Тишина после ухода Виктора длилась недолго.

Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как Дима на четвереньках выползает из палатки, как шуршит трава под его босыми ногами, как он останавливается — на секунду, на две, на три, — собираясь с духом. А потом его голос, дрожащий и неестественно высокий:

— Екатерина Игоревна? Вы не спите?

И её ответ — мягкий, чуть хриплый, но совершенно спокойный, как будто она ждала гостей:

— Нет, Дима. Не сплю. Заходи.

Звук молнии. Шорох ткани. И тишина.

В нашей палатке эта тишина длилась ровно три секунды. Потом Лена выдохнула сквозь зубы — длинно, со свистом, как выпускают пар из перегретого котла.

— Ну вот, — сказала она. — Димка своего добился. А вы не верили.

— Я верил, — отозвался Серёга. — Я с самого начала знал, что он пойдёт. Он же весь день как на иголках. Ещё на подъёме было видно — он на неё смотрит и мысленно раздевает. А теперь не мысленно.

— Бедный Дима, — вдруг сказала Карина. — Он же там сейчас от страха умрёт.

— С чего ты взяла? — спросила Оля.

— А ты его голос слышала? Он заикался. Диман, который никогда не заикается. Для него это как экзамен. И он боится провалить.

— Не провалит, — уверенно сказал Серёга. — Она ему поможет. Она умеет.

— Откуда ты знаешь? — В голосе Лены прозвучал вызов.

— По Виктору было слышно. Она его направляла. Говорила, что ей нравится, что делать. Она опытная. И ей нравится учить. Особенно молодых.

— Учить, — Лена хмыкнула. — Красивое слово. А по-моему, это просто называется «развращать малолетних».

— Диме девятнадцать. Он не малолетний.

— Ну да, конечно. Совершеннолетний. И что с того? Он ей в сыновья годится.

— Саня ей в сыновья годится, — поправил Серёга. — А Дима ей никто. Просто молодой парень, который её хочет. И она ему даст. Без обязательств, без последствий. Просто секс.

— Просто секс с матерью друга.

— Она не мать друга. Она мать Саши. А Саша нам не друг — мы с ним просто учимся вместе. И вообще, — Серёга понизил голос, — мы это уже обсуждали. Она взрослая женщина. Имеет право.

— Имеет, — согласилась Лена. — Но мы имеем право называть это своими словами. И я называю. Это не «просто секс». Это блядство. Организованное, спланированное блядство. Она ехала в поход, зная, что будет трахаться. Она оделась так, чтобы её хотели. Она без трусов ходила, чтобы парни текли. И теперь она там, с Димкой, который годится ей в сыновья. Это не «имеет право». Это разврат.

— Лен, — Карина вздохнула, — у тебя какая-то личная обида на неё. Ты весь день про неё говоришь. Ты даже сейчас, ночью, не можешь остановиться. Что она тебе сделала?

— Ничего. Просто я ненавижу таких баб. Они позорят всех остальных. Из-за них мужики думают, что мы все такие — готовые раздвинуть ноги по первому зову.

— Мужики так не думают.

— Думают. Ещё как думают. Посмотри на Димку. Он теперь будет считать, что любая взрослая тётка — легкодоступная давалка. Потому что одна жопастая хуесоска ему дала.

— Может, он будет считать, что ему повезло? — предположила Оля. — Может, он будет благодарен?

— Благодарен? За что? За то, что его использовали как вибратор?

— Если его использовали — значит, он сам хотел быть использованным, — сказал Серёга. — Никто его не заставлял. Он сам пошёл.

— Потому что у него член стоит с утра! Потому что она его спровоцировала! Это как дать голодному конфету и сказать: «Не ешь». Конечно, он пойдёт. Он же не железный.

— Значит, он не жертва, а доброволец, — подытожил Серёга. — И она не насильница, а... благотворительница.

Лена замолчала, подбирая слова. А из маминой палатки как раз начали доноситься звуки.

Сначала — тихий смех. Её смех. Низкий, грудной, переливчатый. Потом — его голос, смущённый, почти извиняющийся. Слов было не разобрать, но интонация была ясна: он оправдывался. За свой приход? За своё желание? За то, что у него стоит?

— Тише, — прошептала Оля. — Слышите?

Все замолчали. В тишине ночи каждый звук из маминой палатки был слышен так отчётливо, как будто мы сидели в соседней комнате с открытой дверью.

—. ..давно хотел? — донёсся её голос, мягкий и обволакивающий.

— С самого утра, — ответил Дима. — С той минуты, как вы вышли из автобуса.

— И что же ты хотел?

— Вас. Просто... вас.

Смех. Её смех. Потом — шорох ткани. Потом — его резкий вдох, почти всхлип.

— Ого, — сказала она. — Какой ты... отзывчивый. Я только прикоснулась.

— Я уже не могу... — его голос дрожал. — Я сейчас...

— Тихо, тихо. Не спеши. Дай я сама.

И снова шорох. И тихий, влажный звук — поцелуй? Или что-то другое? И его стон — низкий, протяжный, полный такого наслаждения, что у меня самого перехватило дыхание.

— Она ему делает минет, — прошептал Серёга. — Судя по звуку — медленный, глубокий.

— Откуда ты... — начала Оля.

— По звуку. Он стонет на вдохе — значит, она берёт глубоко. И ритм медленный — она не спешит. Растягивает удовольствие.

— Ты реально больной, — сказала Лена. — Сидишь и анализируешь, как твой друг получает минет от чужой матери.

— Я не анализирую. Я просто слышу. У меня слух хороший.

— У всех тут слух хороший, — заметила Карина. — Весь лагерь слышит.

— Не весь. Андрей спит. Илья спит. Костян вообще храпит. А мы — не спим. И слушаем.

Из палатки донёсся новый звук — теперь другой. Не влажный, а ритмичный. Шлепки. Медленные, размеренные, с долгими паузами между ними. И её голос:

— Вот так. Медленно. Не торопись. Дай мне почувствовать тебя.

— Я не могу медленно, — простонал Дима. — Я сейчас кончу.

— Кончишь — ничего страшного. Ты молодой. У тебя быстро встанет снова. А пока — просто двигайся. Ровно. Глубоко.

— Ты слышала? — Лена толкнула Карину локтем. — Она его учит. Как мальчика. А он и есть мальчик. Маменькин сынок, который дорвался до сиськи.

— Зато она с ним честна, — сказала Карина. — Не притворяется, не симулирует. Говорит, что делать. Это лучше, чем если бы он просто пыхтел три минуты и кончил.

— А он и так кончит через три минуты. Вот увидишь.

— Может, и нет. Может, она его растянет.

— Растянет? — Оля не поняла. — В смысле, растянет по времени?

— Да. Она опытная. Она знает, как задержать мужчину. Дыхание, темп, паузы. Если она захочет — он продержится полчаса.

— А если не захочет?

— Тогда да, три минуты.

Мы замолчали, слушая. Ритм шлепков изменился — стал чаще, громче. Дима дышал тяжело, с подвыванием. Екатерина стонала — но не так, как с Виктором. С Виктором она стонала низко, гортанно, по-животному. Сейчас её стоны были выше, мягче, почти театральные. Она подыгрывала ему. Давала то, что он хотел услышать.

— Она симулирует, — вдруг сказал Серёга.

— Что? — Лена повернулась к нему.

— С Виктором она стонала по-другому. Там был настоящий оргазм. А сейчас — она просто помогает Диме. Чтобы он не комплексовал. Чтобы чувствовал себя мужиком.

— Это заметно? — спросила Оля.

— По звуку — да. Тембр другой. Частота другая. И она не просит «глубже» или «сильнее». Она просто стонет в такт. Это не оргазм. Это поддержка.

— Может, у них просто по-другому? — предположила Оля. — Может, ей с ним не нужно так, как с Виктором?

— Может. Но она явно контролирует процесс. Это она ведёт, не он.

— Как учительница с учеником, — подытожила Лена. — Мерзость. Это даже хуже, чем просто секс. Она его воспитывает. Трахает и воспитывает. Как мамочка.

— Опять ты про мамочку, — вздохнула Карина.

— А что? Она же мать. У неё инстинкт. Вот она и реализует его на чужих детях.

Из палатки донёсся громкий стон Димы — высокий, почти жалобный. И сразу за ним — её голос:

— Давай, хороший мой. Давай. Кончай. Я хочу, чтобы ты кончил.

И его крик — сдавленный, полный наслаждения и стыда одновременно. И ритмичные шлепки, которые становились всё быстрее и быстрее, а потом замерли.

Тишина.

— Кончил, — констатировал Серёга.

— Три минуты, — сказала Лена. — Я же говорила.

— Нет, — возразила Оля. — Дольше. Минут семь-восемь.

— Не важно. Важно, что она его довела и теперь он там лежит, счастливый.

— Или смущённый.

— Или и то, и другое.

Из палатки донёсся тихий смех Екатерины. Потом её голос:

— Ну вот. А ты боялся. Всё хорошо.

— Я... я быстро, да? — голос Димы был виноватым.

— Для первого раза — нормально. Ты молодой. У тебя всё впереди. Иди, попей воды. Вон, в углу бутылка.

— Спасибо.

Шорох. Глотки. Тишина.

— Слышите? — прошептал Серёга. — Она его не выгоняет. Она ему воду дала. Она заботится.

— Это называется «послесексовая гигиена», — сказала Лена. — Или ты думал, она его вышвырнет сразу после того, как он кончил? Она же не совсем животное. Хотя... я уже ни в чём не уверена.

— Мне кажется, она добрая, — тихо сказала Оля.

Все посмотрели на неё.

— Добрая? — переспросила Лена. — Оль, ты серьёзно? Она трахает парня, который годится ей в сыновья, пока её собственный сын спит в соседней палатке. И ты называешь это добротой?

— Она ему не отказывает. Она его принимает. Она его учит. Она над ним не смеётся. Это... это по-своему добрая.

— Оль, ты просто святая. Честное слово. Ты в любой бочке дёгтя найдёшь ложку мёда.

— Я не святая. Я просто не хочу её осуждать. Мы её не знаем. Мы видим только... ну, это. Но это не вся она. У неё есть работа, друзья, сын. Она человек. А мы судим её только по тому, что слышим ночью.

— Мы судим её по тому, что она нам показывает, — возразила Лена. — А показывает она нам вот это. И мы делаем выводы.

— Выводы — это одно. А оскорбления — другое.

— Я не оскорбляю. Я констатирую.

В маминой палатке снова зазвучали голоса. Теперь громче — видимо, они думали, что их никто не слышит, и перестали шептаться.

— Знаешь, Дима, — говорила Екатерина, — ты молодец. Для девятнадцати лет — очень достойно.

— Правда? — его голос был полон надежды.

— Правда. Ты слушал меня. Ты не стеснялся спрашивать. Это важно. Многие мужчины думают, что они всё знают, а на самом деле не знают ничего. А ты — учишься. Это ценное качество.

— Я просто... хотел, чтобы вам было хорошо.

— Мне было хорошо. Не так, как с Виктором — он опытнее, — но по-своему хорошо. Ты искренний. А искренность — это редкость.

— Спасибо.

— Не за что. Иди, отдохни. Завтра трудный день.

— А можно... я ещё посижу? Просто так. Рядом.

Пауза. Потом её смех.

— Ты что, влюбился?

— Нет! — слишком быстро ответил Дима. — Просто... ну... вы такая... и я...

— Сиди, — сказала она. — Но без рук. Просто сиди.

И они замолчали. А в нашей палатке Серёга начал собираться.

Я услышал, как он зашуршал спальником, как застегнул молнию на шортах, как полез в карман рюкзака и что-то достал — маленькое, квадратное, судя по звуку. Презерватив.

— Ты куда? — спросила Лена.

— Туда, — коротко ответил Серёга.

— Сейчас? Там же Дима.

— Дима уже закончил. Он просто сидит. Я пойду.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Серёга поднялся и на четвереньках двинулся к выходу. Лена смотрела на него, открыв рот. Оля — с ужасом. Карина — с интересом.

— Вы с ума сошли, — прошептала Оля. — Оба. Она что, публичный дом?

— Похоже на то, — ответила Карина. — Только вход бесплатный.

— Серёг, — окликнула Лена. — А если она тебя пошлёт?

— Не пошлёт.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я не Дима. Я не буду просить. Я предложу.

И он выскользнул из палатки. Я слышал, как он идёт по траве — спокойно, уверенно, без тени сомнения. Слышал, как останавливается у маминой палатки. Слышал, как стучит костяшками пальцев по натянутому брезенту — тук-тук-тук, три коротких удара, как будто в дверь квартиры.

— Екатерина Игоревна, можно?

Пауза. Удивлённый смешок.

— Серёжа? Заходи. У нас тут, оказывается, очередь.

И звук молнии. И его шаги — внутрь. И голос Димы:

— Я, наверное, пойду тогда...

— Как хочешь, — ответила она. — Можешь остаться. Можешь идти. Ты своё получил.

— Я... пойду. Отдохну. Спасибо.

— Иди. И позови кого-нибудь ещё, если хочешь. Мне сегодня всё равно.

Я сжал зубы. «Мне сегодня всё равно». Она сказала это так буднично, как будто речь шла о том, кому достанется последний кусок пирога. «Позови кого-нибудь ещё». Господи, она что, готова принять весь лагерь?

Дима вернулся в палатку через минуту. Он был взъерошенный, мокрый от пота, с блаженной, глупой улыбкой, которая не сходила с лица, даже когда он пытался придать себе серьёзный вид. Он плюхнулся на спальник и выдохнул.

— Ну? — Лена накинулась на него сразу. — Рассказывай.

— А что рассказывать?

— Как она?

Дима помолчал, подбирая слова.

— Охренеть, — сказал он наконец. — Просто охренеть. Я таких женщин не встречал.

— А что она делала? — спросила Оля.

— Всё. Ну, не всё — времени мало было, — но многое. Она такая... она не стесняется ничего. Она сама меня направляла. Сама говорила, что ей нравится. Сама сверху села. И она такая мокрая... я даже не ожидал, что так бывает.

— Диман, подробности оставь при себе, — поморщилась Карина.

— Почему? Вы же слушали. Я рассказываю. Она вообще не как обычная тёлка. Обычная лежит и ждёт. А эта — она... она как огонь. Ей нужно, чтобы ей делали, но и она сама делает. И ещё она говорит — говорит, что ей нравится, что не нравится, куда давить. Я таких не встречал. Это просто… просто охуенно.

— Лучшее, что у тебя было? — подсказала Лена.

— Да. Лучшее. Хотя и быстро. Но она сказала, что для первого раза нормально. И что я молодец.

— «Молодец», — повторила Лена. — Она тебя похвалила. Как ребёнка.

— Не как ребёнка. Как мужчину. Она сказала, что я искренний. И что это ценное качество.

— Ого. Она тебе ещё и комплименты делала. Полный сервис.

— Завидуй молча, — сказал Дима.

— Я не завидую! Я...

— Завидуешь, — перебила Карина. — Ты весь день про неё говоришь. Ты её обсуждаешь, ты её осуждаешь, ты её называешь шлюхой, но на самом деле тебе просто хочется быть на её месте. Или на месте Димы.

— Я не хочу быть на месте Димы!

— Тогда на месте Серёги. Он сейчас там.

Лена замолчала. И в этой тишине мы услышали голос Серёги — спокойный, ровный, как будто он читал лекцию:

—. ..дело в том, что женское тело устроено сложнее, чем мужское. У вас есть зоны, о которых многие мужчины даже не знают. Я читал об этом и хотел бы попробовать. Если вы не против.

И её смех — удивлённый, но довольный:

— Ты странный парень, Серёжа. Но интересный. Попробуй.

И потом — тишина. Долгая тишина, минуты на две, нарушаемая только шорохом ткани и её дыханием. А потом — её вздох. Громкий, резкий, почти испуганный:

— Ого. А ты не прост. Откуда ты...

— Я читал. Здесь — точки. Если надавить правильно — будет сильнее. Вот здесь и здесь. Чувствуете?

— Да... да, чувствую. Господи. Продолжай.

И снова тишина. И снова её дыхание — теперь частое, прерывистое. И тихий, почти беззвучный стон — не театральный, как с Димой, а настоящий, глубинный, тот самый, что был с Виктором. Серёга действительно что-то делал. Что-то, чего она не ожидала.

— Он её пальцами, — прошептал Дима. — Он мне рассказывал. У него техника какая-то особая. Он по книжкам учился.

— По книжкам, — Лена фыркнула. — По порно, а не по книжкам.

— По книжкам. Он реально анатомию изучал. И тантру. И ещё что-то.

— Тантру, — повторила Карина. — Серёга — тантрист. Кто бы мог подумать.

— А что такое тантра? — спросила Оля.

— Это такая штука... когда секс не для оргазма, а для энергии. Долго, медленно, с задержками дыхания. Можно кончать без семяизвержения. И женщина от этого... ну, говорят, что это самое сильное.

— И он это умеет?

— Судя по звукам — да.

Из палатки донёсся новый звук — теперь влажный и ритмичный. Но не такой, как раньше. Более медленный, более глубокий. И её голос — низкий, гортанный, совсем не похожий на тот, что был с Димой:

— Да... вот так... Господи, откуда ты знаешь... да... не останавливайся...

— Я не остановлюсь, — ответил Серёга спокойно. — Я могу долго. Очень долго. Расслабьтесь. Доверьтесь мне.

И она застонала — так, как стонала с Виктором в самые яркие моменты. Но теперь в этом стоне было что-то новое: не просто удовольствие, а удивление. Она не ожидала, что девятнадцатилетний парень может такое.

— Охренеть, — прошептал Дима. — Он её реально...

— Да, — перебила Лена. — Он её реально. И судя по звукам — лучше, чем ты.

— Я не спорю. Серёга — он... он особенный.

— Особенный — это когда умеешь. А когда не умеешь — это «быстро кончил». Разница есть.

— Лен, хватит, — сказала Карина. — Ты опять.

— А что? Я правду говорю. Серёга сейчас покажет класс. А Димка — ну, он старался, молодец, но класс — это другое.

— Я не обижаюсь, — сказал Дима. — Я знаю, что я не гигант секса. Но она сказала, что я молодец. И я буду помнить это всю жизнь.

— Всю жизнь, — повторила Лена. — Ну-ну. Посмотрим, что ты запомнишь после того, как Серёга закончит. Может, она его тоже похвалит. А может, уже не отпустит.

И мы замолчали, слушая, как Серёга методично и спокойно доводит мою мать до такого состояния, какого она, кажется, не испытывала даже с Виктором. Её стоны становились всё громче, всё глубже, всё более настоящими.

А я лежал и думал: третий мужчина за эту ночь. И этот — самый опасный. Потому что он не просто хочет её тело. Он хочет её понять. И у него получается.

— Да... Серёжа... да... ещё... я сейчас... я сейчас...

И её крик — долгий, низкий, гортанный, полный такого наслаждения, что у меня самого перехватило дыхание.

— Кончила, — прошептала Оля. — По-настоящему.

— Да, — сказала Карина. — По-настоящему.

А Лена промолчала. И в этом молчании было всё. Зависть, злость, возбуждение. И, может быть, капелька восхищения. Потому что моя мать только что кончила с третьим мужчиной за эту ночь — и, кажется, собиралась продолжать.

Ночь была далеко не закончена.

***

Серёга пробыл у неё около получаса.

Я считал минуты по дыханию — своему, чужому, её. Когда он только зашёл, я думал, что это будет быстро: умный парень, книжки читал, сейчас покажет класс и уйдёт. Но он не уходил. Он делал что-то такое, от чего мама стонала иначе — не так, как с Виктором, не так, как с Димой. Глубже. Тише. Настоящее. Иногда наступала полная тишина — на минуту, на две, — и я слышал только их дыхание: её частое, прерывистое, и его ровное, спокойное. Он что-то шептал — слов было не разобрать, но интонация была инструктирующей. Она отвечала — тихо, удивлённо. «Да... вот здесь... откуда ты...»

А потом снова стоны. Снова шлепки. Снова её голос, взлетающий до хриплого крика.

В мужской палатке никто не спал. Даже Андрей и Илья, которых, казалось, не мог разбудить никакой звук, теперь ворочались на спальниках, прислушиваясь. Андрей делал вид, что спит — но я слышал, как изменилось его дыхание. Илья лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и молчал.

— Она кончила? — спросила Оля, когда очередной крик Екатерины стих.

— Похоже на то, — ответила Карина. — Уже второй раз с Серёгой. Или третий. Я сбилась.

— Третий, — подтвердил Дима. — Я считаю. Первый был от пальцев. Второй — когда он её сзади. Третий — только что. Она кричала «Серёжа, Серёжа, Серёжа». Три раза.

— Ты и это считаешь? — хмыкнула Лена.

— А что ещё делать? Я всё равно не сплю. И вы не спите. И они там не спят. Весь лагерь не спит.

— Кроме Саши, — сказала Карина и посмотрела на меня.

Я лежал с закрытыми глазами. Дышал ровно. Лицо — спокойное, расслабленное. Руки — вдоль тела. Идеальный спящий. Никто не знал, что внутри меня всё кипит, плавится, разрывается на части. Никто не знал, что я слышал каждое слово, каждый стон, каждый шлепок. Никто не знал, что я уже не просто возбуждён — я на грани безумия.

— Саша спит, — сказала Лена. — Счастливый.

— Или притворяется, — добавил Серёга... нет, не Серёга. Серёга был в маминой палатке. Это сказал кто-то другой.

Я приоткрыл глаза — самую малость, сквозь ресницы. В палатке появилось новое лицо. Костя. Тот самый, который храпел как медведь и которого не могли добудиться час назад. Он сидел на спальнике, протирая глаза, и смотрел на всех мутным взглядом.

— Ты проснулся? — спросил Дима.

— А ты как думаешь? — Костя зевнул. — Тут ор стоит такой, что мёртвый проснётся. Я думал, это сова. Или волки. А это, оказывается...

— Екатерина Игоревна, — подсказала Лена.

— Да ладно. Серьёзно?

— Абсолютно. Уже третий час. Виктор был первый. Потом Дима. Теперь Серёга.

Костя перевёл взгляд с Димы на пустой спальник Серёги и обратно.

— Вы что, все там уже побывали?

— Не все, — ответил Дима. — Только я и Серёга. Илья спит. Андрей спит. Ты спал. Но теперь ты проснулся.

— И что, она... со всеми?

— С теми, кто приходит.

Костя замолчал, переваривая информацию. Из маминой палатки как раз донёсся очередной стон — низкий, гортанный, полный удовольствия. И голос Серёги — спокойный, почти будничный: «Вот так. Теперь глубже. Медленнее. Чувствуете разницу?»

— Это Серёга? — спросил Костя.

— Да.

— И он её... это... прямо сейчас?

— Прямо сейчас. В жопу, кажется. Слышишь звук? Такой... тугой.

Костя прислушался. Его лицо медленно менялось — от недоверия к удивлению, от удивления к чему-то ещё. К тому самому выражению, которое я видел у всех парней за этот день. Голод. Желание. Предвкушение.

— И что, мне тоже можно? — спросил он.

— Надо спросить, — сказала Лена. — Но я думаю — да. Она сказала Диме: «Позови кого-нибудь ещё. Мне сегодня всё равно».

— Она так сказала?

— Слово в слово.

Костя посмотрел на выход из палатки, потом на свои руки, потом снова на выход. Он явно боролся с собой — и проигрывал.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду. Спрошу.

— Костян, ты серьёзно? — Андрей, который, оказывается, всё слышал, приподнялся на локте. — Ты тоже?

— А что такого? Если она не против — почему нет?

— Потому что это... это неправильно.

— Почему неправильно? Она взрослая. Мы взрослые. Мы в горах. Вокруг никого. Все всё понимают. Что неправильного?

Андрей не нашёлся что ответить. Он просто лёг обратно и укрылся спальником с головой.

— Я с тобой, — вдруг сказала Лена.

Все повернулись к ней.

— Что? — Костя уставился на неё. — Ты?

— Я. Не в том смысле. Просто... я хочу посмотреть.

— Посмотреть? — переспросила Карина. — Ты же говорила, что она тебе противна.

— Противна. Но посмотреть я всё равно хочу. Это... это как авария на дороге. Страшно, но глаз не оторвать. Я хочу увидеть её лицо. Хочу увидеть, как она это делает. Хочу понять.

— Понять что? — спросила Оля.

— Понять, почему они все на неё ведутся. Почему Виктор, почему Дима, почему Серёга. Почему теперь Костя. Что в ней такого?

— Это можно понять и отсюда, — сказала Карина. — По звуку.

— По звуку — не то. Я хочу видеть. Своими глазами.

Костя пожал плечами:

— Пошли. Вдвоём веселее.

Они выбрались из палатки. Я слышал их шаги по траве — сначала Кости, тяжёлые, уверенные, потом Лены, лёгкие, быстрые. Слышал, как они остановились у маминой палатки. Слышал, как Костя кашлянул.

— Екатерина Игоревна?

Шорох. Тишина. Потом — её голос, чуть запыхавшийся, но всё такой же мягкий:

— Да? Кто там?

— Это Костя. И... Лена. Мы... это... можно вас на минуту?

Смех. Её смех — низкий, грудной, переливчатый.

— Костя и Лена? Заходите. У нас тут, кажется, весь лагерь собирается.

Звук молнии. Шорох ткани. Шаги — внутрь.

— Охренеть, — прошептала Лена. — Тут... у вас тут...

— У нас тут тесно, — закончила за неё Екатерина. — Но места хватит. Вы по какому вопросу?

— Мы... — Костя замялся. — У нас фонарик сломался. Не спится. Мы услышали, что вы не спите. Решили зайти. Спросить, может, вам тоже не спится.

— Фонарик сломался, — повторила Екатерина. — В три часа ночи. И вы решили зайти ко мне.

— Ну да.

Смех. Долгий, искренний, почти счастливый.

— Ребята, вы такие забавные. Фонарик у вас сломался. Конечно. Я вам верю. А на самом деле — вы просто хотите то же, что и остальные.

Пауза.

— Да, — сказал Костя честно.

— А ты, Лена? Ты тоже хочешь?

— Я... — голос Лены дрогнул. — Я просто хотела посмотреть.

— Посмотреть? — в голосе Екатерины прозвучал интерес. — Просто посмотреть? Или посмотреть и, может быть, присоединиться?

— Посмотреть. Правда. Я не... я не по этой части.

— По какой «этой»? По женской?

— Ну... да. Я с парнями. Только с парнями.

— Это не страшно. Я тоже с парнями. Но посмотреть — это можно. Смотри. Места хватит.

Шорох. Какие-то движения. Голос Серёги:

— Екатерина Игоревна, мне выйти?

— Нет, Серёж. Ты останешься. Ты мне ещё нужен. А ты, Костя, иди сюда. Садись рядом. Давай познакомимся поближе.

И снова шорох. И снова тишина. А потом — её тихий смех и голос Кости, удивлённый и восхищённый одновременно:

— Ого. Вы... вы прямо так? Без всего?

— А что мне стесняться? Ты же за этим пришёл. Чтобы увидеть. Вот, смотри. Это моё тело. Нравится?

— Очень. Очень нравится.

— Тогда чего ты ждёшь? Иди ко мне. Серёжа, подвинься. Дайте мальчику место.

В нашей палатке все замерли. Дима, Оля, Карина, Андрей, Илья — все слушали, затаив дыхание.

— Она его принимает, — прошептала Оля. — Третьего. Или четвёртого?

— Четвёртого, — сказал Дима. — Виктор, я, Серёга, теперь Костя. Четвёртый за ночь.

— И Лена там, — добавила Карина. — Смотрит. Интересно, как она?

— Что «как»?

— Ну, она же ненавидит Екатерину Игоревну. Весь день про неё гадости говорит. А теперь сидит в её палатке и смотрит, как её трахают.

— Может, поэтому и сидит, — предположил Дима. — Чтобы потом было что обсуждать.

— Или потому что самой интересно, — тихо сказала Оля. — Мне вот тоже... интересно. Но я боюсь.

— Боишься чего? — спросила Карина.

— Не знаю. Всего. Что она меня выгонит. Или наоборот — не выгонит. Что я увижу что-то, что меня изменит. Что я потом не смогу смотреть на неё... и на Сашу... и на всех.

— Ты и так уже изменилась, — сказала Карина. — Мы все изменились. За эту ночь. Просто ещё не поняли как.

Из маминой палатки донёсся новый звук — ритмичный, влажный, перемежаемый тихим смехом Екатерины и тяжёлым дыханием Кости.

— Ого, — сказала она. — А ты крупный. Крупнее, чем Серёжа. И крупнее, чем Дима. Может, даже крупнее, чем Виктор.

— Правда? — голос Кости был полон гордости.

— Правда. Но размер — не главное. Главное — уметь им пользоваться. Ты умеешь?

— Я... я попробую.

— Попробуй. Только медленно. Я уже немного устала. Серёжа меня разработал хорошо, но всё равно — медленно.

— Хорошо. Я медленно.

И началось. Сначала — тихие, почти неслышные шлепки. Потом — чаще, глубже. Её стоны — теперь уставшие, но всё ещё полные удовольствия. Его дыхание — тяжёлое, как у быка.

— Вот так... да... теперь быстрее... да...

— Я сейчас... я сейчас кончу...

— Давай. Кончай. Я хочу, чтобы ты кончил. Лена, тебе видно?

Голос Лены — сдавленный, напряжённый:

— Да. Видно.

— Нравится?

Пауза. Потом — тихое, почти выдавленное:

— Да.

— Я же говорила. Всем нравится смотреть. Особенно когда по-настоящему. Костя, давай. Глубже. Ещё. Вот так!

И Костя застонал — низко, утробно, как зверь. И шлепки стали бешеными, быстрыми, сливающимися в один непрерывный звук. И мама вскрикнула — коротко, резко, — и они кончили вместе.

Тишина.

— Хороший мальчик, — сказала она через минуту. — Очень хороший. Иди, отдохни. Ты заслужил.

— Спасибо, — прошептал Костя.

— А ты, Лена, останься, если хочешь. Или иди. Как хочешь.

— Я... я ещё посижу. Если можно.

— Можно. Смотри. У нас тут, кажется, ещё не всё закончено. Серёжа, ты как?

— Я готов продолжать, — ответил Серёга. — Если вы не устали.

— Я не устала. Я только начала. Лена, хочешь, я покажу тебе кое-что? То, что ты вряд ли видела?

— Что?

— Как женщина может кончать без остановки. Серёжа умеет. Правда, Серёж?

— Правда.

— Тогда покажи ей. Покажи, на что ты способен. А ты, Лена, смотри. И если захочешь — присоединяйся. Мы не кусаемся.

— Я не... я не могу...

— Можешь. Просто пока не знаешь об этом. Смотри.

И снова звуки. И снова стоны. И снова ритм — теперь более медленный, более глубокий, более осознанный. Серёга снова делал что-то, от чего мама начинала дышать часто-часто, а потом замирала на пике и кричала — громко, на весь лес, не сдерживаясь.

А Лена смотрела.

Я, казалось, слышал её дыхание — оно изменилось. Из напряжённого, злого, осуждающего оно стало частым, прерывистым. Она возбудилась. Та самая Лена, которая весь день поливала маму грязью, сейчас сидела в её палатке и смотрела, как два парня по очереди трахают её, и не могла оторваться.

— Лена, — вдруг сказала мама, и её голос был мягким, почти материнским. — Ты там как? У тебя дыхание сбилось.

— Я... всё нормально.

— Врёшь. У тебя там мокро?

Пауза. Долгая. Мучительная.

— Да, — прошептала Лена.

— Тогда не сиди просто так. Если тебе нравится — делай то, что хочется. Никто не осудит. Ты же видишь — мы тут все свои.

— Я не могу. Я не...

— Можешь. Просто опусти руку. Вот сюда. Чувствуешь? Это твоё тело. Оно хочет. Дай ему то, что оно просит. Пока мы тут заняты — позаботься о себе. Это не стыдно. Это естественно.

Тишина. Потом — шорох ткани. Потом — тихий, почти беззвучный вздох Лены.

— Вот так, — сказала мама. — Правильно. Продолжай. Никто не смотрит на тебя. Все смотрят на меня. А ты смотри на нас и делай то, что приятно. Это нормально. Это хорошо.

И Лена начала.

Я слышал это — тихие, влажные звуки, которые не спутать ни с чем. Она мастурбировала. Дрочила… Лена, главный прокурор и обличитель, сидела в углу маминой палатки и мастурбировала, глядя, как мою мать трахают двое парней. И её дыхание становилось всё чаще, всё громче, и к тому моменту, когда мама закричала в очередной раз — громко, хрипло, на пике наслаждения, — Лена вдруг всхлипнула и замерла. А потом выдохнула — долго, прерывисто, с каким-то жалобным стоном.

— Кончила, — прошептала Карина в нашей палатке. — Ленка кончила.

— Да ладно, — не поверил Дима.

— Я слышала. У неё был такой звук... как будто она плачет. Это она кончила. От того, что смотрела.

— Охренеть, — выдохнул Илья. — Ленка, которая её ненавидит. Кончила, глядя на неё.

— Это не ненависть, — сказала Карина. — Я же говорила. Это зависть. Она не ненавидит Екатерину Игоревну. Она хочет быть ею. Или быть с ней. Или и то, и другое.

Из маминой палатки донёсся тихий смех Екатерины.

— Ну вот, Лена. Видишь? Ничего страшного. Ты живая. Ты женщина. Ты имеешь право на удовольствие.

— Я... я не думала... что так будет, — голос Лены был растерянным, почти детским.

— Никто не думает. Это просто случается. И это прекрасно. Ты молодец, что не сдержалась. Сдерживаться — вредно.

— Спасибо, — прошептала Лена.

— Не за что. А теперь — иди спать. Или оставайся. Как хочешь.

— Я пойду. Наверное.

— Иди. И помни: то, что ты чувствуешь — это нормально. Не ругай себя. Просто прими.

— Я попробую.

Шорох. Шаги. Лена вышла из палатки. Я слышал, как она идёт обратно — медленно, неуверенно. Когда она забралась в нашу палатку и села на свой край, её лицо было бледным, а руки дрожали.

— Ну что, Лен? — спросила Карина.

— Ничего.

— Ты...

— Я ничего не хочу говорить.

— Ты там...

— Я сказала — ничего не хочу говорить!

И она укрылась спальником с головой. Но перед этим я успел заметить её лицо. На нём не было ни злости, ни презрения, ни осуждения. Только растерянность. И, может быть, капелька благодарности.

В маминой палатке продолжалось. Костя, судя по звукам, восстановился и присоединился к Серёге. Теперь они были там вдвоём — два парня и моя мать. И судя по тому, что я слышал, они собирались задержаться надолго.

— У неё там проходной двор, — прошептал Дима. — Уже четверо. Виктор, я, Серёга, Костя. И Ленка, которая кончила от просмотра.

— Пятеро, если считать Лену, — поправила Карина.

— Ленка не трахалась. Она просто смотрела.

— И дрочила себе. Это считается.

— Ладно, пятеро. И ночь ещё не кончилась. Кто следующий? Илья? Андрей? Ты, Карин?

— Я не пойду, — сказала Карина. — По крайней мере, не сегодня. Я лучше послушаю отсюда. Мне хватает.

— А ты, Оль?

— Я боюсь, — честно сказала Оля. — Я бы, может, и пошла. Посмотреть. Как Лена. Но я боюсь, что она меня тоже... ну, заставит.

— Она не заставляет, — возразил Дима. — Она предлагает. Это другое.

— Для меня — одно и то же. Я не готова.

— А ты, Саня? — вдруг спросил Дима и посмотрел на меня.

Я не ответил. Я "спал". Я "крепко спал" и ничего не слышал.

— Он спит, — сказала Карина. — Не трогай его.

— Жаль. Я бы хотел узнать, что он думает обо всём этом.

— Может, и не хочешь.

И они замолчали. А я продолжал лежать с закрытыми глазами и слушать, как мою мать трахают двое парней в двадцати метрах от меня. И думать о том, что сказала Карина. «Может, и не хочешь».

Она была права. Никто не хотел знать, что я думаю. То, что я думал, было страшнее всего, что они могли себе представить.

Я думал: «Почему они, а не я?»

И от этой мысли мне хотелось умереть.

Но вместо этого я лежал и слушал. И ждал. Потому что ночь ещё не кончилась. И, кажется, я тоже ещё не дошёл до предела.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня