Я лежал на кровати в своей комнате и делал вид, что читаю что-то в телефоне. На самом деле я просто слушал. Дом был не особенно большим, и звуки из гостиной и коридора доходили довольно отчётливо, если притихнуть и не включать музыку.

Отец собирался уезжать. Я слышал, как он ходит по коридору, проверяет ключи, потом возвращается на кухню.

— Лен, я примерно к семи-восьми утра буду, — сказал он. Голос у него был обычный, чуть усталый. — Не дожидайся. Серёга ещё посидит немного, ладно?

Мама ответила немного устало:

— Хорошо. Только ты аккуратнее на дороге.

— Конечно.

Я услышал, как они подошли к входной двери. Слышно было, как они поцеловались — коротко, по-настоящему, не для вида. Он всегда так целовал её перед уходом. Потом он ещё раз сказал:

— Серёга, ты там не засиживайся.

— Да ладно, Андрюх, я быстро, — ответил Сергей из кухни.

Это «быстро» прозвучало так, что у меня внутри что-то сжалось. Потом щелчок замка. Отец ушел. Сергей остался.

Я знал его с детства. Старый друг отца, почти дядя. Крепкий, уверенный мужчина, всегда с лёгкой ухмылкой, будто знает что-то, чего не знают остальные. Он часто заходил к нам, особенно в последние годы, когда отец стал больше пропадать по работе. Мама относилась к нему спокойно, по-родственному. Во всяком случае, я всегда так думал.

Я прислушался.

Сначала они сидели на кухне. Слышалось, как звенит посуда, как льётся что-то в бокалы. Тихие голоса. Сергей что-то рассказывал — вроде про работу или про общих знакомых. Мама иногда смеялась коротко, низко. У неё был такой смех, когда она немного выпивала: глубокий, чуть хрипловатый.

Минут через десять я встал. Прошёл по комнате. Остановился. Голоса на кухне стали тише — не замолчали, а именно тише, как будто то, о чём они говорят, уже не для чужих ушей. Я снова лёг. Потом снова встал. Потом услышал, как стулья отодвинулись.

Шаги. Двое. В гостиную.

Свет в коридоре погас. Остался только приглушённый свет из гостиной — настольная лампа, которую мама всегда включала вечером.

Я сел на кровати. Сердце начало биться чуть чаще без всякой причины.

Я босиком подошёл к своей двери и чуть приоткрыл её. Теперь голоса доносились яснее.

— …и он опять этот проект завалил, представляешь? — говорил Сергей. — Я ему прямо сказал: либо ты берёшь себя в руки, либо мы ищем другого. И знаешь, что он ответил? «Я подумаю». Подумает он. Три месяца думает.

— Жёстко, — ответила мама. Голос у неё был мягкий, чуть ленивый. — А Андрей как?

— Андрей в своём стиле. Кивает, соглашается, а потом всё равно пытается всех помирить. Классика.

Она тихо засмеялась. Так, как смеются, когда уже немного выпили и никуда не спешат.

— Он такой с самого начала. Добрый до невозможности. Помнишь, как он на твоей свадьбе с Лёшкой помирился? Они же до этого полгода не разговаривали.

— Помню, — сказал Сергей. — Он тогда ко мне подошёл и говорит: «Серёга, ну нельзя же так, мы же люди». Я ему чуть в морду не дал.

— А он?

— А он обнял меня. Прямо там, у стола. При всех.

Оба замолчали. Я слышал, как лёд звякнул в бокале — кто-то допил и поставил.

— Добрый — это хорошо, — сказал Сергей после паузы. — Но иногда доброта… мешает.

Я не понял сразу, к чему он это. Мама тоже, кажется, не поняла — или сделала вид.

— В каком смысле? — спросила она.

— В прямом. Иногда человеку нужно не доброе слово, а чтобы его просто… взяли. Без лишних разговоров. Взяли и сделали.

Тишина. Я слышал, как в кухне капает вода из крана — тонко, по капле. Отец всё собирался починить, да руки не доходили.

— Серёж, ты опять начинаешь, — сказала мама тише.

— Что начинаю?

— Вот это своё. Намёки.

— Я не намекаю. Я просто говорю, что вижу.

— И что ты видишь?

Она спросила это ровно, почти спокойно. Но я стоял у двери и слышал, как под этим спокойствием что-то дрожит. Как у человека, который знает ответ и боится его услышать.

— Ты за последние годы стала другой, — сказал Сергей. — Более закрытой. Усталой. Раньше ты смеялась громче. Одевалась иначе. Даже когда просто сидела дома.

— Я постарела, Серёж.

— Дело не в возрасте.

Он выдержал паузу. Я слышал, как он откинулся на диване — скрипнула обивка.

— Андрей этого не замечает, — продолжил он. — Он вообще многого не замечает. Он хороший. Но он не смотрит.

— Он работает, — сказала мама. — Он устаёт. Он…

— Я не говорю, что он плохой. Я говорю, что он не смотрит.

Она промолчала. Я услышал, как она поставила бокал на столик — не резко, аккуратно. Как будто боялась, что дрогнет рука.

— Не надо, — сказала она наконец. — Правда. Не начинай.

— Почему?

— Потому что сын дома. Потому что Андрей. Потому что это неправильно.

Она перечисляла это как список причин, заученных наизусть. Как будто повторяла себе самой, чтобы не забыть.

— Артём спит, — тихо ответил Сергей. — Андрея не будет до утра. А насчёт «неправильно»… — он подался чуть вперёд, я услышал, как скрипнул диван. — Скажи честно. Тебе самой никогда не хотелось просто… отпустить?

Шорох ткани. Кто-то сдвинулся.

— Что отпустить? — спросила мама, и я понял, что она поняла. И что вопрос был не «что», а «зачем ты это делаешь».

— Всё. Всё это. Дом, порядок, «как надо». Хоть на час.

— Хватит.

— Я не про тебя спрашиваю. Я про то, что ты сама себе запрещаешь.

Она снова замолчала. Я прислушался — и услышал её дыхание. Глубокое, размеренное, чуть сбитое на выдохе.

— Я вижу, как ты смотришь иногда, — сказал Сергей тише. — Когда думаешь, что никто не замечает.

— Как я смотрю?

— Устало. Как человек, который давно не позволяет себе того, чего хочет.

Мама помолчала.

— А чего я хочу?

— Вот это ты сама должна сказать. Не я.

— Серёж.

— Что?

— Не надо.

— Я и не начинаю. Ты сама начала. Я просто сижу.

И вот тогда я услышал это. Не вздох, не слово. Просто в комнате стало по-другому тихо. Как будто воздух стал плотнее. Как будто она что-то решила — и ещё не сделала, но уже переступила. Я стоял за дверью и чувствовал, как по спине ползёт холод, а в груди — что-то горячее, тяжёлое, чего я не хотел называть.

В голове было пусто и одновременно слишком много. Я знал, что должен вернуться в комнату. Знал, что это уже не разговор, за которым можно просто слушать. И всё равно не ушёл.

— Все спят, Лен, — сказал Сергей. — Правда. Никто не услышит.

Он говорил это мягко. Почти нежно. И именно от этой нежности мне стало страшнее, чем если бы он давил.

Я стоял в темноте коридора и понимал, что сейчас должно произойти что-то, после чего уже ничего не будет прежним. И вместо того чтобы вернуться в комнату и закрыть дверь, я сделал ещё один тихий шаг ближе к гостиной.

Я говорил себе: ещё минута. Ещё одна минута, и я уйду. Я даже не врал себе — я правда собирался уйти. Просто не сейчас. Не в этот самый момент. Мне нужно было услышать, как она скажет «нет». По-настоящему, твёрдо, как умела. Тогда всё встало бы на место, и я лёг бы спать, и утром мы бы завтракали как обычно.

Но она не сказала.

Я стоял совсем близко к двери. Сердце колотилось так, что мне казалось — они сейчас услышат. Но никто не обернулся. Свет настольной лампы выхватывал только часть дивана и край журнального столика. Остальное тонуло в полумраке.

Я чувствовал, как внизу живота что-то медленно натягивается — раньше, чем я успел это заметить и запретить себе. Это было хуже всего. Не то, что я слушал. А то, что тело уже отвечало, пока голова ещё искала оправдания. Я переступил с ноги на ногу, чтобы это прошло. Не прошло.

Сергей сидел близко к маме. Я видел его широкую спину, руку, лежащую на спинке дивана позади неё. Мама сидела прямо, ноги сведены, ладони на коленях. На ней была тёмно-синяя домашняя юбка чуть ниже колен и простая белая футболка. Без лифчика — это было видно даже при таком освещении. Тяжёлая грудь слегка проступала под тонкой тканью, соски уже заметно отвердели от напряжения или от прохлады.

— Лен, — тихо сказал Сергей. — Посмотри на меня.

Она не сразу послушалась. Сначала отвела взгляд к полу, потом всё-таки подняла глаза.

— Я серьёзно, — продолжил он. — Ты сколько уже живёшь… правильно? Всё как надо. Дом, сын, муж, который вечно на работе. И что? Ты счастлива?

Мама тихо выдохнула.

— Не начинай про счастье. Это дешёвый приём.

— Не дешёвый. Честный. Я вижу тебя уже сколько лет. Ты всегда была красивой. А сейчас… — он чуть наклонился ближе, — сейчас ты просто ходячее «хочу, но нельзя».

— Серёж, хватит.

Голос у неё дрогнул. Не от злости. От чего-то другого.

Он не отстранился. Наоборот, ещё чуть сократил расстояние.

— Ты помнишь, как мы танцевали на той свадьбе три года назад? Ты выпила немного лишнего и прижалась ко мне сильнее, чем нужно. Потом всю дорогу домой молчала и краснела. Я тогда понял.

Мама резко повернула голову.

— Это было один раз. И ничего не произошло.

— Потому что ты сама себя остановила. А сейчас… — он провёл пальцами по краю её плеча, совсем легко, — сейчас тебе уже не хочется останавливаться. Признайся.

Она перехватила его запястье, но не оттолкнула. Просто держала.

— Сын дома, — повторила она уже тише. — Он может проснуться.

— Артём спит. Я специально прислушался. В доме тихо.

— Ты прислушивался?

— Прислушивался.

— Господи, Серёж. Это же… это ещё хуже.

— Что хуже? Что я знаю, что твой сын спит? Или что ты сама хочешь, чтобы он спал?

Она ничего не ответила. Я услышал, как она сглотнула — коротко, сухо.

— Андрей… — начала она снова.

— Андрея не будет до утра. Ты сама слышала.

— Я слышала, да. И что? Это что, разрешение?

— Нет. Это просто факт.

— Ты сейчас из всего делаешь… — она не нашла слово. — Ты как будто заранее всё решил.

— Я ничего не решал. Я просто сижу рядом и говорю то, что вижу.

— И давно ты это видишь?

Он помолчал. Потом ответил спокойно, без улыбки:

— Давно.

Она тихо, коротко засмеялась — и в этом смехе не было ничего весёлого.

— Хорош. Давно. А молчал почему?

— Потому что ты была замужем.

— Я и сейчас замужем.

— Вот именно. Ты и сейчас. И ничего не изменилось.

Пауза. Долгая. Я слышал только своё собственное дыхание и тихий шорох ткани, когда мама слегка сдвинулась на диване.

— Это неправильно, — сказала она наконец. Голос стал совсем глухим. — Я замужняя женщина. У меня сын. Я не могу просто…

— Можешь, — перебил Сергей спокойно. — Ты уже почти можешь. Ты сидишь здесь, позволяешь мне говорить такие вещи, и не уходишь. Значит, часть тебя давно всё решила.

— Не решила. Я просто… — она запнулась. — Я просто устала, Серёж. Понимаешь? Устала. От всего. От того, что всё правильно. От того, что я всё время должна. Должна быть хорошей женой, хорошей мамой, хорошей дочерью. Я уже не помню, когда в последний раз делала что-то просто потому, что хотела.

— Так сделай.

— Что?

— Что хочешь.

— Я не знаю, чего я хочу.

— Знаешь. Ты просто боишься сказать.

Она замолчала. Я видел через щель в двери, как она смотрит в стену — прямо перед собой, не на него. Как человек, который стоит на краю и уговаривает себя, что ещё можно отойти.

— Если я скажу, — тихо произнесла она, — это станет правдой.

— Нет. Это станет правдой, даже если ты не скажешь. Ты просто не будешь знать.

Она закрыла глаза. Я видел, как она медленно вдохнула и выдохнула, будто собираясь с силами.

— Если кто-то узнает…

— Никто не узнает. Только ты и я.

— А если всё-таки?

— Тогда мы будем всё отрицать. Вдвоём. Так делают все, и это работает.

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— Я не спокойно. Я просто не вижу причин паниковать заранее.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Я слышал, как она дышит — неровно, короткими вдохами, как будто ей не хватает воздуха.

— Один раз, — сказала она наконец. — Один раз, и всё.

— Один раз, — согласился он. — Или… — он чуть усмехнулся, — сколько получится.

— Это не смешно.

— Я и не смеюсь. Просто честно.

Она открыла глаза и посмотрела на него. В этом взгляде уже не было прежнего сопротивления. Только усталость и что-то тяжёлое, тёмное, почти голодное.

— Ты даже не спросишь, хочу ли я этого по-настоящему?

— Спрашиваю. Хочешь?

Она промолчала. Долго. Так, что я успел услышать, как в кухне капает вода из крана — раз, другой, третий.

— Вот видишь, — тихо сказал он. — Ты не говоришь «нет».

Сергей медленно провёл большим пальцем по её нижней губе. Она не отстранилась. Только закрыла глаза — на секунду, как будто хотела, чтобы это не считалось.

— Я уже знаю ответ, — сказал он. — Ты мокрая сейчас. Просто от моих слов.

Мама резко втянула воздух. Щёки вспыхнули. Она хотела что-то сказать — резкое, злое, — но вместо этого только тихо выдохнула:

— Скотина…

Он тихо засмеялся.

— Вот. Уже честнее.

— Не смейся.

— А что мне делать? Ты сидишь, держишь меня за руку и говоришь «не смейся». Мне что, плакать?

— Тебе что, вообще всё равно, как я себя чувствую?

— Мне не всё равно. Мне просто надоело делать вид, что мы оба не понимаем, что происходит.

Она снова замолчала. И вот тогда её ладонь, которая всё это время держала его запястье, — я видел через щель, — начала разжиматься. Не сразу. По одному пальцу. Как будто она сама себе не отдавала отчёта в том, что делает. Сначала большой. Потом указательный. Остальные ещё держались — а потом просто лежали сверху, уже не удерживая.

Его рука медленно спустилась ниже — по плечу, по боку — и легла на её бедро поверх юбки. Мама вздрогнула. Но не убрала ладонь. И не убрала его.

— Серёж… — почти прошептала она.

— Тише, — ответил он. — Все спят. Правда. Никто не услышит.

— Я не про это.

— А про что?

— Про то, что я потом буду… — она не договорила.

— Потом будет потом. Сейчас ты здесь. И сейчас ты хочешь.

Она ничего не ответила. Только чуть развела колени — сама, первой, до того как он попросил.

Я стоял за дверью и понимал, что сейчас она окончательно сломается. И вместо того чтобы уйти, я остался. Молча. Смотрел. Слушал. И чувствовал, как внутри поднимается что-то грязное, запретное и невыносимо возбуждающее.

Я ненавидел себя за это. По-настоящему ненавидел — так, что зубы сжимались. И всё равно не уходил.

Сергей не убирал руку с её бедра. Пальцы медленно гладили ткань юбки, поднимаясь всё выше, почти к самому краю. Мама сидела неподвижно, только дыхание стало глубже и чаще. Я видел, как поднимается и опускается её грудь под тонкой футболкой. Соски уже явно торчали — твёрдые, крупные.

— Лен, — тихо сказал он. — Перестань притворяться, что тебе это не нужно.

Она покачала головой, но слабо. Так качают головой не чтобы отказать, а чтобы оттянуть.

— Мне не нужно… вот так. Грязно. За спиной у мужа.

— А как нужно? — спросил он. — Скажи. Я подстроюсь.

— Никак не нужно. Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Она открыла рот — и закрыла. Не нашлась. Он этим и воспользовался.

— Грязно — это как раз то, чего тебе не хватает, — сказал Сергей. Голос стал ниже, почти хриплым. — Андрей тебя любит. Бережёт. Целует в лоб. А ты хочешь, чтобы тебя просто разложили и выебали. Признайся уже.

Мама закрыла глаза. Губы дрогнули.

— Ты не имеешь права так говорить.

— Имею. Потому что вижу.

— Что ты видишь? Что я, по-твоему, шлюха?

— Я этого не сказал.

— Ты это имел в виду.

— Я имел в виду, что ты живая. И что тебе надоело быть удобной.

Она вздрогнула — как от пощёчины. Я видел, как она отвернулась, к окну, будто там, в темноте, могла найти ответ.

— А если я скажу, что ты ошибаешься? — тихо спросила она.

— Тогда я встану и уйду. Прямо сейчас.

Она промолчала. Долго. Я слышал, как часы на стене в гостиной тикают — громко, размеренно, как будто специально отсчитывают.

— Вот видишь, — сказал он мягко.

— Что «вижу»?

— Ты меня не выгоняешь.

Его ладонь наконец скользнула под юбку. Медленно, уверенно. Я услышал тихий влажный звук, когда пальцы коснулись её бедра выше колена и пошли выше.

— Трусики уже мокрые, да?

Она резко схватила его за запястье, но не оттолкнула. Просто держала, будто сама не знала, хочет остановить или наоборот.

— Серёж… мы не одни…

— Твой сын спит, — повторил он. — Точно спит. В доме тишина. Только ты, я и то, что ты сейчас чувствуешь между ног.

— Перестань.

— Что перестань?

— Говорить так. Как будто ты меня… как будто я…

— Как будто ты хочешь. Да. Именно так.

Она тихо застонала — коротко, сквозь зубы. Сергей, не торопясь, провёл пальцами по внутренней стороне её бедра и коснулся ткани трусиков. Даже отсюда, из-за двери, я понял, насколько она мокрая: пальцы скользнули легко, с характерным звуком.

— Вот видишь, — прошептал он ей почти в самые губы. — Ты уже вся течёшь. А я только говорю. Представь, что будет, когда я сниму с тебя эти трусики и…

— Не надо… — выдохнула она, но бёдра сами чуть раздвинулись.

— Надо. Очень надо.

Он наклонился ещё ближе. Теперь его губы были у её уха — я видел, как он говорит почти беззвучно, и она слышит это кожей.

— Ты сколько уже не кончала по-настоящему? Год? Два? Андрей быстро заканчивает и сразу спит. А тебе нужно, чтобы тебя долго и жёстко ебали. Чтобы держали за волосы. Чтобы говорили гадости. Чтобы кончали в тебя глубоко и оставляли стекать.

Она всхлипнула. Я не сразу понял, что это за звук. Не плач. Не смех. Что-то между.

— Ты… ты такой мерзкий.

— Зато честный.

Он чуть сильнее прижал пальцы к её промежности поверх мокрой ткани. Мама вздрогнула всем телом — но не отстранилась.

— Скажи «да», — тихо сказал он. — Просто скажи, и я сделаю всё, что ты сама себе запрещаешь.

Она молчала. Я видел, как дрожат её ресницы. Как она кусает нижнюю губу — сильно, до белой полоски. Как её пальцы на его запястье то сжимаются, то разжимаются, будто она всё ещё пытается решить что-то за себя.

— Если кто-то войдёт… — начала она.

— Никто не войдёт. Обещаю.

— Ты не можешь обещать.

— Могу. Я за этим слежу.

Она подняла на него глаза. В этом взгляде было всё: страх, стыд, голод — и что-то ещё, чего я не хотел называть, потому что это было про неё, а не про меня.

Сергей медленно поцеловал её в уголок рта. Не в губы — в уголок. Как будто оставлял ей последнюю возможность отвернуться.

— Скажи «да», Лен. Хоть шёпотом.

Она закрыла глаза. Долго. Я слышал, как она дышит — глубоко, через нос, как перед прыжком в холодную воду. Потом открыла.

— Да… — выдохнула она. — Только тихо. И быстро. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» было хуже всего. Не «хочу». Не «давай». А «пожалуйста» — как просьба о пощаде, которую она сама себе уже не давала.

Сергей тихо усмехнулся. Пальцы зацепились за край её трусиков.

— Быстро не получится. Я слишком долго этого ждал.

— Серёж…

— Что?

— Ничего. Просто… — она снова не договорила.

Я стоял за дверью, прижавшись лбом к косяку, и чувствовал, как член уже полностью встал и болезненно упирается в ткань шорт. Внутри всё переворачивалось. Это была моя мама. Женщина, которая целовала меня на ночь и спрашивала, поел ли я. Женщина, которая ругала меня за грязную обувь в коридоре и гладила по голове, когда я болел. А сейчас она раздвигала ноги перед другом отца и позволяла ему лезть пальцами туда, куда я в жизни не смел даже подумать.

Мне было мерзко. Так мерзко, что хотелось отвернуться, уйти, забыть. И одновременно — так сильно хотелось, чтобы он её унизил ещё больше. Чтобы она стонала громче. Чтобы забыла про отца. Про меня. Про всё. Чтобы стала кем-то другим — не моей мамой, а той, кем я её сейчас видел. Я ненавидел себя за это возбуждение. Ненавидел так, что хотелось разбить что-нибудь. Но не уходил. И не переставал смотреть.

Сергей не торопился. Его пальцы медленно, почти лениво потянули край её трусиков вниз. Мама сидела с раздвинутыми ногами, юбка уже задрана до середины бёдер. Я видел всё: светлую кожу внутренней стороны бёдер, тёмную полоску ткани, которая была полностью пропитана, и то, как она слегка подрагивала.

— Подними бёдра, — тихо приказал он.

Мама посмотрела на него. Я видел, как в её глазах мелькнуло что-то — не отказ, а последняя попытка сохранить лицо. Она хотела сказать что-то резкое. Может, «сам подними». Может, «я передумала». Вместо этого она молча приподняла таз над диваном.

Сергей стянул трусики вниз — медленно, наслаждаясь каждым сантиметром. Когда ткань соскользнула с её ягодиц, я увидел её полностью. Аккуратно подстриженные тёмные волосы, крупные, уже припухшие половые губы, блестящие от смазки. Между ними медленно тянулась прозрачная ниточка — длинная, тонкая, и она всё не рвалась.

Трусики упали на пол у её ног. Мама сделала движение, будто хотела свести колени, но Сергей мягко, но решительно развёл их шире ладонями.

— Не закрывайся. Я хочу видеть.

— Ты и так уже всё видишь.

— Хочу видеть, как ты сама не закрываешься.

Она тихо выдохнула и оставила ноги раздвинутыми. Юбка теперь была просто скомканной тканью у пояса. Футболка чуть задралась, открывая полоску мягкого живота. Грудь тяжело вздымалась. Соски так сильно торчали, что ткань вокруг них была полностью натянута.

— Знаешь, что я сейчас чувствую? — тихо спросила она. — Не то, что ты думаешь.

— А что?

— Стыд. Такой, что хочется исчезнуть.

— Это пройдёт.

— Не пройдёт.

— Пройдёт. Как только перестанешь себе врать.

Он провёл двумя пальцами снизу вверх по её щели — медленно, раздвигая губы. Пальцы сразу стали мокрыми. Он поднёс их к её лицу.

— Смотри, какая ты. Сучка…

Мама отвернулась. Но он не позволил — взял её за подбородок, не грубо, но твёрдо, и заставил смотреть, как блестит её собственная смазка на его пальцах. Потом медленно провёл этими пальцами по её нижней губе. Она инстинктивно облизнулась — коротко, быстро, как будто хотела слизнуть и сделать вид, что не заметила.

— Хорошая девочка, — тихо сказал он.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Потому что я не…

— Не что?

Она снова замолчала.

Его рука вернулась между её ног. На этот раз уже без ткани. Два пальца легко скользнули внутрь. Мама резко выгнулась и тихо застонала, прикусив губу.

— Тише, — напомнил он. — А то разбудим кого-нибудь.

— Ты сам сказал — все спят.

— Сказал. Но ты стонешь так, будто хочешь, чтобы кто-то пришёл.

— Я не хочу.

— Тогда молчи.

Она кивнула, но когда он начал медленно двигать пальцами внутри, стон всё равно вырвался — глухой, сорванный. Сергей добавил третий палец. Влажные звуки стали громче. Я слышал каждый из них. Видел, как её бёдра начинают мелко дрожать, как пальцы на диване сжимаются в кулаки — и как один из этих кулаков потом сам разжимается и ложится на его бедро.

— Ты такая узкая до сих пор, — прошептал он ей на ухо. — Андрей, видно, редко тебя нормально растягивает. А мне нравится. Буду ебать и чувствовать, как ты сжимаешься.

Мама всхлипнула и сама чуть подалась бёдрами ему навстречу. Уже не отталкивала. Наоборот.

Я смотрел на это и понимал, что уже не смогу развидеть. Никогда. Я видел её всю — так, как не видел никогда. Не просто голую. А раскрытую. Живую. Ту, которой она становилась, когда никто не смотрел. Грудь, которая тяжело ходила. Живот, который втягивался на вдохе. Бёдра, которые дрожали. Всё это было для него. И всё это я запоминал. Каждую деталь. Каждую складку.

Сергей вытащил пальцы, облизнул их — спокойно, не торопясь, глядя ей прямо в глаза, — и расстегнул свои брюки. Ремень звякнул. Молния пошла вниз с сухим треском.

Он достал член — толстый, тяжёлый, уже полностью твёрдый. Головка блестела. Я никогда не видел чужой член так близко и так отчётливо. Он был заметно больше, чем я мог себе представить. Я даже не сразу понял, что смотрю на него как на что-то отдельное — не как на часть Сергея, а как на то, что сейчас будет с моей мамой.

Мама смотрела на него. Глаза расширились. Я видел, как она сглотнула — коротко, сухо, и как её язык прошёл по нижней губе.

— Блядь… — тихо выдохнула она.

Это было не ругательство. Это было признание. Как будто она сама себе сказала: да, вот так. Вот этого я и хотела.

Сергей усмехнулся.

— Нравится?

Она не ответила сразу. Отвела взгляд к полу. Потом снова подняла — и кивнула. Почти незаметно, но кивнула.

— Тогда сделай это… Возьми в рот.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня!