— Хорошо, — сказала Ася.

Не «ты больной». Не «удали это». Хорошо.

Ноутбук стоял у неё на коленях, открытый на седьмой главе. Там двое мужиков раздевали в предбаннике женщину, которую я полгода писал с неё.

Ася дочитала абзац до точки и только потом подняла глаза.

— Хорошо — и всё? — спросил я.

— Подожди. Там ещё сауна не кончилась.

Она снова опустила глаза в текст и подобрала ноги под себя. Карандаш у неё в волосах сидел криво, узел съезжал на шею. Я знал эту страницу наизусть и мог бы читать её вместе с ней, по движению зрачков.

«Самойлов снял с Нюты полотенце и, не глядя, бросил его на верхний полок. Она осталась стоять на тёплых досках голая, и пар оседал у неё на плечах мелкими каплями. Клиент, которого Самойлов весь вечер уговаривал подписать, сидел на нижнем полке и не прятался: член у него стоял, задранный к животу, толстый, с тёмной налитой головкой.

— На колени, — сказал Самойлов.

Нюта опустилась на колени между чужих разведённых ног. Доски жгли кожу. Она обхватила член ладонью, почувствовала, как он дёрнулся, и взяла головку губами, а потом глубже, до самого горла, пока не упёрлась носом в мокрые волосы на лобке.

Сзади Самойлов опустился на колени и развёл ей ягодицы. Провёл членом по мокрым губам, раз, другой, и вогнал до упора. Нюта замычала с членом во рту.

— Горячая, — сказал клиент.

— Это не пар, — сказал Самойлов.

Её трахали с двух концов. Клиент держал её за мокрые волосы и сам насаживал ртом на член, а Самойлов долбил сзади, тяжело, со шлепками, и каждый его толчок загонял её горлом глубже на чужой член. Слёзы текли от пара и от горла.

— Подпишешь? — спросил Самойлов.

— Подпишу, — сказал клиент и кончил ей в рот.

Сперма ударила в горло, Нюта закашлялась, и он не выпустил её, пока она не проглотила всё. Самойлов кончил следом, внутрь, прижав её за бёдра к себе. Когда он вышел, из неё закапала на доски его сперма. Нюта стояла на четвереньках на горячих досках и не вытиралась».

Ася закрыла крышку ноутбука не до конца, оставив щель света, и положила на неё ладонь.

— Давно ты это пишешь?

— С августа.

— Семь глав с августа. — Она кивнула, будто сверяла сроки по работе. — А выкладываешь где?

— На одном сайте. Там такие рассказы.

— Про жён.

— Про жён.

— Это я? — спросила она.

— Это Нюта.

— У Нюты карандаш в волосах.

Я промолчал. Карандаш в волосах у Нюты действительно был, с третьей главы.

Показывать ей я не собирался — ни в августе, когда начинал, ни теперь, в феврале. Всё решил один комментарий под седьмой главой, вчерашний: «а жена ваша это читала?» Ответить я не смог. Лёг и не уснул, а к обеду воскресенья понял, что если не покажу сейчас, то уже никогда, и что «никогда» мне нравится ещё меньше.

— Ты злишься? — спросил я.

— Нет.

— Тебе противно?

Она подумала честно, по-своему: подняла глаза к потолку и пошевелила губами, как делает, когда проверяет в тексте согласование.

— Нет. Мне странно. — Она подвинула ноутбук мне. — Пиши. Мне не жалко.

— Я думал, ты кинешь в меня этим ноутбуком.

— Он в кредит.

Засмеялась она уже в ванной, куда ушла снимать косметику. Я слышал сквозь шум воды, как она смеётся одна, коротко, в полотенце.

Вернулась она с мокрым лицом и сразу снова открыла ноутбук.

— А эти люди что пишут? Внизу.

— Ась, не надо.

— Мне же интересно, что про меня пишут.

— Про Нюту.

— Про Нюту, — согласилась она и прокрутила страницу вниз.

Комментарии я читал каждую ночь, как сводку погоды. Там были «автор, пиши быстрее», «девка огонь», «пусть шеф отдаст её всему отделу». Там был человек, который под каждой главой ставил одно слово: «ещё». Она читала их вслух ровным голосом, каким читает в агентстве макеты на ошибки, и от этого голоса мне хотелось закрыть ноутбук ладонью.

— «Хочу, чтобы в следующей её пустили по кругу прямо на корпоративе», — прочла она. — Тут через «е» надо, «корпоратив». Человек пишет «карпоратив».

— Ася.

— А это что за цифра? Семь тысяч?

— Просмотры.

— Семь тысяч человек. — Она посмотрела на меня поверх экрана. — У нашего агентства в группе восемьсот.

— Это не про тебя. Там нет твоего имени, нет работы, ничего.

— Карандаш есть. — Она прокрутила вверх, к началу седьмой главы. — А муж у Нюты есть?

— Есть.

— Что он?

— Ждёт её дома. Не знает.

— А ты бы хотел, чтобы знал?

Я открыл рот и закрыл. Про мужа Нюты я не написал за полгода ни одной сцены, он только звонил ей в каждой главе, и она врала ему в трубку.

— Не знаю, — сказал я. — Пока не знаю.

— Хорошо. — Ася закрыла ноутбук, теперь до щелчка.

Дома у нас давно всё было устроено хорошо, без усилия. Суббота — рынок, воскресенье — её сериал и мой футбол в наушниках, в среду она покупает эклеры, в пятницу я заказываю пиццу, и мы едим её прямо из коробки на полу. Ругались мы в основном про посуду. Мне всегда казалось, что именно это и держит меня за столом по ночам: жизнь такая ровная, что писать про неровное можно без страха.

Ночью Ася легла ко мне лицом, чего обычно не делала, и долго смотрела в темноте. Я чувствовал её дыхание на подбородке.

— Тебе это нравится? — спросила она. — Когда её так.

— Да.

— Когда двое.

— Да.

Она нашла мой член под одеялом. Он встал ещё до того, как она спросила, и она сжала его и не двигала рукой, просто держала.

— Ты сейчас в сауне? — спросила она.

— Да.

— Хорошо.

Она легла на спину и развела колени. Я вошёл в неё, и она была мокрая сильнее, чем я привык. Не знаю, от чего: от моего лица, от главы, от темноты. Я двигался быстро, как мальчишка, и видел под закрытыми веками не её, а горячие доски и чужую ладонь на мокрых волосах.

— Тише, — сказала она. — Соседи.

— Прости.

— Не извиняйся. Двигайся.

Я кончил через минуту, может, меньше, глубоко в неё. Лежал сверху и чувствовал, как сперма вытекает из неё мне на член.

— Теперь я, — сказала она и взяла мою руку.

Она положила мои пальцы себе на клитор и прижала сверху своими. Двигала моей рукой сама, медленно, по кругу, потом быстрее. Я чувствовал под пальцами её набухшие губы и собственную сперму, скользкую, тёплую. Кончила она тихо, выгнувшись и закусив губу, так тихо, что я понял это только по тому, как её живот под моим локтем сжался три раза подряд.

— Хорошо, — сказала она в потолок.

Потом долго молчала. Я думал, уснула.

— А Нюте потом стыдно? — спросила она.

— Не знаю. Я про это не пишу.

— Почему?

— Не умею. Про стыд надо знать, как это.

— А про сауну ты знаешь, как это?

— Нет.

— Вот, — сказала она, и я не понял, что «вот».

Она повернулась на бок, спиной ко мне, и нашла под одеялом пяткой мою щиколотку. Так она засыпала всегда.

Утром она выпила таблетку с водой, как всегда, стоя у окна, и попросила меня купить хлеб. Больше ничего. Ни взгляда, ни шутки, ни «нам надо поговорить».

Вечером в понедельник я пришёл домой и увидел, что мой ноутбук стоит открытым на кухонном столе. Ася сидела перед ним с чаем.

— Я не лазила, — сказала она. — Ты его так оставил. С твоей страницей.

— Ничего.

— Семь глав, а в списке шесть. — Она показала пальцем в экран. — Первая, вторая, потом сразу четвёртая. А третья где?

— Удалил. Ещё в сентябре.

— Жалко, — сказала Ася.

Глава 2. Дверь

— Стой, — сказала Ася. — Так не бывает.

Я читал ей восьмую главу вслух, в кровати, с телефона, потому что она сказала, что за день в агентстве у неё глаза в кучу. Прошло две недели с сауны. За эти две недели она ни разу не спросила про «Нюту» сама, и я решил, что «хорошо» было вежливостью, которой хватило на один вечер.

— Что не бывает?

— Прочитай ещё раз. Где они заходят.

Я прочитал:

«Гена и Тоха вошли на веранду без стука, в грязных сапогах, с насосом. Нюта стояла у стола в одном сарафане, и они оба сразу поняли, что под сарафаном ничего нет».

— Она бы сначала посмотрела на дверь. Закрыта или нет.

— Она ждёт их. Ей не страшно.

— Не потому, что страшно. — Ася перевернулась на живот и подпёрла щёку. — Чтобы знать, сколько у неё времени. Если дверь открыта, значит, быстро. Если закрыта, значит, долго. Женщина это первым делом смотрит.

Я опустил телефон на одеяло.

— Откуда ты знаешь?

— Я женщина, — сказала она и зевнула. — Читай дальше. Только дверь поправь.

Я поправил в ту же ночь, когда она уснула. Дописал одну фразу: «Нюта первым делом посмотрела на дверь. Тоха закрыл её за собой на крючок, и она поняла, что это надолго». Выложил в три часа ночи и к утру получил под главой больше комментариев, чем под любой прежней. Один написал: «вот это деталь, автор, жизненно». Второй: «крючок на двери убил, прям видно дачу». Третий спросил: «автор, откуда вы такое знаете».

Я показал Асе за завтраком.

— Видишь? Твоя дверь.

— Твоя, — сказала она. — Ты же дописал.

— Тут спрашивают, откуда я знаю.

— Ответь.

— Что ответить? Жена подсказала?

— А что такого. — Она намазывала масло до самого края хлеба, ровно, как всегда. — Напиши: подсмотрел.

— У кого?

— У жизни. Им понравится.

Я не ответил никому. Весь день на работе, над сметой по чужому складу, я думал не о Нюте и не о двери, а о том, откуда Ася знает, что женщина первым делом смотрит на дверь. Перебрал всё: подруги, сериалы, общага, её «до меня». Годилось каждое. Ни одно не успокаивало до конца, и мне было приятно, что не успокаивает.

Вечером, пока я грел ужин, Ася говорила с мамой по телефону. Сидела на подоконнике на кухне, в тапках, с чаем.

— Мам, я в маршрутке, плохо слышно, — сказала она, глядя мне в глаза. — Да. Да. Перезвоню из дома.

Нажала отбой и подула на чай.

— Зачем? — спросил я.

— Она на час. А я есть хочу.

— Ты даже голос не поменяла.

— А зачем его менять. — Она пожала плечами. — Голос меняют те, кто не умеет. У тебя Нюта в каждой главе врёт мужу в трубку, а ты ни разу не написал, как.

— А как?

— Скучно, — сказала она. — Врать надо скучно. Про очередь. Про пробки.

Вечером я выложил следующую сцену из той же главы, уже без правок, а ночью прочитал её Асе вслух.

«Гена присел перед ней и задрал сарафан двумя руками до пояса. На внутренней стороне бедра у Нюты была родинка, маленькая, как брызнувшая краска, и он лизнул её, прежде чем лизнуть выше.

— Держи её, — сказал он Тохе.

Тоха встал сбоку и завёл ей локти за спину. Нюта упёрлась ягодицами в край стола, а Гена развёл ей половые губы большими пальцами и стал вылизывать широко, от входа до клитора, с хлюпаньем, как будто ел. Она дёрнулась, и Тоха прижал её локти крепче.

Когда её колени затряслись, Гена встал, расстегнул штаны и вогнал в неё член с одного толчка. Стол поехал по полу и стукнул в стену. Тоха развернул ей голову к себе, приспустил треники и прижал её рот к своему члену, короткому и толстому, пахнущему машинным маслом.

— Соси, соседка, — сказал он. — Пока воду не дали.

Они ебали её долго, потому что дверь была на крючке. Потом поменялись: Тоха положил её спиной на стол, положил её щиколотки себе на плечи и всаживал так, что с полки сыпались прищепки, а Гена держал её за волосы свесившейся со стола головой и трахал в рот. Кончили они почти вместе. Тоха вынул и спустил ей на живот, на задранный сарафан, а Гена в горло, и Нюта глотала, лёжа вниз головой, и сперма всё равно текла у неё из уголка рта к виску, в волосы».

Это место Ася слушала молча, лёжа на спине, и я видел, как у неё под футболкой встали соски. Она не прятала их и не отворачивалась. Когда я дочитал, она забрала у меня телефон и положила экраном вниз на тумбочку.

— Родинка, — сказала она. — У меня там не родинка.

— Я знаю.

— Шрам.

— Я знаю, Ась. Специально. Чтобы не ты.

Шрам у неё на левом бедре, изнутри, я знал лучше своего лица: белая неровная полоска длиной с фалангу, от рамы велосипеда, в девять лет. Я стянул с неё трусы и нашёл его губами в темноте, как находил сто раз. Кожа там гладкая и прохладнее, чем вокруг. Она развела колени шире и положила руку мне на затылок.

— А зачем Нюте родинка, если не я? — спросила она сверху.

Я не ответил, потому что уже вёл языком выше, по губам, и она была мокрая, солёная, и её клитор под моим языком набух и горел. Она прижала мою голову сильнее, потом отпустила.

— Хватит. Ложись.

Я лёг на спину. Ася села на меня верхом, приподнялась и опустилась на член, медленно, до конца, и замерла, упираясь ладонями мне в грудь. Двигаться не спешила.

— Что тебе там больше всего нравится? — спросила она. — Только честно. Шеф? Двое на даче? Лифт? Егерь? Тот, который смотрел и не тронул?

— Не это.

— А что?

Я долго собирал слова. Она ждала, сидя на мне, и иногда сжимала меня внутри, не двигаясь, чтобы я не забывал, где нахожусь.

— Что потом она едет домой, — сказал я. — И муж открывает дверь. И ничего не видно. Она та же. Ставит чайник.

— А он не знает.

— А он не знает.

Ася начала двигаться, поднимаясь почти до головки и опускаясь до основания. Её грудь, небольшая, высокая, с тёмными сосками, вздрагивала на каждом движении, и я поднял руки, чтобы накрыть её ладонями, но она перехватила мои запястья и прижала их к подушке.

— Скажи что-нибудь из её, — попросил я. — Любое.

— Что?

— Что она им говорит.

— Она им ничего не говорит. Она у тебя всё время молчит, ты заметил?

— Тогда скажи, что ты бы сказала.

Она наклонилась к самому моему лицу, её волосы упали мне на щёки.

— Дверь не закрывай, — сказала она ровно, почти по складам, так, как читает мне вслух список покупок.

У меня внутри всё сжалось и отпустило. Она почувствовала и остановилась.

— Ещё? — спросила она.

— Да.

— Дверь не закрывай, — сказала она второй раз, уже другим голосом, низко и тихо, в губы, и тут же сама задвигалась быстрее.

Я кончил, не успев ни предупредить, ни вдохнуть. Толкался в неё снизу, а она сидела на мне и не отпускала моих рук. Моя сперма размазывалась между нами, когда она продолжила двигаться, уже для себя, прижавшись лобком к моему лобку и растирая клитор о меня короткими толчками. Кончила она через минуту, уткнувшись лбом мне в шею и дыша часто и влажно.

Потом она лежала рядом и смотрела в потолок.

— Женщина бы так не сказала, — сказала она. — «Дверь не закрывай». Это ты хочешь, чтобы она так сказала. Ей это не нужно.

— А что ей нужно?

— Не знаю. Спроси у Нюты.

Она повернулась ко мне спиной, натянула одеяло до уха. Я думал, уснула. Минут через пять она сказала в стену, не поворачиваясь:

— А напиши, где её в машине. Не в кабинете, не на даче. В машине.

Глава 3. Пассажирское

Машину я писал на кухне, в час ночи, и не услышал, как Ася встала попить.

Она остановилась у меня за спиной со стаканом и читала через плечо, пока я не почувствовал запах её зубной пасты и не обернулся.

— Оставь, — сказала она. — Я уже дочитала до сиденья.

— Там ещё сыро.

— Сиденье до конца не откидывается. — Она ткнула стаканом в экран. — Ты пишешь, «откинул спинку, и она легла». Не легла. Спинка в задний диван упирается, всегда. Наполовину — и стоп. И колени у неё в бардачок.

— Откуда ты знаешь про бардачок?

— У Кости была «девятка».

Костя был до меня. Про него я знал три вещи: что он возил её на море на машине, что они расстались без скандала и что у него были усы. Усы она упоминала с отвращением, а машину — никак. Я сидел, задрав к ней голову, и мне вдруг стало жарко в затылке от того, чего я не знал: какие у неё тогда были колени, в какой бардачок, в каком году.

— И как было в «девятке»? — спросил я.

— Тесно, — сказала она и допила воду. — Пиши, как тесно. Не как в кино.

— А ещё?

— Что ещё?

— Как было. Кроме тесно.

Она поставила стакан на стол рядом с моим локтем и подумала, глядя в тёмное окно, где отражались мы оба: я за ноутбуком, она у меня за спиной в длинной футболке.

— Ручник, — сказала она. — Зимой ручник ледяной. Печка дует в лобовое, а он внизу, и рукоятка железная — греется последним. Он у тебя под коленом, и ты всё время про него помнишь. Больше, чем про Костю.

— И всё?

— И то, что заднее запотевает первым. Печка дует в лобовое, а до заднего не достаёт. Сидишь к нему лицом и видишь, как оно затягивается.

Я смотрел на её отражение в окне. Она говорила спокойно, как о рецепте, и от этого спокойствия у меня встал, под столом, пока она стояла у меня за спиной и не видела.

— Илюш, это было шесть лет назад, — сказала она отражению. — Не делай такое лицо.

— Какое?

— Как будто тебе дали почитать чужое письмо.

Стакан она отнесла в раковину и ушла спать. Я переписал сцену до четырёх утра, с ручником и с задним стеклом, которое затягивает первым.

Про машину мы, кстати, говорили всю зиму, только про настоящую: летом собирались взять в кредит небольшую, чтобы ездить к её родителям в Ярославль не на электричке. Прав у Аси не было, у меня были, но водил я последний раз на практике в институте. Мы с ней договорились, что учиться будет она: «ты всё равно в пробках психуешь». Я тогда посмеялся и забыл.

Девятую главу я выложил в субботу. В воскресенье Ася читала её сама, на диване, с моего ноутбука, и на этот раз я не сидел рядом, а мыл посуду и смотрел на неё из кухни через открытую дверь.

«Лёнька вёз её с корпоратива через весь город и остановился не у подъезда, а чуть дальше, под фонарём, где парковались все. Нюта видела с пассажирского окно своей кухни. Там горел свет. Муж не спал.

— Ну что, — сказал Лёнька и положил руку ей на колено.

Она не убрала. Он повёл ладонь выше, под подол, по капрону, до резинки чулка и дальше, по голой коже, до трусиков, и надавил пальцами туда, где они уже намокли.

Нюта отстегнула ремень сама.

Спинка откинулась наполовину и упёрлась в заднее сиденье. Лёнька перелез к ней, стукнулся головой о потолок, выругался. Места не было. Она сползла пониже, колени упёрлись в бардачок, и он стянул с неё трусики до щиколоток и развёл ей ноги, насколько пускала дверь. Член у него был длинный и кривоватый, влево, и вошёл он туго, с первого раза не до конца.

— Тесно, — сказала Нюта.

— Потерпишь, — сказал Лёнька и вбился глубже.

Машина раскачивалась. Запотело лобовое. Нюта одной рукой упиралась в потолок, а другой держалась за ручку над дверью, и на каждом толчке её колени проезжали по пластику бардачка. Лёнька сопел ей в шею и драл быстро, коротко, и она смотрела мимо его плеча на своё окно, пока его не заслонила запотевшая муть.

Он кончил в неё, дёрнувшись всем телом. Посидел, отдышался, вытащил член и обтёр его о её трусики, валявшиеся на коврике.

Нюта поднималась по лестнице без трусиков, в чулках, и сперма стекала по ней на каждой ступеньке. Муж открыл дверь раньше, чем она позвонила.

— Как корпоратив?

— Долго, — сказала Нюта и поставила чайник».

Ася дочитала и не закрыла ноутбук, а сидела и смотрела в последние строчки, где Нюта ставит чайник. Потом крикнула мне в кухню:

— А муж в окно смотрел?

— Смотрел.

— И что видел?

Я выключил воду. Можно было ответить «фонарь». Можно было «ничего». Я вытер руки и вышел к ней.

— Что машина стоит долго, — сказал я. — И что из неё никто не выходит.

— И всё?

— И всё. Он не видит, что внутри. Стекло запотело.

— А ему хочется, чтобы видно было?

— Ему хочется, чтобы стекло запотело, — сказал я. — Это хуже.

Она посмотрела на меня долго, без улыбки. Я ждал, что она скажет, что это всё про меня и что она давно поняла. Вместо этого она встала, взяла меня за руку, отвела на кухню, выдвинула из-под стола табуретку и показала на неё подбородком.

— Садись.

— Ась.

— Садись, говорю. Ты водитель.

Я сел лицом к столу, но не вплотную. Она стянула с себя домашние штаны вместе с трусами, переступила через них и села на меня верхом, лицом ко мне. Табуретка скрипнула. Спинки у табуретки не было, и я упёрся ладонью в край сиденья у себя за спиной, а она расстегнула мне джинсы и достала член сама, одной рукой, не глядя, как достают ключи из сумки.

— Тесно? — спросила она.

— Нет пока.

— Стол придвинь, — сказала она.

Я обхватил её одной рукой, чтобы не съехала, другой поймал край стола и подтащил его к нам. Столешница встала у неё за спиной, и она откинулась на неё, как на приборную панель. Ступни подобрала на табуретку, по бокам от моих бёдер, и колени поднялись и сжали мне бока. Приподнялась, поймала головку и опустилась на член рывком, сразу до основания. Выдохнула сквозь зубы.

— А теперь тесно, — сказала она.

Двигаться ей было некуда: столешница за спиной, я спереди, колени зажаты. Она покачивалась на мне короткими толчками, не поднимаясь, а я держал её за бёдра и тянул на себя. Тарелки на столе у неё за спиной звякали на каждом её движении. Я просунул руку между нами и нашёл большим пальцем клитор, и она откинула голову назад, на стол, между сахарницей и хлебницей, и задышала ртом.

— Где он её держит? — спросила она, не поднимая головы.

— За бёдра.

— Нет. Когда кончает.

— Прижимает к себе.

— Прижми.

Я прижал её к себе обеими руками, так что её грудь упёрлась мне в лицо через футболку, и она обхватила меня за шею. Теперь двигалась она, опускаясь на меня быстро, сильно, и табуретка под нами ходила по линолеуму. Я кончил в неё, сжав её до вскрика, и держал, пока не перестал дёргаться в ней. Сперма потекла по мне на табуретку.

Ася не кончила. Сидела, обхватив меня, и дышала мне в макушку.

— Ты не успела, — сказал я.

— Ничего. — Она погладила меня по затылку. — Мне не надо было. Мне надо было посмотреть.

— На что?

— На тебя, когда ты водитель.

Она слезла, подобрала штаны и ушла в душ. На табуретке остался мокрый след, и я стёр его кухонным полотенцем, а потом запустил машинку — в час ночи, ради одного полотенца, как будто кто-то мог прийти и проверить.

Весь следующий вечер она была весела и болтлива, как бывает после хорошего фильма. Рассказывала про агентство, про клиента, который требовал убрать из слогана запятую «потому что она дорогая». Про «Нюту» не сказала ни слова. Я уже привык: одно слово в неделю, одна правка, и снова тишина до следующей главы.

В четверг я пришёл с работы, а на холодильнике под магнитом в виде жёлтого такси висел листок с печатью.

— Это что?

— Договор, — сказала Ася из комнаты. — Автошкола. Я записалась.

— Когда успела?

— В обед. Это рядом с метро, через дорогу от агентства. Теория по понедельникам и средам, а водить можно сразу, у них так. Во вторник первый урок.

— Ты же хотела летом.

— Летом машина, — сказала она. — А права к лету. Мы же решили, что учусь я.

Всё сходилось. Мы и правда так решили. Я стоял перед холодильником и читал договор, как будто в нём могло быть что-то кроме цены и расписания. Внизу, в графе «инструктор», стояла чужая быстрая подпись и фамилия, которую я не разобрал.

Глава 4. Николаич

Телефон зазвонил, когда Ася сидела на пуфике в прихожей и застёгивала сапог.

— Ответь, у меня руки заняты, — сказала она. — На громкую.

Я нажал. Из трубки ударил хриплый голос, такой, будто человек говорил и одновременно курил в форточку на ветру.

— Ася? Николаич. Ну-ка слушай. В семь у метро, выход к рынку, белая «гранта», на крыше шашка «учебная». Не у остановки, там менты. Не опаздывай, девка, я не такси, ждать не буду.

— Хорошо, — сказала Ася сапогу.

— Бутерброды не бери, я на ужин не рассчитываю. — Он хмыкнул и отключился.

Она застегнула второй сапог и посмотрела на меня снизу вверх.

— Орёт, — сказала она. — Мне девочки в группе говорили. Он на всех орёт.

— «Девка», — сказал я.

— Он на всех так. Не ревнуй к инструктору.

— Я не ревную.

— Хорошо, — сказала она, поцеловала меня в щёку холодными губами и ушла.

Вернулась она в девять без десяти, красная с мороза, и сразу села на пол в прихожей, не снимая пуховика.

— Ноги, — сказала она. — Левая. Я полтора часа выжимала сцепление. У меня левая нога сейчас отвалится.

Я снял с неё сапоги, и она положила мне ступни на колени. Ступни были ледяные, а икры каменные. Я разминал ей левую икру, а она рассказывала, глядя в потолок.

— Мы по кругу вокруг рынка. Он орёт на пешеходов. На маршрутку орёт. На меня орёт, но не зло, а так, как на собаку, которая по дому бегает. «Ну-ка, девка, газу, газу, чего ты её душишь». Я два раза заглохла на светофоре, сзади сигналили, а он открыл окно и сказал им такое, что я не буду тебе повторять.

— А бутерброды?

— Я взяла. Он сказал «не бери» и съел оба. — Она засмеялась. — С сыром. Сказал, сыр невкусный.

— Какой он?

— Старый. Под пятьдесят. С пузом, прямо руль им подпирает, когда показывает. Курит в окно, даже когда я прошу не курить. Смешной.

Я держал в ладонях её икру и представлял это пузо, подпирающее руль. Старый, хрипит, дышит ртом. Такому нечего у меня отнять. Мне становилось легче — и я понимал, зачем я про пузо спросил, и было стыдно, что я это проверяю.

Уроки у неё были по вторникам и четвергам, с семи до половины девятого. Возвращалась она к девяти, всегда с одним и тем же: ноги, газ, пешеходы, «ну-ка, девка». Через неделю Николаич уже звонил ей не для того, чтобы назначить место, а просто: «ну что, живая? в четверг в семь», — и Ася говорила «хорошо» и клала трубку, не глядя.

После второго урока она легла ко мне в кровать и взяла мою ладонь, как берут чужую вещь, чтобы показать, как ею пользоваться.

— Смотри, как он показывает, — сказала она. — Это нога. Это педаль.

Она положила мою ладонь себе на колено, поверх своей, и надавила вниз.

— Не гладить. Давить. Плавно, до упора, и держать. «Ну-ка, девка, чего ты её гладишь, она тебе не кошка».

— Он тебе так на колено давит?

— Он мне так объясняет. Руками. — Она убрала свою руку, а мою оставила на колене. — Он всем так. Там по-другому не объяснишь, это ногой надо почувствовать.

Я сжал её колено. Она закрыла глаза.

— Плавно, — повторила она. — И держать.

Я двинул ладонь выше, по бедру, и она не остановила меня, и не открыла глаз. Только сказала, когда мои пальцы добрались до резинки трусов:

— А вот это уже не сцепление, Илюш.

— А что?

— А это ты придумываешь, — сказала она и развела колени.

Десятую главу «Нюты» я начал в ту же неделю. Нюта в ней пошла в автошколу.

Я долго не решался. Сидел ночью над пустым файлом и понимал, что это уже не сауна и не дача, которых у нас нет. Автошкола у нас есть. Во вторник и четверг, с семи. В субботу утром я спросил Асю прямо, за завтраком:

— Можно, у Нюты будет инструктор?

Она жевала и смотрела на меня.

— Только не Николаича, — сказала она наконец. — Он смешной. У него пузо. Над Нютой будут смеяться.

— Не Николаича. Другого.

— А вообще пиши кого хочешь, — сказала она и пожала плечами. — Это же Нюта.

Своего инструктора я назвал Батей и сделал огромным, лысым и молчаливым, чтобы он ни в чём не был похож на хриплый голос из трубки. Взял у Николаича одно: бутерброды. Батя съедал Нютины бутерброды на каждом уроке, молча, не спрашивая.

Прочитал я ей это в субботу вечером, лёжа головой у неё на животе, так что слышал, как у неё урчит внутри.

«Батя велел свернуть за склады и заглушить. Нюта заглушила. Он доел её бутерброд, вытер пальцы о штаны и положил ладонь ей между ног, прямо на джинсы, и сжал.

— Сцепление ты душишь, — сказал он. — А тут что? Тоже душишь?

Он расстегнул ей джинсы одной рукой и залез под трусики. Два пальца вошли в неё легко, она была мокрая с самого рынка. Нюта вцепилась в руль. Батя двигал пальцами медленно, большим давил на клитор и смотрел не на неё, а в лобовое, на склады, будто следил за дорогой.

— Сегодня зачёт, — сказал он и достал телефон. — Вован, подъезжай к складам. Примешь зачёт у девки».

— Нет, — сказала Ася.

Я поднял голову с её живота.

— Что нет?

— Он бы не стал звать другого. — Она смотрела в потолок. — Он жадный.

— Кто?

— Твой Батя. Ты же сам его жадным написал. Бутерброды таскает. Такой, кто чужие бутерброды жрёт, своё не отдаёт. — Она перевела на меня глаза. — Он бы сам. И никому не сказал.

Я лежал у неё на животе и чувствовал, как внутри у неё всё спокойно, ровно, никакого урчания. Ася была права. Я знал, что она права, ещё до того, как дочитал фразу про Вована, и дописал её только потому, что читатели ждали двоих.

— Хорошо, — сказал я. — Перепишу.

— «Хорошо» говорю я. Придумай своё. — Она потрепала меня по волосам.

В четверг она не пришла к девяти.

В половине десятого я написал ей: «ты где?» Сообщение повисело непрочитанным двадцать минут. Я стоял у окна на кухне и смотрел вниз, на фонарь, под которым в девятой главе Лёнька парковался, хотя у нашего подъезда никто никогда не парковался, там знак. Внизу было пусто.

В девять пятьдесят две пришло: «пробки. едем».

Пришла она в десять минут одиннадцатого. Открыла своим ключом, не позвонив, и я вышел в прихожую.

— Не подходи, — сказала Ася из-за двери. — Я вся прокуренная. Он смолил всю дорогу, окно не открывал, у него печка сломалась.

Она прошла мимо меня в ванную, не разуваясь, прямо в сапогах по коридору, и закрыла дверь. Зашумела вода. Пуховик остался висеть на вешалке, и я постоял рядом, прежде чем нагнуться к воротнику. Пахло сигаретами, сыростью и её духами. Больше ничем. Я не знал, чем ещё должно пахнуть, и отошёл.

Из ванной она вышла через двадцать минут, в полотенце на голове, в моей футболке, и сразу легла. Я лёг рядом, и она перевернулась ко мне, холодная после воды, с мокрыми прядями из-под полотенца, и укусила меня за плечо. Не играя. Больно.

— Ась.

— Молчи.

Она стянула полотенце с головы, бросила на пол и встала на четвереньки поверх одеяла.

— Сзади. И не нежно.

Я встал позади неё на колени. Член стоял уже с укуса. Она прогнула спину, опустила грудь и лицо в подушку, и я увидел, что она мокрая, губы раскрыты и блестят в свете из коридора, и что это не вода из душа. Я схватил её за бёдра и вошёл одним толчком, до упора. Она охнула в подушку и тут же сама подалась назад, на меня, сильно, так что я едва удержался на коленях.

— Сильнее, — сказала она в подушку.

Я вбивался в неё, держа за бёдра, и кровать стучала изголовьем в стену. Мокрые волосы разметались у неё по спине, прилипли к лопаткам. Она сама двигалась мне навстречу, быстрее меня, зло, и я уже не задавал ритм, а только держал её, пока она билась об меня. Потом она закусила угол подушки и стала сжиматься на моём члене частыми, короткими сжатиями, и мычала в подушку долго, так долго, как не кончала со мной никогда.

Я кончил следом, глубоко, и держал её за бёдра, пока сперма толчками уходила в неё. Когда я вышел, она не легла, а ещё постояла на четвереньках, опустив голову, и губы у неё между ног были раскрыты и блестели от моей спермы.

Уснула она сразу, на животе, не укрывшись. Я накрыл её одеялом. Спать не мог. Встал, пошёл на кухню, выпил воды, постоял у окна. Под знаком было пусто.

В воскресенье вечером Ася ушла мыть голову, и за дверью зашумела вода, а я сидел на диване с ноутбуком и отвечал на комментарии под десятой главой, где Батя теперь никого не звал.

— Илюш! — крикнула она сквозь воду. — Мама пишет, я слышу, пиликает. Прочитай, а то обидится. У меня руки в бальзаме.

Её телефон стоял на зарядке в прихожей, на тумбе у зеркала. Я снял его с провода, вернулся на диван и прочитал ей через дверь:

— Мама спрашивает, приедете ли на майские.

— Напиши: приедем.

Я напечатал её телефоном «приедем, целуем» и отправил. Часы на экране показывали 21:12. Положил её телефон рядом с собой на диван экраном вверх и вернулся к ноутбуку.

В 21:14 ноутбук тихо звякнул: новый комментарий. Не под десятой, а под восьмой главой, дачной, двухнедельной давности, где Гена лизнул Нюте родинку.

Ник был «Мимо_шёл». Писал он с маленькой буквы, без запятых:

«не родинка у неё. шрам. на левом. изнутри»

Из ванной шумела вода, и Ася пела там что-то без слов.

Глава 5. Хорошо

Ася вышла из ванной в полотенце, с тюрбаном на голове, и я молча развернул к ней ноутбук.

Она прочитала стоя. Потом села рядом, отодвинула свой телефон, лежавший на диване экраном вверх, и прочитала ещё раз, наклонившись к экрану.

— «Мимо шёл», — сказала она. — Остроумно.

— Ась.

— Ну что «Ась». — Она засмеялась. — Кто-то угадал. У половины женщин шрамы на ногах. Велосипед, коленки, гвоздь на даче.

— На левом. Изнутри.

— Значит, у кого-то жена со шрамом на левом изнутри. Или у самого. — Она пожала плечом. — Ты ответил?

— Нет.

— И не отвечай. Ему этого и надо.

Она хотела встать, но я держал её за запястье. Не сильно. Она посмотрела на мою руку, потом на меня, и села обратно.

— Кто знает про шрам? — спросил я.

— Мама. Гинеколог. Девчонки из бассейна в институте. Костя. — Она загибала пальцы свободной рукой. — Ты.

— И всё?

— А кто ещё должен? — Ася развязала полотенце на груди и раскрыла его. — На. Смотри, где он. Его не видно, если я не раздвину ноги. Кому я раздвигаю ноги, Илюш?

Она поставила левую ступню на край дивана, и полотенце соскользнуло с бедра. Шрам был на месте: белая полоска на внутренней стороне бедра, ближе к колену, чем к паху. Она прижала мои пальцы к нему.

— Мне, — сказал я.

— Тебе, — согласилась она. — И гинекологу раз в год. Он старый и в очках.

От её кожи пахло бальзамом и паром. Я провёл большим пальцем по шраму, и она не шевельнулась, только смотрела на меня сверху, чуть наклонив голову, как смотрит на макет, где что-то не так, а она ещё не нашла что.

— Тебе нравится, что кто-то знает, — сказала она.

— Нет.

— Тебе нравится, что ты не знаешь, кто.

Я не ответил. Она убрала мою руку, запахнула полотенце и ушла сушить волосы. Фен гудел двадцать минут. Я сидел над комментарием и не отвечал.

«Мимо_шёл» больше не писал. Ни через день, ни через неделю. Я проверял каждую ночь. Открывал его профиль: зарегистрирован в тот же вечер, в 21:09, ни одного рассказа, ни одного другого комментария, аватарки нет. Один комментарий за всю жизнь. Под моей дачей. Про шрам моей жены.

Я не спал нормально неделю. Ложился, закрывал глаза и видел не Нюту и не Гену с Тохой, а человека без лица, от которого у меня были только строчные буквы и ни одной запятой. Он читает мою дачу. Он знает, где у Аси шрам. Он пишет «изнутри» и не ставит в конце точку, потому что ему незачем, он и так знает, что прав.

И у меня вставал, каждую ночь, от него. Я лежал рядом с Асей, спиной к ней, и не трогал себя, и не мог уснуть до трёх.

Одиннадцатую главу я писал так, будто извинялся. Нюта в ней ничего не делала. Муж Нюты впервые в цикле получил сцену: он стоял у окна, смотрел на пустой двор и считал, сколько раз за месяц жена приходила позже девяти. Читатели в комментариях заскучали: «автор, а где секс», «куда Батя делся». Эту главу она читать не стала. Я предложил, она сказала «потом» и не взяла.

Поздно она больше не приходила. Николаич звонил, орал в трубку своё «ну-ка», экзамен ей поставили на середину мая.

Разговор случился в начале апреля, в субботу, ночью. Мы лежали без света, окно было приоткрыто, и с улицы пахло мокрым асфальтом и первым теплом. Ася лежала на спине, я на боку, лицом к ней, и водил пальцем по её животу вверх и вниз, от пупка до рёбер.

— Спи, — сказала она.

— Не могу.

— Опять твой «Мимо шёл»?

— Нет. — Я остановил палец у неё под грудью. — Ась. Я тебе должен сказать одну вещь. Про «Нюту». Настоящую.

— Говори.

— Я не про Нюту это пишу. Ты знаешь.

— Знаю.

— Я бы хотел... — Слова были тяжёлые и не лезли в рот, как в той игре, где говоришь с орехами за щекой. — Я бы хотел, чтобы это было правдой. Хоть раз. Не сауна, не двое. Просто чтобы ты пришла домой. И поставила чайник. И не сказала мне ни слова. А я бы догадывался и не мог проверить.

Я услышал, как у меня колотится сердце: в ухе, прижатом к подушке. Она не двигалась. За окном проехала машина, свет от фар прошёл по потолку справа налево и погас.

— Хорошо, — сказала Ася.

Я приподнялся на локте.

— Что «хорошо»?

— Ты сказал: хотел бы. — Она повернула ко мне голову, и я увидел в темноте блеск её глаз. — Я сказала: хорошо.

— Это ответ?

— Это то, что я сказала.

Я лежал, опираясь на локоть, и не знал, на что она согласилась. На то, что я хотел бы? На то, чтобы было? На то, чтобы я не знал? Каждое из трёх годилось, и от каждого у меня под ребром становилось пусто и горячо.

Она накрыла своей рукой мою, лежавшую у неё на рёбрах, и повела вниз, по животу, между ног и дальше, назад, между ягодиц, и остановила мой палец там, на тугом сжатом входе.

— В пятой главе Нюта это любит, — сказала она. — С Самойловым. Ты написал, что ей больно, а потом не больно. А мы ни разу.

— Ты же не хотела. Ты говорила...

— Я говорила в прошлом году. — Она перевернулась на живот и подтянула под себя подушку. — В тумбочке, в нижнем ящике. Там крем, который из аптеки, в синем тюбике.

Тюбик лежал там, где она сказала, запечатанный. Я не помнил, чтобы его покупали. Я выдавил крем на пальцы, и он был холодный, и она вздрогнула, когда я коснулся её.

— Медленно, — сказала она в подушку. — Сначала пальцем.

Я вводил палец по фаланге. Мышца сжималась, выталкивала, потом отпускала, и я ждал, пока отпустит, и продвигался дальше. Второй рукой я нашёл снизу её клитор и тёр его медленно, в том же темпе, в каком двигал палец. Она дышала ртом. Через минуту сама подала таз назад, глубже на палец.

— Второй, — сказала она.

Со вторым было туже. Она зашипела и сжала подушку, и я замер, и она не сказала «стой». Она сказала «дальше», и я растягивал её двумя пальцами, разводя их внутри, пока вход не стал мягче и горячее, и пока её клитор под моими пальцами не набух так, что она вздрагивала от каждого касания.

— Давай, — сказала она.

Я встал на колени позади неё, раздвинул ей ягодицы и приставил головку к блестящему от крема входу. Надавил. Мышца не пускала. Я надавил сильнее, и она выдохнула долго, всем телом, и головка прошла, туго, до края, и её сжало вокруг так, что я замер, боясь кончить сразу.

— Больно? — спросил я.

— Больно. Не выходи.

Я не выходил. Был внутри одной головкой и держал её за бёдра, и чувствовал, как её трясёт мелко, и как постепенно хватка на члене становится не удушающей, а просто очень тесной. Она потянулась рукой назад, нашла мою ладонь у себя на бедре и сжала.

— Теперь медленно.

Я вдавливал член в неё по сантиметру. Внутри было горячо и гладко, совсем не так, как в пизде: без складок, ровный тугой жар, который обхватывал весь ствол сразу. Когда я вошёл до конца и прижался лобком к её ягодицам, Ася сказала в подушку тихое, растянутое «ох» и сама сунула руку под себя, к клитору.

Я начал двигаться. Коротко, на пару сантиметров, назад и вперёд. Она тёрла себя быстро, я чувствовал движение её руки через её тело, и с каждым моим толчком она сжималась на члене, отпускала, сжималась. Потом она подняла голову от подушки и сказала хрипло:

— Сильнее.

Я стал двигаться сильнее. Выходил почти до головки и вдавливал обратно, и её попка расходилась под моими руками, а крем хлюпал, и кровать поскрипывала в темноте, и она больше не говорила ничего, только дышала на каждом толчке в голос, «ах, ах», коротко, как на ступеньках.

Кончила она раньше меня. Уронила голову в подушку и закричала в неё, глухо, и её сжатия на моём члене были такими сильными, что мне стало больно, а потом я кончил, вдавившись до конца и не двигаясь, и сперма выплёскивалась в неё горячо и долго, и я слышал своё дыхание и её, одно на двоих.

Когда я вышел, она охнула и перевернулась на бок. Я лёг рядом. Из неё текло на простыню, и она нащупала рукой свою футболку на полу и подложила под себя, не открывая глаз.

— Нюте нравилось? — спросила она.

— Ты мне скажи.

— Мне понравилось, — сказала она. — А Нюта пусть сама.

Утром за кофе она сказала, помешивая ложкой:

— Я больше не буду читать «Нюту». Ты не обижайся.

— Почему?

— Мне хватит. — Она облизала ложку. — Дальше пиши сам. Она теперь целиком твоя.

— А если я напишу, как Нюта мужу рассказывает? Всё. Сама.

— Не напишешь.

— Почему?

— Ты не знаешь, как рассказывают. — Она поставила чашку в раковину. — Ты знаешь, как слушают. Это другое.

Я не обиделся. Мне стало легко и страшно одновременно, как бывает, когда тебе отдают ключи от чужой квартиры, и ты не понимаешь, почему они не боятся.

Весь апрель она была нежная и сонная. Ездила к метро, засыпала с телефоном на груди. Я писал «Нюту» и больше не показывал. Комментариев «Мимо_шёл» не было.

Вечерами я гонял её по билетам. Она сидела на подоконнике, я читал с телефона.

— Пересечение равнозначных дорог. Трамвай слева, ты прямо.

— Трамвай, — сказала Ася. — Трамвай всегда первый. Николаич говорит, трамвай как начальник: прав он или нет, пропускай.

— Разворот на мосту?

— Нельзя. — Она болтала ногой. — А задом я паркуюсь лучше всех в группе. Николаич сказал: «Ну-ка, девка, ты задом лучше, чем передом».

Я смотрел в телефон и не видел билета.

— Что? — спросила Ася. — Это про парковку.

— Я знаю.

— Ты покраснел.

— Следующий билет, — сказал я.

В конце апреля я проснулся ночью от света. Было около двух. Ася лежала ко мне спиной, и над её плечом светился телефон, яркость на минимуме.

Я узнал бы эту зелёную полосу поверху из тысячи. Сайт. Не моя страница: у меня сверху висит обложка, чёрная, а тут было белое поле под зелёной шапкой, и её большой палец двигался по нему быстро, не останавливаясь.

Я пошевелился. Экран погас.