Воскресенье началось не с кофе — с глухой, свинцовой тишины, которая, казалось, впиталась в стены за ночь. Андрей открыл глаза и сразу понял: что-то не так. Не в комнате, не в запахе пыли, прибитой дождём, а в самом воздухе, которым они дышали уже двадцать два года. Воздух стал гуще, тяжелее, будто в нём растворилась их общая тайна, осевшая на языке металлическим привкусом.

Марина спала рядом, но сон её был рваный. Она хмурилась, веки подрагивали, а пальцы вцепились в край одеяла так, что побелели ногти, словно она не спала, а цеплялась за последнюю соломинку прежней жизни. Андрей полежал ещё минут пять, глядя в потолок, на трещинку у люстры, которая появилась после новоселья, и думал, что эта трещинка теперь навсегда останется в его памяти как символ того, что всё разваливается. Потом тихо, чтобы не скрипнуть, выбрался из-под одеяла, натянул старый халат с катышками на рукавах и босыми ногами прошлёпал в гостиную.

Шторы висели плотные, как театральный занавес. Вчера Марина задёрнула их одним резким движением, будто ставила точку. Но точка не поставилась — она размазалась, превратилась в многоточие, которое теперь пульсировало в висках. Андрей подошёл к окну, помедлил, как перед прыжком в холодную воду, и одним пальцем отвёл край тяжёлой ткани. Дом напротив стоял на месте, серый, монолитный, равнодушный к их панике. Окна четырнадцатой квартиры были темны. Телескопа с такого расстояния не разглядеть, но он знал: эта сволочь там. И камера, примотанная к окуляру, тоже там. И, возможно, прямо сейчас она записывает, как он, дурак, таращится в чужое окно с видом побитой собаки.

Он отпустил штору, и она с тихим шорохом встала на место. Внутри всё кипело — не яростно, а как вода в кастрюле, которую забыли выключить: булькает, пенится, но не выплёскивается. Страх, стыд, злость и какая-то мерзкая, липкая тень возбуждения, которую он гнал от себя с самого пробуждения. Надо поговорить с Мариной. Но как начать? С «доброе утро, дорогая, нас, кажется, снимают в порно»? Херовое начало.

Марина выползла из спальни через полчаса. Осунувшаяся, бледная, с тёмными кругами под глазами, в мятой футболке, которая когда-то была его, а теперь висела на ней мешком. Прошла на кухню, не глядя на него, включила кофемашину, которая затарахтела, как отбойный молоток, и замерла, уставившись в стену. Андрей заметил, что у неё дрожат пальцы, когда она доставала чашки из шкафа — старые, с отбитыми краешками, которые они всё собирались выбросить.

— Я всю ночь не спала, — сказала она, не оборачиваясь, и голос её был сиплый, как после простуды. — Вернее, спала урывками, но в голове каша. Снилась какая-то херня: будто я стою голая посреди Красной площади, а вокруг все с телефонами. И все снимают.

— У меня тоже так себе ночка была, — признался Андрей, опускаясь на табурет. Он машинально взял с тарелки сушку, но есть не стал, только повертел в пальцах, кроша её на стол.

Марина разлила кофе, не спрашивая, кто какой хочет, — чёрный, без сахара, как в самые херовые дни. Села напротив, обхватила чашку обеими руками, будто грелась, хотя на кухне было душно. Впервые за утро подняла на него глаза — покрасневшие, с лопнувшими сосудами.

— Андрей, что нам делать? Я серьёзно. У них могут быть записи. Наши записи. То, как мы... как мы трахались на этом ебаном диване, думая, что нас никто не видит. Как я... — она запнулась, судорожно вздохнула, но через силу выдавила: — Как я дрочила, глядя на них. Если это всплывёт...

— Как это может всплыть? — спросил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало мелкой дрожью, как у наркомана перед дозой.

— Как угодно! — Марина сорвалась почти на визг, чашка звякнула о блюдце. — Интернет! Порносайты! Эти уроды могут выложить нас куда угодно — на ютуб, в телеграм, на порнхаб, блядь! Или шантаж: «Уважаемые Вороновы, у нас есть пикантное видео с вашим участием. Готовы обсудить условия его нераспространения». Представляешь? Ты открываешь почту, а там...

— Марина, успокойся, — попытался он, но сам не верил в свои слова.

— Как я могу успокоиться?! — она вскочила, табурет отлетел к стене, и заходила по кухне, как зверь в клетке, сжимая и разжимая кулаки. — Ты представляешь, что будет, если это увидят мои коллеги? Девчонки из салона? Твои партнёры? Соседи? Моя мама, в конце концов?! Мама! Она же от инфаркта свалится, если узнает, что её дочь...

— Твоя мама не сидит на порносайтах, — попытался пошутить Андрей, но улыбка вышла жалкая, кривая, как у треснувшего зеркала.

— Это не смешно, — отрезала Марина, резко остановившись. — Вообще не смешно, Андрей. Это пиздец. Полный, окончательный пиздец. Мы в говне, и я не знаю, как из него выбраться.

Она была права — это не было смешно. Андрей и сам не смеялся. Но вместо паники, которая захлёстывала Марину, внутри у него расползалась холодная, вязкая пустота, как будто кто-то вынул внутренности и оставил только оболочку. Он смотрел на её мечущуюся фигуру, на дрожащие пальцы, на то, как она нервно поправляет волосы, и ловил себя на мысли, что не чувствует ничего определённого. Страх был, но где-то на периферии, приглушённый, как шум машин за окном. Стыд был, но и он казался чужим, заимствованным. А в самой глубине, под слоем пустоты, шевелилось что-то тёмное, чему он не хотел давать имя.

— Послушай, — сказал он, и голос прозвучал глухо, как из бочки. — Давай на минуту допустим, что шантажа не будет.

— Почему это? — Марина остановилась, уперев руки в бока, и уставилась на него с таким видом, будто он предложил ей выйти на улицу голой.

— Потому что они такие же участники этой игры, как и мы. Они, блядь, месяцами трахались при свете, не задёргивая штор. Они знали, что на них смотрят. Им это нравилось. Если они попытаются нас шантажировать, мы можем ответить. У нас тоже есть наблюдения. Мы можем сказать: «Ребята, у нас есть записи ваших оргий. Давайте жить дружно, или я выложу ваши грёбаные спектакли в сеть».

Марина хмыкнула, но тут же её лицо снова стало злым.

— У нас нет записей, Андрей. У нас есть только воспоминания, да и те с каждым днём становятся всё более... туманными. — Она подошла к столу, схватила сушку, разломила её пополам, но есть не стала — просто раскрошила на клеёнку. — А у них — телескоп с камерой. Телескоп! Это не бинокль за три копейки. Это профессиональная аппаратура, которая, сука, снимает каждую нашу морщину, каждый прыщ на заднице.

— Мы не знаем наверняка, записывает ли камера, — повторил Андрей, но сам понимал, что звучит неубедительно, как ребёнок, который твердит «а может, пронесёт».

— Конечно, записывает! — Марина всплеснула руками так, что чашка на столе подпрыгнула. — Зачем ещё крепить камеру к телескопу? Чтобы смотреть в реальном времени? Можно смотреть глазами! Камера нужна именно для записи, чтобы потом пересматривать, ставить на паузу, дрочить в темноте на наши потуги быть страстными...

— Марина! — он повысил голос, но тут же осёкся: её губы задрожали, а в глазах блеснули слёзы. Не от жалости к себе — от бессилия. Она была загнана в угол, и любое его слово только усугубляло.

— Хорошо, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. — Допустим, у них есть записи. Что мы реально можем сделать? Пойти к ним, потребовать удалить?

— Да! Именно! — Марина снова сорвалась с места, заметалась между плитой и холодильником. — Собрать яйца в кулак, подняться на второй этаж и сказать: «Отдавайте видео, иначе мы вызовем полицию».

— И что мы скажем полиции? — Андрей горько усмехнулся. — «Наши соседи подглядывали за нами в телескоп, пока мы подглядывали за ними в бинокль»? Это же бред, Марин. Это как жаловаться на соседа, который увидел тебя голым, потому что ты сам стоял у окна без одежды.

— Мы не стояли у окна без одежды! — взвилась она. — Мы были в своей квартире, это наша частная жизнь! Мы не выходили на улицу голыми! Мы... мы просто не ожидали, что кто-то будет снимать нас через эту ебаную оптику!

— С незадернутыми шторами, — тихо напомнил он. — С включённым светом. Занимаясь сексом в гостиной, зная, что окна напротив обитаемы. Мы сами себе подложили эту свинью, Марин. Каждый из нас. Мы оба знали, что нас видно, — и продолжали. Более того, нам это нравилось. Тебе нравилось, что они смотрят. Мне, если честно, тоже. Так что давай не будем строить из себя жертв.

Он замолчал, сам удивлённый своей откровенностью. Марина замерла у окна, прижав ладонь к груди. В кухне повисла тишина, плотная, как войлок. Где-то наверху соседи включили телевизор, и сквозь стену глухо забормотал голос ведущего — обычный воскресный шум, от которого теперь всё внутри переворачивалось. Потому что их жизнь больше не была обычной. Она треснула, как яичная скорлупа, и наружу поползло то, что они так старательно прятали все эти годы.

Марина замолчала. Плечи её опустились, и она вдруг стала совсем маленькой, беззащитной, как девчонка, которую отчитали у доски. Андрей встал, подошёл сзади и обнял её, уткнувшись носом в макушку, где пахло вчерашним шампунем и ещё чем-то тревожным, неуловимым. Она не ответила на объятие — так и стояла, как неживая, только часто дышала, будто после долгого бега.

— Я сама виновата, — выговорила она глухо, почти шёпотом. — Это я сказала, что не буду вешать шторы. Я купила этот сраный бинокль. Я же, как дура, стояла у окна и... — она всхлипнула, сжала его ладонь, лежавшую на её плече, но тут же отпустила. — Я втянула нас в это.

— Ты ни в чём не виновата, — он гладил её по спутанным волосам, ощущая, как под пальцами мелко дрожит кожа. — Мы оба втянулись. Вместе, как всегда. Ты же знаешь, у нас все заёбы — общие.

— Нет, — она резко отстранилась, встала, повернулась к нему лицом, и глаза её горели. — Ты был против. С самого начала говорил, что это странно, что так нельзя. А я... я как проклятая. Каждый вечер, Андрей. Бинокль. Эти сцены, эти тела. Мне было мало, понимаешь? Мне хотелось ещё. Я не могла остановиться.

— Я тоже не мог остановиться, — признался он, и это была правда. — Смотрел вместе с тобой. Возбуждался. Иногда до трясучки. Так что хороши оба, не выгораживай меня.

Она подняла заплаканные глаза, и в них блеснуло что-то больное, почти ненавистное.

— Но ты хотя бы не дрочил перед окном.

Повисла пауза — тяжёлая, как мокрое одеяло. Андрей почувствовал, как к лицу прилила кровь, и ничего не мог с этим поделать.

— Откуда ты знаешь, что... что ты это делала? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты же не помнишь?

Марина отвела взгляд, прикусила губу, словно решаясь.

— Я не знала, что ты знаешь, — прошептала она. — Ты видел, да? Ту ночь?

— Я проснулся, тебя не было. Вышел в гостиную и увидел тебя у окна. С биноклем. И... — он запнулся. — И с рукой между ног.

— И ты нихрена не сказал? — она вскинулась, но тут же сникла. — Просто вернулся в кровать?

— А что я должен был сказать, Марин? «Дорогая, я заметил, как ты кончаешь, глядя на соседей-извращенцев. Может, обсудим?» — Он покачал головой. — Я не знал, как к этому подступиться. Решил — пусть думает, что сплю.

Марина закрыла лицо руками, и плечи её затряслись.

— Господи, какой позор, — простонала она. — Ты всё видел. Всё. Как я мастурбировала, как смотрела на них, как кончила, чуть не свалившись с подоконника. И молчал. Господи, как ты мог?..

— А ты как могла? — он сам удивился резкости своего голоса. — Мы оба молчали. Я — потому что испугался, а ты — потому что тебе было стыдно. Но мы оба всё знали. Только делали вид, что не замечаем. Так у нас всегда, Марин. Сначала с биноклем, теперь вот с телескопом. И никто не скажет вслух, что ему это нравится.

Она отняла руки от лица и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Слёзы высохли, оставив разводы на щеках. И в этом взгляде больше не было стыда. Вместо него проступило что-то мрачное, отчаянное, почти бесстыдное.

— Они видели это, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — У них есть запись того, как я мастурбирую у окна, глядя на них. И того, как мы с тобой трахаемся на диване, думая, что нас не видно. И всех остальных вечеров, когда мы сидели, как два идиота, и пускали слюни на их порно-шоу.

— Скорее всего, да, — сухо подтвердил Андрей. — Судя по камере — записывают.

— И мы ничего не можем с этим сделать?

— Можем. Задёрнуть шторы, сжечь бинокль и сделать вид, что ничего не было. Жить дальше. Работать, платить ипотеку, по субботам ездить в «Ашан» и кормить уток. Может, через месяц им надоест, и они направят свой телескоп на другую пару извращенцев.

— А если не надоест? — она впилась в него взглядом, подошла ближе. — Если им интересно именно мы? Как пара. Как... объект.

— В каком смысле «мы»? — не понял Андрей, хотя сердце уже зашлось в предчувствии.

— Ты и я, — она облизнула пересохшие губы, и этот жест показался ему до неприличия откровенным. — Вспомни их рожи там, в холле. Как они на нас смотрели. Особенно высокий — на меня. Будто раздевал. Они узнали меня, Андрей. Я уверена. Они поняли, что женщина в бежевом пальто — это та самая, которая каждую ночь смотрит на них в бинокль. И дрочит. И трахается с мужем перед открытым окном.

— И что с того? — он попытался изобразить спокойствие, но получилось плохо.

— А то, — она резко развернулась, едва не задев локтем чашку, — что теперь они могут захотеть большего.

— Чего именно? — он уже знал ответ, но надо было произнести вслух.

— Не знаю! — почти выкрикнула она, и голос её сорвался. — Познакомиться ближе. Пригласить нас в гости. Или... блядь, да всё что угодно! Они держат нас за яйца, Андрей. У них компромат на нас, а у нас на них — нихрена. Ноль.

— У нас есть то же самое, — упрямо повторил он, хотя сам уже не верил в этот аргумент. — Мы видели их оргии. Их тройнички. Мы знаем, чем они занимаются.

— Кому это интересно? — Марина горько усмехнулась, и улыбка вышла кривой, нехорошей. — Три взрослых человека трахаются у себя дома. Это не преступление. Это даже не аморально по нынешним временам. Все так живут, оглянись. А вот то, что мы делали, — это вуайеризм. Подглядывание. Вторжение в частную жизнь. Если дойдёт до ментов, мы будем выглядеть хуже, чем они. Мы — извращенцы, а они — просто любители группового секса. Разницу чувствуешь?

Андрей замолчал и уставился в стол, где в хлебнице засохла забытая горбушка. Он прокручивал в голове возможные сценарии, и каждый следующий был гаже предыдущего. Шантаж. Распространение видео. Потеря репутации. Увольнение с работы. Крах всего, что они строили двадцать два года, — и ради чего? Ради сомнительного удовольствия таращиться на чужие тела.

Марина сидела напротив, подперев щёку ладонью. Она перестала метаться, но легче не стало — тишина давила. За окном моросил дождь, стекая по стеклу мутными потёками. Где-то в подъезде хлопнула дверь, загудел лифт. Обычные звуки дома, который ещё вчера казался крепостью, а теперь превратился в стеклянную витрину.

— Ты жалеешь? — спросил он вдруг, сам не зная, зачем. — О том, что мы вообще купили эту квартиру?

Марина не ответила сразу. Она задумалась, покусывая губу, и Андрей видел, как в её глазах идёт внутренняя борьба. Прошла минута. Другая. В тишине было слышно, как капает вода из незакрытого крана — кап, кап, кап, — и этот звук раздражал, как открытая рана.

— Нет, — выдохнула она наконец. — Не жалею. Потому что... — она запнулась, подбирая слова, но, видимо, решила быть честной до конца: — Потому что до этой квартиры наша жизнь была пресной, Андрей. Мы были хорошей парой. Надёжной. Правильной. Но мы перестали быть живыми. Мы как два робота: утром кофе, вечером телевизор, по пятницам секс по расписанию. А здесь... Здесь мы проснулись. Да, нам страшно. Да, мы влезли в дерьмо. Но мы снова чувствуем. Разве нет?

Она была права. И от этого было только страшнее, потому что признать её правоту значило признать, что их прежняя жизнь была ошибкой. А это ломало всю картину мира.

Весь день они провели в нервном, изматывающем диалоге. Спорили, перебивали друг друга, снова начинали и снова заходили в тупик. Кухня стала местом дознания: они то садились за стол, то снова вскакивали, то принимались варить кофе, то забывали о нём, и он остывал в чашках.

— Может, просто пойти к ним и честно поговорить? — предлагала Марина в очередной раз. — Сказать: «Ребята, мы знаем про телескоп. Вы знаете про бинокль. Давайте заключим перемирие. Вы удаляете записи, мы забываем о том, что видели у вас». И разойтись, как цивилизованные люди.

— А если они откажутся? Если им плевать на перемирие? Что тогда? — Андрей мерил шагами кухню, пиная носком тапка отвалившийся плинтус. — Если они скажут: «А нам нравится, что вы смотрите. Смотрите дальше. А мы будем снимать». И что мы сделаем?

— Тогда... — Марина осеклась, потёрла виски. — Тогда мы в жопе.

— Или того хуже, — продолжал Андрей, останавливаясь у окна и глядя на серый дом напротив. — Они могут сделать вид, что не понимают, о чём речь. «Какой телескоп? Мы просто астрономы-любители. А вы что, подглядывали за нами? Ай-яй-яй, как нехорошо». И тогда инициатива полностью перейдёт к ним. Они будут держать нас на крючке.

— Мы можем попытаться проникнуть к ним в квартиру и стереть записи сами, — предложила Марина в какой-то момент, но тут же сама рассмеялась — горько, с надрывом, так что смех перешёл в нервный кашель.

— Да, конечно, — хмыкнул Андрей, тоже не сдержав улыбки, но улыбка вышла кривой. — Двое сорокалетних ипотечников грабят квартиру соседей-свингеров, чтобы уничтожить компромат. Отличный сюжет для «Криминальной хроники». Особенно если учесть, что ты вчера предлагала вызвать полицию. Представь заголовки: «Семейная пара украла ноутбук с домашним порно, потому что боялась, что их собственное порно окажется в сети».

Марина снова засмеялась, но тут же всхлипнула. Смех перешёл в слёзы, и она уткнулась лицом в ладони. Андрей подошёл, сел рядом, положил руку ей на спину, чувствуя, как вздрагивают её плечи. Ему самому было тошно, но слёзы жены почему-то помогали: они возвращали в реальность, где они не просто два придурка, а два человека, которые оказались в ловушке собственных желаний.

— Тогда что?! — прошептала она сквозь слёзы, поднимая голову. Глаза покраснели, тушь размазалась, но в них снова загорался огонёк — не паники, а отчаянной решимости. — Что, блядь, тогда?!

К вечеру они выдохлись окончательно. Сидели на диване, как два выжатых лимона, не в силах даже включить свет. Шторы так и висели — плотные, тёмные, отрезавшие от них закат, который робко рделся за окном. В полумраке гостиной было тихо, только где-то на кухне капал кран да по батарее время от времени проходил глухой, утробный вздох. Андрей откинул голову на спинку дивана и смотрел в потолок, где плясали отблески от проезжавших машин. Марина сидела, поджав ноги, обхватив колени, и рассеянно теребила кисточку на диванной подушке.

— Мы ведём себя как параноики, — нарушил он тишину. Голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал. — Мы даже не знаем наверняка, есть ли записи. Может, камера вообще не работает. Может, это муляж, понты. Или они просто смотрят в реальном времени, без записи. Как мы — в бинокль.

— А может, у них уже смонтирован десятисерийный фильм про нас, — мрачно отозвалась Марина, не глядя на него. — С крупными планами и замедленной съёмкой. И мы не узнаем правду, пока не сблизимся с ними настолько, чтобы попасть в их квартиру.

Андрей замер. Он медленно повернул голову и уставился на жену, чувствуя, как внутри что-то щёлкает — как затвор фотоаппарата, запечатлевший момент, который они оба предпочли бы не видеть.

— Что ты сказала? — переспросил он, хотя расслышал всё.

— Что мы не узнаем правду, пока...

— Нет. — Он выпрямился, подался вперёд. — «Сблизиться с ними». Повтори.

Марина наконец подняла глаза. В них не было удивления — только усталое, затравленное выражение человека, который слишком долго держал это в себе и наконец выпустил.

— Я сказала, что мы можем узнать правду, только если сблизимся с ними, — произнесла она раздельно, словно взвешивая каждое слово. — Попадём в их квартиру. Увидим телескоп своими глазами. Может, даже найдём комп, на который пишется видео. Или ноут. Или хрен знает что у них там.

— И ты готова на это? — тихо спросил Андрей, не сводя с неё глаз. — Сблизиться с ними?

Марина долго молчала. Она снова опустила взгляд, и её пальцы затеребили кисточку быстрее. Андрей видел, как пульсирует жилка у неё на шее. Наконец она выдохнула:

— Я не знаю. Но я знаю другое: неизвестность нас убьёт. Мы не сможем просто задёрнуть шторы и забыть. Каждый раз, выходя из дома, будем думать: а смотрят ли? А записывают ли? А существует ли где-то файл, где мы... — она запнулась. — Это сведёт нас с ума, Андрей. Уже сводит.

— Значит, нужно действовать, — резюмировал он, чувствуя, как сухость во рту мешает говорить. — Но как? Мы не можем просто подняться к ним и выдать: «Здрасьте, мы ваши соседи-вуайеристы, покажите-ка ваш телескоп и заодно сотрите всё, что вы там про нас наснимали».

— Нет, — Марина покачала головой, и в её голосе прорезалась та самая мрачная решимость, которую он видел утром. — Но мы можем придумать предлог.

— Какой? — Андрей уже знал, что ей ответит, но всё равно спросил. Потому что иначе было нельзя. Потому что шаг за шагом они подходили к краю, и останавливаться было уже поздно.

Марина встала и снова начала ходить по комнате, но теперь иначе — не мечась, а размеренно, как ходят люди, когда обдумывают план. Андрей смотрел на неё, машинально кроша сушку над блюдцем, и чувствовал, что она уже что-то придумала, но не торопится выкладывать. За окном шумел дождь, в кухне стоял запах остывшего кофе и вчерашней пиццы — они так и не поужинали толком.

— Предлог должен быть естественным, — рассуждала Марина, остановившись у холодильника и постукивая пальцем по дверце. — Что-то соседское, бытовое. Такое, что не вызовет вопросов. И чтобы нас пригласили внутрь.

— Соль, — сразу предложил Андрей. — «Здравствуйте, у нас соль закончилась, выручите». Классика.

— Слишком банально. И потом — это разговор на пороге. Нас не пустят дальше прихожей. А нам нужно попасть в комнату, увидеть их логово, понять, где они хранят записи. — Она опять заходила.

— Ну тогда протечка. Мол, у нас потоп, проверьте, не протекает ли к вам. Или свет. «Помогите, пробки выбило, у вас есть электрик?» — Андрей сам слышал, как глупо это звучит.

— Протечку они проверят и выпрут. Электрик им не нужен. — Марина остановилась. — А если потерялась кошка? «Вы не видели нашу Мурку?» — хмыкнул он.

— У нас нет кошки.

— Заведём.

— Марин, это бред. Нас быстро раскусят. Мы же не шпионы, мы обычные перепуганные ипотечники. — Андрей отодвинул блюдце и потёр виски. — Нужно что-то правдоподобное. Например, я вспомнил: они въехали, когда мы уже жили. Можно спросить про шум, про ремонт, про правила дома. Вроде как познакомиться.

— И что дальше? Обменяемся телефонами и разойдёмся? Это не даст нам ничего. — Она подошла к окну и резко раздёрнула шторы. Закатный свет полоснул по комнате, выхватив из полумрака её бледное, решительное лицо.

— Что ты делаешь? — Андрей приподнялся.

— Хватит прятаться, — бросила она. — Мы не будем жить как мыши за тряпкой. Если они снимают, пусть снимают. Может, это даже сыграет нам на руку. — Она стояла в проёме, силуэт на фоне оранжево-пурпурного неба, и в этот момент выглядела так, будто уже всё решила.

— Есть один вариант, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Только он тебе не понравится.

— Какой? — Андрей напрягся.

— Мы притворимся, что мы... тоже. Свингеры. Ну, или что нам интересно. Что мы давно смотрели на них и хотим... познакомиться поближе. В том самом смысле.

Андрей поперхнулся воздухом.

— Ты что несёшь? — он вскочил. — Свингеры? Мы? Марин, ты себя слышишь? Это же полный пиздец. Это дно. Врать, что мы извращенцы, только чтобы втереться к ним в доверие.

— А мы кто? — Она обернулась, и взгляд её был тяжёлым. — Мы блядь, не извращенцы? Мы полтора месяца сидим у окна, дрочим на чужие оргии, смотрим, как они трахаются втроём. Нас самих, блядь между прочим, уже сняли на телескоп. Так что хватит строить из себя святош.

— Это другое, — упёрся он. — Мы не собирались... участвовать. Просто смотрели. А теперь ты хочешь, чтобы мы пришли к ним и сказали: «Здрасьте, мы тоже любим групповуху, возьмите нас в свой клуб». Это враньё. И стыдно. Мне пиздец как стыдно, понимаешь?

— А мне не стыдно? — Марина шагнула к нему. — Думаешь, мне легко? Но это единственный способ попасть внутрь. Пока мы будем изображать приличных соседей, они нас и на порог не пустят. А если они поверят, что мы свои, что мы такие же раскрепощённые, — они расслабятся. Покажут, где у них телескоп, где ноут с записями. Может, сами проболтаются.

— И что потом? Когда они предложат «поиграть»? Мы что, будем с ними трахаться? — Андрей чувствовал, как горит лицо, как пульс бьёт в висках. — Я не готов, Марин. Я не хочу.

— Никто не заставляет тебя с ними трахаться! — Она вплотную подошла, вцепилась ему в плечо. — Мы просто притворимся. Только притворимся, понимаешь? Мы сыграем роль. Как актёры. Скажем, что нам интересно, что мы хотели бы познакомиться, может, выпить вместе. Всё. Никакого секса. Просто разведка.

— А если они не просто выпить хотят? Если сразу полезут? — Он вывернулся и отошёл к дивану. — Ты же видела, как они... Ты готова к тому, что они начнут распускать руки? И что тогда? Убежим? Пошлём их? Или... — он осёкся, потому что в голове вспыхнула картинка: его жена, сидящая рядом с тем высоким на бархатном диване, его ладонь на её колене. И от этой картинки у него предательски заныло в паху.

— Я не знаю, что будет потом, — тихо сказала Марина. — Но неизвестность хуже. Если мы не сделаем этот шаг, мы так и будем трястись до конца жизни. А так у нас будет шанс узнать правду. И, может быть, это нас спасёт.

— Спасёт? По-моему, наоборот — добьёт. — Андрей опустился на подлокотник. — Я не хочу быть свингером, даже понарошку. Это... мерзко. Охуенно мерзко.

— Тебе мерзко, а мне нет? — Марина присела рядом, взяла его за руки. — Послушай себя: полтора месяца ты смотрел на голых соседей, и у тебя, извини, стоял. Ты сам признался, что возбуждался. А теперь, когда нужно чуть-чуть подыграть, чтобы вытащить нас из дерьма, тебе стыдно? Ты лицемеришь, Андрей.

— Может, и лицемерю, — он выдернул руки. — Но врать про такое... Это как переступить черту. Одно дело — смотреть, другое — прийти и сказать: «Мы тоже трахаемся с другими». Это уже не игра.

— А что, если так и есть? — Она с вызовом посмотрела на него. — Что, если мы на самом деле хотим попробовать? Только признаться себе боимся?

Повисла пауза. Андрей открыл рот, но слова застряли. Он смотрел на жену и видел в её глазах не просто решимость — азарт. И где-то глубоко, под слоем стыда и злости, он почувствовал, как это азарт передаётся и ему. Но сдаваться не хотел.

— Нет, Марин. Я не хочу пробовать. Я хочу просто жить спокойно. А ты предлагаешь нам ввязаться в такое, из чего не будет выхода.

— Выход есть. Мы просто узнаем, что им нужно, заберём записи и свалим. Или подружимся на расстоянии. Не обязательно же сразу в койку. — Она провела рукой по его волосам. — Ну пожалуйста, Андрей. Ради нас. Ради нашего будущего. Мы ведь команда, помнишь?

Он молчал. В голове крутились обрывки: как она стояла у окна с биноклем, как стонала, как они занимались любовью на этом же диване, думая, что их никто не видит. И как теперь всё это есть у чужих людей. А единственный способ это исправить — самому стать чужим.

— И как ты себе это представляешь? — сдался он, не поднимая глаз. — Мы просто подойдём к ним на улице и скажем: «Привет, мы ваши соседи-вуайеристы, а теперь ещё и свингеры, давайте дружить»?

— Нет. Мы сделаем тоньше. — Марина почувствовала, что лёд тронулся. — Подойдём к ним в холле, как будто случайно. Я заговорю с той женщиной — ну, помнишь, с татуировкой. Скажу, что мы давно живём рядом и хотим познакомиться. Пригласим их на чай. Или кофе. А там... слово за слово.

— И когда мы скажем про «интерес»?

— Не сразу. Сначала пусть привыкнут. Потом, может, намекну, что мы видели их... вечера. И что нам не то чтобы всё равно. — Она перешла на шёпот, и от этого мурашки побежали у него по спине. — Они сами поймут. Им же нравится, когда на них смотрят. А тут — живые соседи, которые не просто смотрят, а тоже хотят.

— Хотят, хотят... — передразнил он, но голос предательски дрогнул. — А я, значит, буду сидеть и улыбаться, пока они пялятся на тебя?

— Ты будешь сидеть и изображать раскованного мужа, которому нравится, что его жену оценивают. Это же часть роли. — Марина поймала его взгляд. — Ну что, попробуем? Только честно: если станет невыносимо, мы встанем и уйдём. Я не дам тебя в обиду.

Он посмотрел на неё долго, изучая. Внутри боролись страх, стыд, любопытство и что-то ещё — тёмное, липкое, но уже знакомое. Наконец он выдохнул:

— Ладно. Хуй с ним. Но если что-то пойдёт не так — я тебя предупреждал.

— Предупреждал, — Марина улыбнулась, и улыбка вышла одновременно виноватой и предвкушающей. Она прижалась к нему, обняла за шею. — Мы справимся. Это просто ещё одна игра. А играть мы умеем.

— Ага, — буркнул он, но руки сами легли ей на талию. — Только игры у нас теперь не шашки, а минное поле.

Они стояли так, обнявшись, под светом уличных фонарей, и шторы за их спинами были раздвинуты. Где-то на том берегу стеклянной реки, в гостиной с бархатным диваном, снова вспыхнул свет. И, возможно, объектив телескопа уже ловил их силуэты. Но сейчас это почему-то не пугало. Потому что теперь они были не жертвы, а игроки. И первый ход был за ними.

— Завтра, — прошептала Марина. — Завтра я всё организую.

— Завтра, — эхом отозвался Андрей, чувствуя, как её тёплое дыхание щекочет шею. — Только давай без фейерверков. Для начала просто чай.

— Просто чай, — согласилась она, и он кожей почувствовал её улыбку.

А потом она потянулась к нему, и уже через минуту они целовались — жадно, отчаянно, как не целовались уже много лет. И в этом поцелуе было всё: страх, стыд, возбуждение и обещание нового. Шторы остались открытыми. Им было уже всё равно. Или наоборот — они наконец перестали притворяться, что им есть до этого дело.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555