. Конечно, пара, кто ещё приходит в гости вечером. «Мы сейчас поедем в» — в ресторан. В город. В бар у порта, где играет живая музыка, мы видели его из такси.

Это было разумно.

— Это разумно, — сказал я, как говорит она.

И от каждого раза верил меньше.

Потом я подумал про фразу, которую отдал. Про анкету. Я написал её сам, своей рукой. Она спросила, потому что сомневалась. Я убрал её сомнение одной строчкой, и через минуту она сняла трусы, а после «мало» пришла фотография, которой не было бы никогда, если бы я промолчал. Она открылась, потому что я сказал: это я. А я сидел на катере у чужого человека, и он трогал пальцем гаснущий экран, чтобы рассмотреть её всю, в подробностях.

Хуже всего было, что я не знал, чего хочу: чтобы я всё это придумал — или чтобы не придумал.

Часы показывали без двадцати час, когда ящик вдруг ожил. Не звонок и не одно сообщение — дребезжание без перерыва, удар за ударом о железо, как будто телефон кто-то тряс. Так бывает, когда связь пропадает надолго, а потом возвращается, и всё, что копилось, приходит разом. Или когда кто-то шлёт много, подряд, не дожидаясь ответа.

Я упал перед ящиком на колени и прижал ухо к крышке. Железо было холодное. Внутри телефон бился и бился, и я считал вслух:

— Шесть. Семь. Восемь...

На девятом удары пошли реже. Ещё один. Ещё. И ещё. Последний был слабый, глухой.

И всё.

Я ждал до двух. До трёх. Цикада на острове замолчала, и стало слышно, как трётся о песок якорная цепь. Телефон больше не вздрогнул ни разу. Теперь уж точно сел. Весь день на солнце, у каждого острова искал сеть, а тут ещё тринадцать подряд. Так я себе и сказал. А последнее, что он успел получить, я не узнаю, пока не открою ящик.

Я лёг на палубу рядом с ящиком, подложив под голову спальник. Бутылка из рубки стояла у головы, почти пустая: я пил весь вечер, из горлышка, между сообщениями и звонками, и не замечал сколько. Звёзд было столько, что казалось, они шуршат. Я думал: тринадцать сообщений, почти подряд. Кто пишет тринадцать сообщений за десять минут. Пишет человек, который сердится. Или человек, у которого что-то случилось. Или человек, который шлёт фотографии, одну за другой, потому что ему нравится, что их смотрят.

А если что-то случилось? Чужая страна, ночь, Юля здесь никого не знает и языка не знает. Про Лену мне было известно только, что она выручила меня в аптеке и носит белый сарафан. Адреса её я не знал. Кто эти двое из голосового, «к Лене друзья пришли», — тоже. Каждое лето в новостях одно и то же: туристка, вечеринка, машина без номеров. Я сел, встал, прошёл до носа и обратно и лёг снова. И опять всплыло, без спроса, то фото: шезлонг, прогнутая спина, розовое, мокрое, приоткрытое — всё на виду, при полном солнце, и взгляд через плечо, одним глазом из-под мокрых волос. Страх никуда не уходил, просто вставал рядом с картинкой, и я уже не понимал, от чего колотится сердце. В висках тупо разболелось от вина.

Как уснул, я не заметил. Целый день на солнце, вино, голова — меня просто выключило. Снилось всё сразу, вперемешку, одно сквозь другое: рыжая на коленях и кулак с её хвостом, Лена в белом сарафане у столика с кофе, мужики с пляжа — то голые, то вдруг одетые. И Юля раком на шезлонге, только шезлонг стоял на гальке, в бухте, и вокруг были люди. Лёха ходил между ними, что-то говорил, кому-то показывал рукой — туда, к ней. А она оглядывалась через плечо, не на меня.

Проснулся я от звука мотора. Небо над городом посветлело, вода стала серой, и со стороны пролива шла моторка, небольшая, белая, с двумя людьми. Один сидел на руле. Второй стоял на носу в свежей голубой рубашке, и я узнал его по тому, как он стоял, — широко, по-хозяйски.

Лёха перебрался к нам на борт, когда моторка ещё не остановилась. Был он выбрит, весел и пах кофе.

— Живой? — сказал он. — Молодец. Водолаз сейчас будет, это вот его брат.

Он вынул из нагрудного кармана ключ, присел перед ящиком, открыл и протянул мне телефон. Экран был чёрный. Я нажал кнопку — ничего.

— Сел? — Лёха посмотрел на меня с сочувствием. — Ну ничего.

Он достал из кармана пауэрбанк с коротким проводом, воткнул в мой телефон и вложил его мне в руку. Потом сел на корму рядом со мной, плечом к плечу, как позавчера в конобе.

— Сейчас оживёт. Тебе там пришло. Тебе понравится.

Ящик долго молчал, а потом сообщения пришли все разом. Здесь — по две главы через день. Весь рассказ уже лежит целиком в телеграм-канале «Тайная комната Leo» — t.me/leo22_leo