Андрей проснулся от холода.

Это был странный, пронизывающий холод, который исходил не из открытого окна или неработающего отопления, а от пустоты рядом. Он протянул руку, и его ладонь коснулась прохладной, давно остывшей простыни. Там, где обычно лежала Марина, сейчас была лишь вмятина на подушке и скомканное одеяло.

Он приподнялся на локте и всмотрелся в темноту. Часы на прикроватной тумбочке горели зелеными цифрами — 02:47. В спальне было тихо и сумрачно, лишь узкая полоска света пробивалась из-под неплотно прикрытой двери в гостиную.

Первая мысль была бытовой — наверное, вышла на кухню, попить воды. Или в туалет. Но что-то удержало его от того, чтобы просто перевернуться на другой бок и снова заснуть. Какое-то смутное беспокойство, которое зрело в нём последние недели.

Он встал. Бесшумно, стараясь не скрипеть половицами — хотя какие тут половицы, в новой-то квартире — подошел к двери и осторожно, на миллиметр, приоткрыл её.

Гостиная была погружена в полумрак, но не в полную темноту. Свет из окон напротив — этот вездесущий янтарный свет, который теперь, казалось, никогда не гас окончательно, — проникал в их квартиру, создавая длинные, дрожащие тени. И в этом свете, у панорамного окна, стояла Марина.

Она была спиной к нему. В той самой ночной рубашке, которую он купил ей месяц назад — короткой, шелковой, с тонкими бретельками, которые сейчас сползли с одного плеча, обнажая гладкую, бледную в ночном освещении кожу. В руках она держала бинокль, прижимая его к глазам, и её поза была напряженной, как у охотника, выслеживающего добычу.

Андрей замер в дверном проеме, боясь выдать себя дыханием. Он не должен был это видеть. Это было её тайное, её сокровенное, и то, что он подглядывал за ней, когда она подглядывала за другими, создавало причудливую матрешку вуайеризма, от которой кружилась голова.

Но это было ещё не всё.

Он заметил движение. Её правая рука, та, что не держала бинокль, была опущена вниз и скрыта складками ночной рубашки. Но ритмичные, плавные движения локтя и плеча выдавали её с головой. Она ласкала себя. Медленно, сосредоточенно, не прерывая наблюдения.

Андрей почувствовал, как кровь прилила к лицу, а потом резко отхлынула, оставив после себя звенящую пустоту. Это не было шоком возмущения — он давно перестал возмущаться тому, что происходило в их жизни последние недели. Это было нечто иное. Глубокое, темное, постыдное возбуждение, смешанное с острой, почти физической болью.

Его жена мастурбировала, глядя на других мужчин.

Он должен был отвернуться. Должен был тихо закрыть дверь и вернуться в постель, сделав вид, что ничего не видел. Это было бы правильно. Это было бы тактично. Это спасло бы их обоих от унизительного разговора, которого он не хотел и не умел вести.

Но он не мог. Ноги словно приросли к полу, а глаза не отрывались от силуэта жены, подсвеченного янтарным сиянием.

В окне напротив, он знал это, сейчас происходило очередное представление. Может быть, там была та самая длинноволосая нимфоманка. Может быть, обе мужчины, обнаженные, мускулистые, с их пугающе огромными членами. Может быть, они делали то, что заставляло Марину двигать рукой быстрее, судорожнее. Андрей не видел, что именно происходило в чужой гостиной, но видел, как это действует на его жену.

Её дыхание участилось. Плечи напряглись, шея выгнулась. Бинокль чуть дрогнул, но она продолжала смотреть, даже когда её тело начало сотрясаться. Она кончала — молча, сжав зубы, подавляя стон, который рвался из горла. Её колени подогнулись, и она оперлась свободной рукой о подоконник, тяжело дыша.

Андрей смотрел, как волна оргазма проходит по её телу — от кончиков пальцев до затылка. Это было красиво и чудовищно одновременно. Это было интимно — настолько, что он чувствовал себя взломщиком, забравшимся в чужую душу. Но эта душа принадлежала его жене. Женщине, с которой он прожил двадцать два года и которая теперь ускользала от него в какие-то новые, неизведанные территории.

Через минуту Марина выпрямилась. Отложила бинокль на подоконник. Провела рукой по лицу — устало, словно приходя в себя. Затем поправила бретельку ночной рубашки и направилась в сторону спальни.

Андрей метнулся обратно в кровать с прытью, которой сам от себя не ожидал. Он нырнул под одеяло, повернулся на бок и задышал ровно, глубоко, изображая сон. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разбудит весь дом.

Марина вошла в спальню через полминуты. Он слышал, как она крадется — осторожно, чтобы не разбудить. Почувствовал, как прогибается матрас под её весом. Ощутил запах — её тела, её возбуждения, её секрета. Она легла рядом и через несколько минут она заснула.

А он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал. Думал так напряженно, что, казалось, мысли можно было услышать.

Она представляла их. Тех двоих. Когда кончала — представляла их. Их руки, их губы, их члены. Она была там, в той гостиной с бархатным диваном и красным абажуром. В своих фантазиях она уже изменила ему. И от этой мысли его бросало то в жар, то в холод, и он не мог понять, что чувствует — ревность, боль, злость или что-то совсем иное, чему не было названия в человеческом языке.

С этими мыслями он и провалился в сон.

Сон начался неожиданно.

Он сидел в их гостиной, на их диване, лицом к панорамному окну. Всё было как обычно — кроме того, что шторы отсутствовали и у них, а комната была залита всё тем же янтарным, нездешним светом, который, казалось, проникал отовсюду и ниоткуда одновременно.

В руках у него был бинокль. Тяжелый, с резиновым покрытием, тот самый, что купила Марина. Он поднес его к глазам, уже зная, что увидит, но не в силах сопротивляться.

В гостиной напротив была его жена.

Марина стояла в центре комнаты, абсолютно обнаженная. Её кожа сияла в теплом свете, и она была прекрасна — той зрелой, уверенной красотой, которая приходит к женщинам после сорока и которая гораздо глубже, чем юношеская свежесть. Её грудь, чуть тяжелее, чем в молодости, с темными сосками. Её живот, всё ещё плоский, но с мягкой, женственной округлостью. Её бедра, широкие и манящие. Треугольник волос внизу живота — аккуратный, ухоженный.

Она смотрела прямо на него. Прямо в бинокль. И улыбалась той самой улыбкой, которую он видел в день покупки квартиры, когда она сказала, что не будет вешать шторы.

А потом из глубины гостиной вышли они. Двое мужчин, обнаженные, с ленивой грацией хищников. Их тела блестели в янтарном свете, будто смазанные маслом, и от этого каждая мышца, каждая вена на предплечьях казалась высеченной из мрамора. У высокого на широкой груди курчавились темные волосы, спускавшиеся дорожкой вниз, к паху, где тяжело и влажно покачивался его огромный член — багровый, с набухшими синими венами, головка лоснилась, словно спелый плод. Стройный был почти безволосым, его кожа отливала бронзой, а длинный, изогнутый член стоял под таким крутым углом, что почти касался живота, и тонкая нить предэякулята уже свисала с узкой, заостренной головки. Андрей почувствовал запах — тяжёлый, мускусный, с примесью мужского пота и близкого семени. Запах, который сводил с ума.

Высокий приблизился к Марине сзади. Его огромные ладони легли на её плечи, скользнули вниз по рукам, оставляя влажные следы, и сомкнулись на талии, почти скрыв её. Он наклонился и поцеловал её в шею — не просто коснулся губами, а впился, словно пил, сильно, до красного пятна. Андрей увидел, как под кожей Марины запульсировала жилка, как она всхлипнула и запрокинула голову, подставляясь, позволяя его языку вылизывать солоноватую ложбинку за ухом.

Стройный подошел спереди. Взял её лицо в ладони — нежно, почти благоговейно — и поцеловал в губы. Но это был не скромный поцелуй, а глубокое, влажное вторжение; его язык раздвинул её губы, проник внутрь, и Андрей услышал тихое, мокрое чмоканье, когда Марина начала сосать его, жадно, словно впервые за долгое время. Её руки легли на рельефную грудь стройного, пальцы прошлись по соскам, царапнули ногтями, и тот застонал прямо в её рот.

Андрей хотел отвернуться. Хотел опустить бинокль. Хотел проснуться. Но сон держал его мертвой хваткой, и не мог отпустить. Он должен был смотреть. Должен был видеть всё. И пока он смотрел, внутри у него всё скручивалось в жгут — ревность, унижение, тошнотворное, липкое возбуждение, от которого становилось трудно дышать. Его собственный член, зажатый тканью пижамных штанов, ныл и пульсировал, предательски твердея от каждой увиденной детали. Он почувствовал, как возбуждение поднимает его член, натягивая ткань трусов.

Четыре руки скользили по телу его жены. Высокий ласкал её грудь — его большие ладони почти полностью скрывали груди, а пальцы безжалостно теребили соски, скручивая их, оттягивая, заставляя набухать и багроветь. Он сжал их у оснований, и на тёмных вершинках выступили крошечные капельки жидкости. Марина закричала — резко, высоко, — и её бёдра непроизвольно дернулись вперёд. Стройный опустился ниже — его рот прокладывал мокрую дорожку по животу, язык обводил контур пупка, погружался в ямку, вылизывая её изнутри, оставляя блестящие полосы слюны. Он опустился на колени, и Марина, раздвинув ноги шире, явила взгляду Андрея свои набухшие, тёмно-розовые половые губы. Из влажной расщелины тянулась густая, прозрачная нить смазки, свисавшая почти до пола; её внутренние складки мерцали, раскрываясь, как венчик экзотического цветка, и клитор — тугой, багровый — пульсировал, выглядывая из капюшона.

Андрей видел, как его жена стонет — теперь до него доносились звуки, приглушённые, но различимые. Эти низкие, гортанные стоны, прерывающиеся всхлипами, резали его изнутри. Он видел, как её рот приоткрыт, как она облизывает пересохшие губы, и представлял вкус — вкус чужого мужчины, смешанный с её собственной похотью. Её грудь вздымалась, бёдра подрагивали в нетерпении.

Стройный прижался лицом к промежности. Его язык скользнул от низа живота вниз, раздвинул набухшие складки и погрузился в неё. Раздался громкий, чавкающий звук — он пил её, глотал соки, его язык проникал глубоко во влагалище, скручивался, обводил клитор, посасывал его, и с каждым движением челюстей по подбородку текла смесь слюны и её выделений. Андрей различил, как мужчина утробно мычит, захлёбываясь её возбуждением. Высокий в это время мял её ягодицы, раздвигал их, обнажая тугое, сжатое колечко ануса, и, собрав пальцами обильную смазку с её промежности, начал массировать его — сначала одним пальцем, медленно проталкиваясь внутрь, потом двумя. Марина взвизгнула и подалась назад, насаживаясь на пальцы, её анус растянулся, открывая розовую, блестящую глубину. Его огромный член упирался ей в поясницу, оставляя на коже липкий, полупрозрачный мазок предэякулята, и Андрей со стыдом поймал себя на мысли, что хочет знать его запах — соли, мускуса, мужской похоти.

Они поменялись. Теперь высокий встал сзади на колени и погрузил лицо в её промежность, с шумом втягивая её запах. Его широкий язык прошёлся от растянутого ануса вверх, собирая влагу, обвёл клитор и снова нырнул внутрь, двигаясь с влажным хлюпаньем, словно вымешивая её изнутри. Стройный поднялся и снова поцеловал её, намеренно давая попробовать собственную терпкость. Его длинный, гладкий член был уже мокрым у головки, и Марина взяла его в руку — сначала робко, а затем сжала крепче, задвигала кулаком от основания до самой вершины, и с каждым движением из уретры выдавливалась новая капля тягучей, полупрозрачной жидкости, смазывая пальцы.

Андрей смотрел, и внутри него что-то рушилось окончательно. Не просто ревность — хотя ревность была, острая и жгучая, как кислота. Это было тотальное, выворачивающее наизнанку чувство собственной ничтожности. Он видел, с какой готовностью Марина, его Марина, таяла под руками этих двоих, как она подставлялась, как искала их прикосновений, и понимал — он никогда не вызывал в ней такой голодной, ненасытной дрожи. От этого осознания хотелось кричать и мастурбировать одновременно, и Андрей ненавидел себя за эту смесь боли и похоти.

Она опустилась на колени. Два члена оказались по обе стороны от её лица — один толстый, с сизыми вздутыми венами, увенчанный массивной, лоснящейся грибовидной головкой, второй длинный, гладкий, с крутым изгибом, с которого всё ещё стекала смазка. Марина повернула голову и взяла в рот первый. Её губы растянулись до предела, побелели по краям, натягиваясь на толстом члене. Она задвигала головой, вбирая его всё глубже — сначала головка скрылась за зубами, потом она обхватила ствол губами, прошлась языком по вздутой вене, надавила на уздечку, — а затем с хриплым, мокрым звуком заглотила до середины. Кончик упёрся в горло, и её глотка судорожно сжалась вокруг него; послышался сдавленный рвотный рефлекс, который она подавила усилием воли, но из носа вытекло немного слизи. С уголка рта потекла тонкая струйка слюны, смешанная с его терпкими выделениями, и закапала ей на грудь, стекая между грудей. Рукой она ласкала второй член — быстро, умело, пальцы порхали по изогнутому стволу, обводили венчик головки, и её ладонь стала липкой от чужой смазки. Андрей с ужасом и восторгом узнавал эти движения — Марина ни разу в жизни не делала ему такого миньета. Ни разу не позволяла себе быть такой грязной.

Та Марина, которая двадцать два года занималась с ним любовью — нежно, скромно, иногда страстно, но всегда в рамках привычного, — та Марина сейчас делала вещи, которых он никогда не видел. Она была жадной, раскрепощённой, она насаживалась ртом на чужой хуй так, словно хотела выпить его до дна. Она не просто сосала — она служила. Она была шлюхой — и это слово, грубое и постыдное, отозвалось в нём новой, ещё более тёмной волной возбуждения. Его собственное желание стало острым, почти болезненным, и он поймал себя на том, что бессознательно трётся ладонью о пах, чувствуя, как член пульсирует в ответ.

Мужчины переглянулись поверх её головы и усмехнулись. Той самой усмешкой — снисходительной, понимающей. Они знали. Знали, что он смотрит, и им это нравилось. Высокий что-то сказал — теперь Андрей различил обрывок фразы, хриплое «...пусть смотрит, сука, как тебя дрючат...». От этого «сука», адресованного его жене, у Андрея перехватило дыхание, и низ живота налился свинцовой тяжестью.

Марина поднялась с колен, и они переместились на широкую кровать, возникшую из ниоткуда. Она легла на спину, широко разведя ноги, явив взгляду Андрея набухшие, тёмно-розовые половые губы, блестящие от слюны и её собственных соков, которые уже пропитали простыню под ней. Стройный опустился между них, приставил головку к входу и вошёл — одним глубоким, плавным движением, раздвигая её горячую плоть. Её влагалище приняло его с влажным, хлюпающим звуком, стенки туго обхватили ствол, и Андрей увидел, как её тело выгнулось дугой, как из груди вырвался долгий, стонущий выдох. Член задвигался — медленно, тягуче, выходя почти полностью, чтобы снова погрузиться до основания, и с каждым толчком наружу выплёскивались капли её смазки, оставляя мокрые следы на бёдрах. Движения ускорились, и вскоре раздался ритмичный, шлепающий звук — его лобок ударялся о её промежность, яица бились о её анус, и вся кровать начала поскрипывать.

Высокий встал на колени у её лица. Его член, всё ещё влажный от её слюны, навис над губами, и Марина без колебаний взяла его в рот, обхватив губами венозный ствол и заглатывая всё глубже, пока её нос не уткнулся в жёсткие завитки его лобка. Она мычала, давилась, глотала, её горло судорожно сжималось вокруг плоти. По подбородку стекала слюна, смешанная с предсеменем, блестя на коже. Её тело обслуживало двоих — рот был заполнен одним членом, влагалище — другим, — а она требовала больше: пальцами она впилась в ягодицы высокого, притягивая его ещё глубже, а бёдрами подавалась навстречу стройному.

Ритм ускорился. Высокий начал двигать бёдрами, проталкивая член в её горло — жёстко, ритмично, и каждый раз, когда головка проскальзывала глубже, слышался влажный хрип. Стройный наращивал темп, его движения стали резкими, почти жестокими, яйца с громким шлепком бились о её промежность. Андрей не просто воображал эти звуки — теперь они наполняли его череп, чавкающие, мокрые, порочные. Марина кончала. Он видел это по судорожным сокращениям её живота, по тому, как её влагалище сжималось вокруг члена стройного, выталкивая наружу струйку прозрачной жидкости, и как она закричала, выпустив член изорта — её крик был хриплым, животным, полным такой безудержной похоти, что у Андрея потемнело в глазах. Она царапала простыни, её ноги тряслись, а они не останавливались, продолжая насиловать её рот и влагалище, продлевая её агонию наслаждения.

Потом они поменялись. Теперь высокий навис между её разведённых ног, и его огромный, толстый, с набрякшими венами член начал входить в неё. Медленно, неумолимо растягивая её плоть почти до предела, его багровая головка раздвигала складки, и Андрей увидел, как её половые губы туго, словно резиновое кольцо, обхватили ствол. При каждом глубоком толчке её живот слегка выпирал — настолько он был велик, — и из неё вытекала беловатая, вспененная смазка, стекая в ложбинку между ягодиц. Стройный пристроился у её лица, и она так же жадно приняла его, облизывая головку, посасывая яички, беря их в рот по одному. Затем, собрав со своих бёдер обильную смесь смазки и вытекшей спермы высокого, он поднёс пальцы к её анусу и начал медленно вводить их, разрабатывая. Марина замычала громче, её спина выгнулась ещё сильнее. Тогда стройный приставил свой изогнутый член к растянутому колечку и начал входить — сначала головкой, затем, с влажным чмоканьем, ствол скользнул внутрь. Теперь в ней было два члена одновременно: один глубоко во влагалище, второй — в туго обхватившем его анусе, и они двигались в противоположном ритме, создавая внутри неё волну непереносимого давления. Марина кричала не переставая, её тело сотрясалось, и из обоих отверстий при каждом движении выплёскивалась смазка.

Они кончили почти одновременно. Высокий — в неё, глубоко, с хриплым рыком излив горячую, густую сперму прямо в шейку матки. Когда он вышел, из растянутого, пульсирующего влагалища Марины потёк белый, тягучий поток, смешанный с её соками, стекая на смятые простыни. Стройный, выйдя из ануса, передвинулся и излился ей на лицо и грудь — тёплые, густые струи легли на её щёки, губы, соски, и она, не открывая глаз, слизнула каплю с уголка рта. Марина улыбалась — развратно, счастливо, удовлетворённо, вся покрытая плодами чужого наслаждения, из её разорванных отверстий всё ещё сочилось семя.

А потом она повернула голову и посмотрела прямо в окно. Прямо на Андрея. Прямо в его бинокль. С её подбородка всё ещё капала смесь слюны и спермы.

И произнесла — теперь он слышал, сон дал голос, и её тон был томным, торжествующим, — одно слово:

— Видишь?

Андрей проснулся в холодном поту.

Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было частым и поверхностным. Он резко сел в кровати, хватая ртом воздух, словно только что вынырнул из глубины. Несколько секунд он не мог понять, где находится. Потом реальность вернулась — их спальня, их кровать, серый утренний свет за окном.

И липкая влажность в паху.

Он откинул одеяло и увидел то, чего не видел с подросткового возраста. Мокрое пятно расплылось на ткани пижамных штанов — большое, заметное, неоспоримое. Поллюция. Ночное семяизвержение, вызванное сном — тем самым сном, детали которого уже начали стираться из памяти, но оставляли после себя липкий, постыдный осадок.

— Блядь, — прошептал он, лихорадочно соображая, что делать.

Быстро переодеться, пока Марина не проснулась. Застирать штаны. Сделать вид, что ничего не было. Он начал выбираться из кровати, стараясь двигаться бесшумно, но в этот момент жена открыла глаза.

— Доброе утро, — пробормотала она сонно. — Ты чего так рано?

— Да так, — он попытался прикрыться одеялом. — В туалет.

Но её взгляд уже скользнул вниз, туда, где ткань предательски потемнела. Несколько секунд она смотрела, не понимая. Потом её брови поползли вверх, а на губах заиграла та самая, ироничная улыбка, которая когда-то покорила его в прокуренной аудитории.

— Это что? — спросила она, всё ещё не веря. — Андрей Воронов, тебе сорок два года. У тебя что, поллюция?

— Ничего смешного, — буркнул он, краснея так, как не краснел, наверное, никогда в жизни.

— Нет, это... — она приподнялась на локте и расхохоталась. — Это даже мило. Ты как подросток. Какой сон тебе приснился?

Он замер. Вопрос был задан легко, с юмором, но за ним стояло то самое, о чем он не мог рассказать. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Не помню, — солгал он. — Какая-то ерунда.

— Ага, «ерунда», — она всё ещё улыбалась, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ладно, не смущайся. Это бывает. Может быть, это комплимент нашей новой жизни? Новая квартира, новые... впечатления.

Она говорила о «впечатлениях», и Андрей знал, о каких именно. Тех самых, что она вчера ночью переживала в одиночестве, стоя у окна с биноклем в одной руке и собственной плотью в другой.

— Наверное, — ответил он, отводя глаза. — Пойду в душ.

Под горячими струями он стоял долго, пытаясь отмыться не столько от физической грязи, сколько от ощущения того сна. Картинки всплывали в памяти обрывками — лицо Марины, искаженное наслаждением; два мужских тела, прижимающихся к ней с двух сторон; её рука на чужом члене; её губы, растянутые чужой плотью. И этот финальный взгляд. Прямо в бинокль. Прямо в душу.

«Видишь?»

Он не знал, что это было. Просто кошмар, порожденный ревностью и неуверенностью? Или пророчество? Или что-то ещё — что-то, что его подсознание уже знало, но разум отказывался принимать?

Утро субботы прошло в странном, напряженном молчании. Марина больше не упоминала ночной инцидент, но Андрей чувствовал, что она думает об этом. Он ловил её взгляды — короткие, оценивающие, задумчивые. Словно она видела его в новом свете. Или, может быть, сравнивала с теми, кого разглядывала в бинокль.

После завтрака она предложила прогуляться. Погода была холодной, но ясной, и Андрей согласился — отчасти потому, что хотел вырваться из четырех стен, которые, казалось, насквозь пропитались этим болезненным напряжением. Они оделись, вышли из квартиры и спустились на лифте в холл.

В холле было пусто, если не считать консьержки Тамары Петровны, которая дремала над кроссвордом, да какой-то пары с собачкой, ждущей на улице. Они прошли к выходу, и Андрей уже потянулся к двери, когда лифт за их спинами издал мелодичный сигнал.

Двери открылись.

Андрей услышал шаги — двое, уверенные, тяжеловатые мужские шаги. И смех. Низкий, раскатистый смех, который эхом разнесся по холлу.

Он обернулся.

Из лифта вышли они.

В реальной жизни — не в окне, не в бинокле, не в кошмарном сне, а здесь, в двух метрах, на расстоянии вытянутой руки — они выглядели ещё более внушительно. Высокий был одет в дорогое темно-синее пальто, которое сидело на его широких плечах как влитое. Стройный — в короткую черную куртку-косуху, которая подчеркивала его танцевальную фигуру. Оба были в джинсах и дорогих ботинках. Оба источали тот самый запах — смесь дорогого парфюма, свежего кофе и чего-то ещё, неуловимого, животного.

Они были красивы. Даже вблизи. Даже без янтарного света, который так выгодно обрисовывал их тела. Красивы той опасной, самоуверенной красотой, которая не кричит о себе, а просто есть.

Андрей замер. Он почувствовал, как рука Марины, которую он держал, напряглась. Её пальцы сжались в его ладони — судорожно, почти до боли.

Он бросил взгляд на жену. И увидел то, чего боялся увидеть.

Марина покраснела. Так густо, так ярко, как не краснела, наверное, никогда в жизни. Румянец залил её щеки, шею, даже мочки ушей. Её глаза расширились, губы приоткрылись, и на лице застыло выражение, которое Андрей не мог расшифровать — там был и испуг, и любопытство, и что-то ещё, что он предпочел бы не видеть.

Соседи заметили их. Конечно, заметили — в пустом холле трудно не заметить единственную пару, стоящую у выхода.

Высокий скользнул по Андрею равнодушным взглядом — вежливым, но незадерживающимся, как смотрят на случайного прохожего. Но на Марине его взгляд задержался. На секунду дольше, чем следовало. На две секунды. Его глаза пробежали по её лицу, по фигуре, и в них мелькнуло что-то похожее на узнавание. Хотя они никогда не встречались. Откуда ему её узнавать?

Или он знал? Знал, что за ними наблюдают? Что эта женщина в бежевом пальто и с алым шарфом каждую ночь стоит у окна с биноклем и смотрит на его обнаженное тело?

Стройный тоже посмотрел на Марину — и уголки его губ чуть дернулись в легкой, едва заметной усмешке. Той самой. Которую Андрей видел во сне.

— Доброе утро, — произнес высокий. Голос у него был глубокий, грудной, с легкой хрипотцой.

— Здра... здрасьте, — выдавила Марина, и Андрей услышал, как её голос дрогнул. Она не просто нервничала. Она была в полуобмороке от смущения.

— Вы из шестнадцатой? — спросил стройный, обращаясь, кажется, к Андрею, но глядя при этом на Марину. — Мы — из четырнадцатой. Второй этаж, — он усмехнулся шире, — ваши соседи. В смысле, окна напротив.

Повисла пауза. Всего пара секунд, но Андрею они показались вечностью.

— Да, — ответил он за жену, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Мы... недавно переехали.

— Заметили, — кивнул высокий. — С новосельем вас. Хороший дом. Тихий.

— Не сказал бы, — вырвалось у Андрея, и он тут же пожалел о своих словах.

Стройный рассмеялся — открыто, беззлобно.

— Ну, мы стараемся, чтобы не скучно было. Надеюсь, не мешаем?

Вопрос был задан с явным подтекстом. «Не мешаем ли мы вам смотреть?» — вот что он на самом деле спрашивал.

Андрей почувствовал, как пальцы Марины в его руке задрожали.

— Нет, — ответила она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Нет, совсем не мешаете.

Это прозвучало не как вежливый ответ соседке. Это прозвучало как признание.

Мужчины переглянулись. Между ними промелькнуло что-то — какое-то понимание, какой-то безмолвный диалог. Затем высокий кивнул, и они направились к выходу.

— Хорошего дня, — бросил стройный через плечо, и они вышли на улицу, оставив Вороновых стоять в холле.

Марина не двигалась. Её рука всё ещё сжимала ладонь Андрея, и он чувствовал, какая она ледяная.

— Ты в порядке? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

— Да, — ответила она, но её голос звучал глухо, словно издалека. — Просто... это было неожиданно.

— Ты их испугалась?

— Нет. Не испугалась. Просто... — она запнулась, подбирая слова. — Они другие. Вблизи они... другие.

— Какие? — он сам не знал, зачем спросил. Мазохистское желание услышать подтверждение своим страхам?

— Настоящие, — ответила она едва слышно. — Очень настоящие. И они знают. Я уверена, они знают.

— Что знают?

— Что мы смотрим.

Она подняла на него глаза, и в них было столько противоречивых эмоций, что у Андрея защемило сердце.

— И что теперь? — спросил он.

— Не знаю, — она отпустила его руку и направилась к выходу, но у самой двери обернулась. — Но, кажется, игра в гляделки переходит на новый уровень.

Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Но Андрей знал, что это ненадолго. Потому что вечером снова зажгутся окна напротив. И снова в ход пойдет бинокль. И теперь, после этой встречи, всё будет иначе.

Потому что теперь они знали друг друга в лицо.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555