Глава 5. Не жалей

Даша пела в душе, а я писал её любовнику, как её надо брать. Пела она всегда одно и то же, «Позови меня с собой», и всегда со второго куплета, потому что первый не помнила. Вода шумела, на высоких она фальшивила, а я сидел на кухне с телефоном и в пятый раз стирал одно слово.

Денис спросил ещё на выходных, сразу после того, как я написал ему «как там твоя». Спросил длинно, с ошибками, тремя сообщениями подряд. Видно, набирал одной рукой, а в другой было пиво.

— Короче, — написал он. — Помнишь я говорил держать её. Так я в июле её прижал а она потом руки растирала. Красные были. Я ж здоровый а она маленькая. С тех пор аккуратно, боюсь сломать. А она в последний раз лежит после и говорит ты меня как вазу. И отвернулась. Обиделась что ли. Чего ей надо. Ты женатый ты скажи.

В поезде у него выходило, что так у них каждый раз.

Я не ответил ни в тот день, ни на следующий. Потом он написал «Кирюх ты живой?», и я ответил, что живой и что завал на работе. Это была правда, у нас горел годовой план закупок. А через два дня вечером Даша пошла в душ и запела, и я взял телефон.

— Жена у меня такая же, — написал я. — Тихая. Всех жалеет.

— Во! — ответил он через секунду. — Твоя тоже? Во бабы. И чё ты?

Под дверью ванной лежала полоска света, и по ней ходили тени. Даша мылила голову.

— Не жалей её, — написал я.

— В смысле.

— В смысле её всю жизнь все жалеют. Мама, работа, я. Она сама всех жалеет. Ей надо, чтоб хоть раз не жалели.

Он долго не отвечал. На экране то появлялось «печатает», то пропадало. Даша в ванной допела и начала сначала, со второго куплета.

— Это как, — написал он наконец.

Как, я знал. Узнал недавно, при свете лампы, держа её руки над головой. А ещё я знал то, чего Денис знать не мог, — мелочи, которые копятся за восемь лет, если живёшь с человеком и запоминаешь, отчего у неё сбивается дыхание.

— Не спрашивай её, — написал я. — Ни «можно», ни «тебе нормально». Она стесняется и выключается. Делай. Руки прижми. Не сжимай, просто прижми, весом. Сзади за шею, под волосами, где пучок, зубами. Не сильно. Она там вся.

Я перечитал. Это было про мою жену, про то место у неё на затылке, где волосы короткие и мягкие и где кожа пахнет ромашковым шампунем. Я нашёл его на третьем месяце, в общаге, случайно, когда целовал её сзади, а она мыла чашки, и она уронила чашку в раковину и сказала «ой». Восемь лет это место было моё.

Я отправил.

— Охренеть, — написал Денис. — Ты откуда знаешь?

— Тёща научила.

Он прислал три смеющихся смайлика, а потом уже всерьёз:

— А в попку? Не даёт. Никогда говорит. Ни с кем. Как уговорить?

Вода в ванной выключилась. Я слышал, как Даша отдёрнула шторку, как шлёпнула босыми ногами по коврику. Через минуту она выйдет в тюрбане из полотенца и спросит, почему я сижу без света.

Мне она тоже не давала. «Потом, Мишенька. Не сегодня». На пятом году я перестал спрашивать.

— Не уговаривай, — написал я. — Не спрашивай словами, она слов стесняется. Спроси рукой. Медленно, когда уже потечёт. Она сама решит.

— А если не решит?

— Значит, не решит.

Дверь ванной открылась. Даша вышла в моём старом халате, с полотенцем на голове, розовая от горячей воды.

— Ты чего без света сидишь? — спросила она и щёлкнула выключателем.

Я убрал телефон в карман.

— Задумался.

— О чём?

— О плане закупок.

— Ой, всё. — Она подошла, потянула носом у моей головы и сморщилась. — Иди мойся, план закупок. Я тебе полотенце чистое повесила.

Денис приехал шестнадцатого. Мне он написал с вокзала:

— Я тут. Холодрыга. Твоя тёща пирожки не передавала?

— Обойдёшься, — ответил я.

У Даши в тот день был выходной. Я ушёл на работу в половине восьмого. Она спала, свернувшись, с одеялом на голове, и, когда я наклонился его поправить, сказала из-под одеяла:

— Мишенька, хлеба купи вечером.

Хлеба я купил. Пришёл в шесть. Она жарила картошку, на кухне было жарко, окно запотело, и она стояла у плиты в майке и шортах, босиком, и напевала.

— Как день? — спросил я.

— Ой, бездельничала. Полы помыла. К Ленке сбегала.

— Знаю.

— Да что ты знаешь! — Она махнула на меня лопаткой. — Иди руки мой.

Следующие два дня она работала, а Денис мне не писал. Я знал почему. Он ставил горки в новом магазине на окраине, с семи до ночи. Его график я знал лучше своего. Знал, что потом у Даши два выходных и что на первый из них Денис взял отгул.

В тот день я сидел на совещании у главного инженера и смотрел на часы. В десять она, наверное, ещё дома. В одиннадцать выходит. До рынка пешком двадцать минут, она всегда ходит пешком, «чтоб попа не росла». В половине двенадцатого она у аптеки, у подъезда с листком «Чисто, уютно, всё есть». Четвёртый этаж. Это я знал теперь точно, Денис как-то прислал фотографию из окна на рынок, а в углу кадра висела тюль с дыркой.

— Михаил Сергеевич, — сказал главный инженер. — По трубам что у нас?

— По трубам в январе. Поставщик подтвердил.

— Письменно?

— Письменно.

В час я вышел обедать и не пошёл в столовую. Сел в сквере на мокрую скамейку и сидел, пока не замёрзли руки. Телефон молчал.

Он дрогнул в десять минут четвёртого.

— Кирюх. Ты колдун.

И следом:

— Она дала в попку. Сама. Я сделал как ты сказал. Не спрашивал. Сзади в шею. Она аж затряслась. А потом сама. Я пальцем а она сама назад. Я охуел. Я до сих пор охуел. Кирюх с меня пиво ящик.

Я прочитал это у проходной. Охранник Палыч смотрел на меня из своей будки, и я убрал телефон и пошёл к себе на второй этаж, через ступеньку. В кабинете закрыл дверь и сел, не снимая куртки.

Это сделал я. Денис был руки. Четыре года я спрашивал, и мне говорили «потом». Три недели назад я написал на телефоне четыре строчки, сидя без света под её песню, и сегодня в половине двенадцатого моя жена на чужом диване подалась назад, на чужой член, потому что я так сказал.

Я сидел в куртке в закрытом кабинете, смотрел на таблицу закупок, и у меня стоял так, что больно было сидеть. И одновременно хотелось разбить монитор. Я не разбил. Подвинул клавиатуру и открыл письмо поставщику, которое надо было отправить ещё в обед.

Домой я пришёл в шесть. Она была в ванной. Вода шумела, но песни не было.

Она пролежала в ванне до семи. Потом вышла, опять в моём халате, с мокрыми волосами по плечам, без пучка. Прошла на кухню, поставила греть суп и, пока он грелся, стояла у плиты, хотя всегда сидит. Когда суп нагрелся, налила мне, налила себе и опустилась на табуретку боком, на одно бедро, осторожно.

— Ты чего так сидишь? — спросил я.

— Спину потянула. У Ленки диван двигали. Ой, не спрашивай.

— Не спрашиваю.

Она быстро глянула на меня поверх ложки и опустила глаза в суп.

Ночью я лежал на спине и смотрел в потолок. Она лежала рядом, отвернувшись. Я думал, что она спит. Потом она повернулась, прижалась и положила руку мне на живот.

— Миш.

— М?

Рука поехала ниже. Нашла, что у меня стоит (стоял он с проходной, с десяти минут четвёртого, и не опадал, как я ни думал о трубах), и сжала через трусы.

— Ой, — шепнула она. — Ты чего это?

— Ничего.

— Мишенька, я устала сегодня. Спина. Давай я так.

Она сползла под одеяло, стянула с меня трусы. Сначала было её дыхание, потом губы, потом язык, медленно, снизу вверх, по всему члену. Потом стало горячо и тесно, и я положил руку ей на голову, на мокрые ещё волосы, и не давил, а она пошла глубже сама, и ещё, до горла, задержалась там, давясь, и снова. Быстро, глубоко, на время. Я лежал, смотрел в тёмный потолок и видел линолеум, табуретку, его пятерню у неё на затылке, и теперь моя рука лежала на том же месте.

Я кончил ей в рот. Она не отстранилась. Сглотнула раз, потом ещё, выпустила меня и вытерла губы. Я не видел, но знал как. Сгибом пальца, слева направо.

Она легла обратно, головой мне на плечо.

— Спокойной ночи, зайчик.

Через полчаса, когда она уже правда спала, на тумбочке засветился телефон. Я взял его, отвернув экран.

— Кирюх. Не спишь?

И следом:

— Я её сфоткал. Сегодня. Сзади. Без лица. Она сама разрешила прикинь. Показать?

Глава 6. Дашка

Денис открыл дверь и не сказал «привет».

Я стояла на площадке с банкой борща, замотанной в полотенце, чтоб не остыл, и уже открыла рот сказать «ой, а я тебе тут», а он взял у меня банку, поставил на коврик за порогом, втянул меня за плечо в коридор и развернул к себе спиной, одной рукой, так что я даже не поняла как.

— Денис, ты чего? Борщ же...

Он не ответил. Дверь за мной так и осталась открытой, я слышала лестницу, как внизу хлопнул подъезд и кто-то стал подниматься. А он наклонился и взял меня зубами за шею, сзади, под волосами, там, где пучок и где волосы короткие.

У меня отнялись ноги. Не для красного словца, а по-настоящему: колени ушли вперёд, и я села бы на этот коврик рядом с банкой, если б он не стиснул мне плечо.

Так делал Миша.

Больше никто и никогда. Я и не знала, что у меня там что-то есть, пока на втором курсе не мыла в общаге чашки, а он не подошёл сзади. Я тогда уронила свою любимую чашку, с синими цветочками, она потом три года стояла у меня склеенная. С тех пор он так делал, когда хотел, то есть редко. Он вообще всё делает редко, Миша, но уж если сделает, то так, что переделывать не надо.

А теперь это сделал Денис, при открытой двери, и шаги внизу всё поднимались, второй этаж, третий.

— Денис, дверь, — прошептала я.

Он захлопнул её ногой, не отпуская меня, и щёлкнул замком. Шаги прошли мимо, выше.

«Случайно, — сказала я себе. — Шея как шея, мужики все туда целуют». И сама себе не поверила, потому что он не целовал. Он сделал ровно как Миша: зубами, несильно, и подержал.

В комнату он меня не повёл, а понёс, закинув через плечо, как у себя в магазине коробки таскает, и я завизжала и забила ногами, а ему было не смешно. Бросил меня на диван (у него там всегда разложенный диван с синим пледом, а рядом стул, на который я складываю вещи) и стал снимать с меня юбку. Сам. Я люблю сама, чтоб аккуратно, и потянулась за юбкой, сложить, а он отвёл мою руку.

— Оставь.

И бросил юбку на пол, комком, и кофту туда же, и колготки, вывернутые наизнанку, одной ногой внутрь. Я лежала и смотрела на этот ком, на юбку, которую я вчера гладила, и мне было так стыдно, будто это меня бросили на пол.

С июля он всё время спрашивал: «Тебе нормально? Не больно? Можно так?» Тогда, в июле, он один раз прижал мне руки так, что я потом растирала запястья, и испугался больше меня. С тех пор я каждый раз отвечала «нормально, зайчик», и он делал аккуратно, а я лежала, гладила его по спине и думала, что надо купить хлеба.

А сегодня он не спросил ничего. Перевернул меня на живот, завёл мне руки за голову, прижал своей одной, большой, к подушке, коленом раздвинул мне ноги и вошёл. Сразу и глубоко. Мокрая я была уже с двери.

— Ой...

— Тихо, — сказал он.

Я охнула в подушку, член вошёл до конца. Он лёг на меня сверху, а в нём сто килограммов, у меня воздух из груди вышел, и стал ебать. Не двигаться и не заниматься любовью, как я раньше про себя это называла, а ебать, по-другому не скажешь: медленно и очень сильно, каждый раз до самого конца, так что я чувствовала, как его яйца бьют меня между ног. Я пробовала поднять голову, глотнуть воздуха, он не давал. Пробовала пошевелить руками, он не давал. Я ничего не могла. И поплыла так быстро, что испугалась.

Я подумала: Миша. Тогда, при лампе. Он тоже так прижимал. Он вернулся из Москвы и включил свет, которого мы не включали восемь лет, и прижал мне руки, и я кончила, как не кончала никогда в жизни, и сказала ему не своим голосом «держи». А потом лежала, смотрела на него и не понимала, что с ним случилось в Москве.

Начала понимать я сейчас, под Денисом.

Он вынул из меня член, и я застонала, как будто у меня что-то отняли. Переворачивать меня он не стал. Полез рукой на стул, и я услышала, как щёлкнула крышка, а потом что-то холодное потекло мне между ягодиц. Я дёрнулась.

— Денис...

— Лежи.

Он положил ладонь мне на поясницу, не давил, просто положил, а большой палец, мокрый и скользкий, лёг мне туда. Не внутрь. Лёг и лежал.

Внизу у него аптека. Я сама ему говорила: если что надо, там Галя хорошая, она подскажет. Значит, сходил к Гале.

— Денис, я не... Я никогда, ты же знаешь, я...

Он молчал, и палец не двигался. Он ждал, а вторая его рука ещё лежала у меня на запястьях, но уже не прижимала, просто лежала поверх. Я могла вытащить руки. Могла встать. Юбка валялась на полу, а до двери было шесть шагов, я их не раз считала, когда уходила от него в половине шестого, чтоб успеть домой раньше Миши.

Я лежала и думала, что если сейчас подамся назад, то это буду я, а не он. Он меня не заставлял, он вообще ничего не делал, лежал палец и всё. И мне стало так страшно, и так хотелось, и так стыдно, что я сделала это быстро, чтоб не передумать: приподняла попу и подалась назад, на его палец.

Палец вошёл в жопу совсем немного, на кончик. Жгло, не больно, а горячо и странно, как будто там у меня второе сердце и оно колотится. Я замерла, и он не двигался. Тогда я подалась ещё, и ещё, сама. Палец не двигался, а я насаживалась на него, медленно, по чуть-чуть, и громко пыхтела в подушку.

Потом пальцев стало два. Потом он их вынул, и я почувствовала головку, большую, твёрдую, скользкую от аптечного геля.

— Зайчик, медленно, — попросила я. — Пожалуйста, медленно...

— Медленно, — сказал он. — Руку дай.

Он взял мою руку, освободил из-под своей и сунул мне под живот, между ног, туда, где у меня всё горело. Я поняла и стала тереть себя сама, клитор, быстро, а он стал входить. Медленно, как я просила. Растягивало так, что казалось, сейчас порвусь, и не рвалось, и я тёрла себя мокрыми насквозь пальцами и не заметила, как он вошёл весь.

Он лёг на меня и остался так, с членом в моей жопе, не двигаясь, дал привыкнуть. Я лежала, полная им там, где у меня никогда никого не было, где даже Миша не был, тёрла себя и дышала ртом, часто и коротко.

— Давай, — сказала я. — Давай. Еби.

Он стал двигаться, член ходил в жопе сначала неглубоко, потом глубже. Потом его отпустило, как тогда, в июле, когда я первый раз сказала ему матом, и он стал ебать меня в жопу сильно, во всю длину, а я выла в подушку и тёрла себя. Мне было так стыдно, что хотелось умереть, и так хорошо, что хотелось, чтоб он никогда не останавливался.

— Еби меня в жопу, — говорила я. — Сильнее. Еби свою...

Какое там слово, я не знала и не договорила.

Я кончила раньше него и долго, с пальцами на клиторе, и всё никак не могла перестать. Меня трясло так, что он навалился сверху, чтоб я его не сбросила, и застонал громко, как от боли, и кончил в меня. В жопу. Я чувствовала, как он там дёргается и как внутри становится горячо и мокро.

Потом мы лежали. Он на спине, раскинувшись на весь диван, я на животе, головой у него на руке. У меня там всё горело и ныло, тяжело и сладко, и я боялась пошевелиться, потому что чувствовала, что из меня течёт.

— Ты чего сегодня такой? — спросила я.

Он довольно хмыкнул и потянулся. Гордый, как с медалью.

— Мне умный человек сказал. Тебя жалеть не надо.

У меня внутри стало тихо.

— Какой человек?

— Да попутчик. В октябре в поезде ехали. Кирюха, из Саранска. Мужик такой, знаешь... молчун. Всю ночь слушал. Я ему всё рассказал, ну, про тебя, без имени. Он нормальный, мы переписываемся теперь. Он мне и говорит: не жалей её, не спрашивай. Сзади, говорит, в шею, где волосы.

Я лежала и не дышала.

— Прикинь, — сказал Денис, — у него тёща пирожки лепит, как ты. Один в один, косичкой. Мордовские, говорит, у них в Саранске все так. Я ему твои дал попробовать, он говорит — одинаковые.

Мама у меня живёт в Саранске. Пирожки косичкой я лепить научилась у неё, и хвостик вбок тоже её, чтоб не путать с яйцом.

«Опять Кириллом был? И откуда?»

Он всегда так: в поезде, в такси, в очереди в поликлинике он Кирилл. Я смеялась: «Миш, ну что ты как шпион». А он: «Пусть не лезут».

— А какой он? — спросила я, и голос у меня был такой нормальный, что я сама удивилась. — С виду.

— Высокий. Бритый. В дверях сутулится, как будто притолоку боится. А чё?

— Ничего. Интересно. Ты ж ему всё про меня рассказал, а я про него ничего не знаю.

— Ревнуешь, что ли? — обрадовался Денис.

— Ага. Ревную.

Я лежала на животе, с горящей попой, с его спермой внутри, и думала: он знает. Миша знает. С октября, с той ночи в поезде. Вернулся из Москвы, включил лампу, а потом жил как обычно: ел мой суп, говорил «знаю» и писал Денису. Учил его, как меня. Как меня, чтоб я...

Мне надо было, наверное, испугаться. Или разозлиться, или заплакать. А мне стало так жарко, что я перевернулась на спину, хоть сзади и жгло, и закинула руки за голову, как тогда при лампе.

Он меня отдал. Не выгнал, не ударил, не ушёл, а отдал Денису и показал, как меня брать. Свою. Как в магазине, когда продавец не умеет, а Миша подходит и говорит: «Дайте я». Он так всегда. Банку открыть, кран, полку — «дай я». И сегодня он сказал «дай я», только руками у него работал Денис.

— Даш, — сказал Денис. Он лежал сбоку и смотрел на меня, голую, с руками за головой. — А можно я тебя сфоткаю? Такую. Ну, без лица. Для себя. Никому, честно.

Раньше я бы ответила «ты с ума сошёл». Раньше — это сегодня утром. А тут я подумала: Денис ему всё несёт. Пирожки мои отдал попробовать, про меня всю ночь в поезде рассказывал, и про сегодняшнее напишет, я его знаю. А если чуть-чуть разрешить, то и покажет.

— Сфоткай.

Он даже сел.

— Серьёзно?

— Только как я скажу.

Я встала на диване на четвереньки, к стене, и опустила голову на руки. Волосы у меня рассыпались, пока он меня таскал, и я собрала их в пучок и перевязала лентой. Лента синяя, атласная, со свадьбы: ею были перевязаны машины, и остался моток, я им пять лет волосы и перевязываю. Всегда бантиком, на бегу. А тут завязала прямым узлом, Мишиным. Он так на рыбалке вяжет и пять лет мне показывал, что бантик — бабий узел и развяжется, а я смеялась. Я проверила рукой, что узел получился.

Сзади у меня текло. Я чувствовала, как его сперма выходит из меня и медленно ползёт вниз, к губам, по внутренней стороне бедра, уже холодная.

— Так. Снимай.

Снимал он долго. Я слышала, как щёлкает телефон и как он дышит. Мне было стыдно, я лежала головой на руках, не поворачивалась и представляла не Дениса с телефоном, а Мишу: как он откроет это ночью, под одеялом, рядом со мной.

— Даш, ты это... — Голос у Дениса сел. — Ты охуенная.

— Знаю.

И сама прыснула, потому что это было Мишино слово.

Потом я оделась. Юбку разгладила руками как могла, колготки вывернула обратно. И пока застёгивала кофту, сказала так, в сторону:

— Покажешь кому-нибудь — убью.

— Да ты чё, Даш. Никому.

— Ну разве Кирюхе своему. Ему можно. Он же всё равно уже всё знает.

Денис гоготнул. Подумал, что я шучу.

Про борщ я вспомнила, только когда вышла. Банка стояла под дверью холодная, а полотенце было наше, синее, с якорями, Миша его на рыбалку возит. Я забрала банку, не знаю зачем, и пошла через рынок с банкой борща в руках. Между ног у меня всё время было мокро и холодно, сзади ныло на каждом шаге, я шла медленно, как старушка, и думала, что все на меня смотрят и все знают.

Дома я легла на кровать ничком и пролежала так до пяти. Потом пошла в ванную, набрала горячей, почти кипятка, и легла, и лежала, и не пела. Я всегда пою в ванной, а тут не могла. Смотрела в потолок, на пятно от соседей сверху, и ждала.

В шесть щёлкнул замок.

Глава 7. Инвентаризация

— Покажи, — написал я.

Даша спала рядом на животе, раскинув руки, лицом ко мне. Она никогда не спала на животе. Восемь лет на боку, свернувшись, коленями в мою сторону. Я отвернул телефон к стене и открыл.

Фотография открылась сразу, вся, и сначала я смотрел не туда. На стену, на обои в мелкий коричневый ромб. Потом на её затылок, светлый растрёпанный пучок с выбившимися прядями. Плечи, спина, лопатки, острые, когда она стоит на руках. Потом всё остальное.

Она стояла на четвереньках на синем пледе, уронив голову на руки. Спина прогнута. Попа поднята к камере, круглая, белая, с красными пятнами от его пальцев на обеих половинах. Ноги чуть расставлены. Между ягодиц, там, где мне всегда было «потом», было красное, растянутое, ещё не закрывшееся, и оттуда вниз, к губам, ползла белая полоска его спермы. На внутренней стороне бедра блестело, где уже стекло.

Я смотрел и не мог понять, что чувствую. Потом понял, что не дышу, и задышал.

Пучок у неё был перевязан лентой, синей, нашей, со свадебных машин: моток лежит у неё в ящике пять лет, а заколки покупать она запрещает, «деньги на ветер». Я увеличил. Лента была завязана не бантиком. Прямым узлом, двумя петлями одна в другую, ровно, концы врозь, как я вяжу поводок на рыбалке. Пять лет я ей его показывал, а она отмахивалась: «Миш, это волосы, а не лодка». Пять лет бантик, кое-как. А тут мой узел, нарочно, если смотреть так.

Можно было смотреть и иначе: узел нехитрый, пять лет у неё перед глазами, бантик развязался, пока Денис её таскал, и она завязала, как руки вспомнили. Как попало, так и завязала.

— Ну как? — написал Денис. — Ну скажи же?

— Хорошая.

— ХОРОШАЯ! — Он прислал три восклицательных знака. — Кирюх ты меня убиваешь. Это лучшая баба в моей жизни. Я тебе как другу. Я её полчаса снимал она стоит и молчит. Слушай а прикинь чё сказала. Я говорю никому не покажу. А она Кирюхе своему покажи ему можно он всё равно всё знает. Шутит. Я ей сказал что это ты научил. Она про тебя всё спрашивала. Какой ты. Я говорю высокий бритый сутулый и тёща у тебя из Саранска пирожки косичкой. Ревнует прикинь.

Я положил телефон экраном вниз.

«Он всё равно всё знает». Может быть, она шутила: попутчик ведь правда знает всё. Но Денис выложил ей и рост, и бритьё, и тёщу из Саранска с пирожками косичкой. Её мама в Саранске. Пирожки косичкой лепит она. И зовут попутчика тем именем, которым я восемь лет называюсь в поездах, а она восемь лет над этим смеётся. Она это всё услышала, а потом завязала мой узел и сказала «Кирюхе покажи». Для шутки сходилось слишком много. Я перебирал оба прочтения, и одно перевешивало. Этому я и не верил: слишком оно было тем, чего мне хотелось.

Даша вздохнула во сне и подтянула руку под щёку. Лента лежала на тумбочке с её стороны, синяя, так и не развязанная: она стянула её с пучка узлом. Утром я мог спросить, с каких пор она вяжет прямым. Не спросил.

Денис уехал под выходные. С дороги прислал фотографию вагона и написал: «Обратно. Без пирожков. Грусть». Я ответил смайликом. Даша в выходной испекла пирожки, с капустой, косичкой, половину отнесла тёте Вале, половину оставила мне. Я съел три.

Две недели было тихо. Денис сидел у себя в Электростали до следующей командировки и писал редко: то фото сугроба у подъезда, то «как сам». Даша ходила на смены, я на работу. По вечерам она рассказывала про клинику, я говорил «знаю». Всё было как всегда, и всё было не так. Каждое утро она завязывала ленту прямым узлом. Пять лет был бантик, а теперь узел, мой, и она стояла с ним у зеркала на минуту дольше. Я проверял каждое утро, когда она наклонялась над плитой. Наверное, и это ничего не значило.

Седьмого декабря Денис позвонил. Не написал, а позвонил, голосом. Я был на складе, среди стеллажей с подшипниками, и вышел на мороз.

— Кирюх, здорово! Слышь, ты ж у нас бываешь? По работе-то?

— Бываю, — сказал я. Я там жил.

— Я четырнадцатого приезжаю. Последний раз в этом году. Короче... — Я слышал, как он сопит в трубку, большой, смущённый. — Приезжай семнадцатого. Вечером.

— Зачем?

— Посидим. Пиво. — Он опять засопел. — Я тебе её покажу.

Мимо проехал погрузчик, водитель махнул мне рукой. Я махнул в ответ.

— Ты чё, серьёзно?

— Серьёзно.

— Выпил?

— Не, трезвый. С утра. — Он хмыкнул. — Ну ты пойми, Кирюх. Я ж тебе всё рассказываю, а ты её не видел. Только жопу на фотке. Ну, я похвастаться хочу, как мужик мужику. Посидим, посмотришь, какая она живая.

— Она ж твоя. Как я буду сидеть смотреть на чужую бабу?

— Не моя. Замужняя. Ничья она. — Он сам скривился, я услышал. — Ну, ты понял.

— А она? Ты её спросил? Ей-то зачем, чтоб ею перед чужим мужиком хвалились?

Я был уверен, что не спросил. Денис сначала делает, а потом думает, и это была последняя отговорка.

— А она сама сказала! — оживился Денис. — Я ей говорю: помнишь, рассказывал, Кирюха, попутчик, который советует? Ну и сознался, что фотку тебе скинул. Совесть заела, Кирюх, она ж в шутку сказала, а я взял и скинул. Думал, убьёт. А она засмеялась: я ж сама разрешила. И говорит: ну так позови его. Хочу, говорит, посмотреть на человека, который про меня всё знает. Прям так и сказала. Я ей: ты чё, Даш. А она: а чего, он и так всё видел, на фотке, пусть вживую посмотрит.

Восемь лет она раздевалась в темноте и сразу ныряла под одеяло.

— Как вживую? — спросил я.

— Ну так. — Денис замолчал, и я слышал, как у него на том конце бубнит телевизор. — Как на фотке. Говорит: ты ж хвастался, вот и хвастайся. Я, Кирюх, честно, не по этим делам. Я б за свою, если б кто такое, морду набил. — Он запнулся. — За свою. А она мне кто? Не жена, не своя. А я за неё, Кирюх... я б за неё и тебе набил, если б ты сам полез. А сам зову. Вот и пойми. А она смеётся. Ты, говорит, пиво купи, а остальное я сама.

Погрузчик заехал в ворота и встал, водитель вылез и отошёл покурить к забору.

— А если она меня увидит и передумает? — спросил я. — Одно дело на словах. А тут чужой мужик в дверях.

— Хрен её знает, — сказал Денис. — Может, и передумает.

— Если передумает, я встаю и ухожу. Сразу. Слова не скажу.

— Да понял я. Строгий ты, Кирюх. Ну так чё, придёшь?

— Подумаю.

— Подумай. — Он помолчал. — Слушай... Я её не понимаю, Кирюх. То «ты меня как вазу», то голая на фотке, а теперь сама зовёт смотреть. Ты женатый, ты скажи, чё ей надо?

На это я не ответил. Сказал, что подумаю, и нажал отбой.

Думал я два дня. На складе, в маршрутке, ночью, когда она спала уже снова на боку, коленями ко мне. Если я приду, она меня увидит. Если увидит, всё кончится. Или не всё. Если она знает (а всё говорило, что знает: Саранск, пирожки, имя, узел, «пусть вживую посмотрит»), тогда она меня ждёт. Тогда это она меня зовёт, через него, как я три недели трогал её его руками.

А если я сложил это сам, потому что хотел, и она не знает, она увидит мужа в квартире любовника и закричит, и будет то, что я видел ночью на Казанском. Вещи юбка к юбке, тетрадка пополам.

Восемь лет я про неё знал всё. Теперь главное знал только почти, и проверить это я мог, только если приду.

А хотел я одного. Увидеть. Не услышать от Дениса, не прочитать, не разглядывать фотографию под одеялом, отвернув телефон к стене, а увидеть, какое у неё лицо, когда она с ним. Какое оно со мной при свете, я теперь знал. С ним нет. И ради этого я был готов, чтобы она закричала.

Через два дня вечером я написал Денису:

— Приду. Во сколько?

— В семь!!! Кирюх ты человек!!!

Следом пришёл адрес: дом за рынком, над аптекой, четвёртый этаж, квартира двадцать два. «Наискосок от зубной, не промахнёшься». Этот дом я знал. В октябре я стоял напротив, у ларька с шаурмой, и считал его окна.

Дома про семнадцатое я неделю молчал и ждал, не скажет ли она первой, что в тот вечер уйдёт к Ленке. Не сказала. Шестнадцатого вечером, за ужином, я сказал сам:

— Я завтра задержусь.

— Чего это? — Она положила мне ещё картошки.

— Инвентаризация на складе. Годовая.

Вилка у неё остановилась на секунду. Потом она подцепила картошку, положила в рот и жевала, глядя в тарелку.

— Инвентаризация, — повторила она.

— Ага.

— Надолго?

— Не знаю. Часов до десяти.

— Ну и я тогда к Ленке схожу. Чего мне одной сидеть.

— Сходи.

— Схожу.

Она подняла глаза. Мы смотрели друг на друга через стол, через солонку в виде гриба, которую ей подарила тётя Валя. Я ждал, что она что-нибудь скажет. Она ждала того же от меня. Потом она улыбнулась, и родинка ушла вверх.

— Поешь хоть нормально перед инвентаризацией. А то знаю я вас.

Ночью она полезла ко мне сама, рукой под одеяло, прижалась, и я почувствовал на шее её горячее дыхание.

— Миш...

Я взял её руку и положил обратно, ей на бедро.

— Завтра, — сказал я.

Она замерла.

— Что — завтра?

— Рано вставать.

Она долго лежала молча, потом сказала: «Ну завтра так завтра», — и отвернулась. Я не спал до трёх и слышал, что она тоже не спит.

Наутро я побрился, второй раз за неделю, хотя бриться ненавижу. В поезде я был бритый, и Денис ей так и сказал.

С работы я ушёл в пять, как всегда. До семи было два часа, и до рынка я пошёл пешком, через весь город. Было темно и скользко, рынок закрывался, торговки сворачивали мешки с картошкой. В клинике напротив горел свет: сегодня там работала не она. Я постоял у аптеки. Аптекарша за стеклом считала кассу.

Подъезд был открыт. Я поднялся на четвёртый пешком, медленно, останавливаясь на каждом этаже. На втором пахло жареной рыбой. На третьем за дверью лаяла собака. На четвёртом было тихо.

Дверь была обита коричневым дерматином. Я нажал звонок.

Денис открыл сразу, словно стоял за дверью. В футболке, в домашних трениках, красный, с бутылкой пива в руке.

— Кирюха! — Он обхватил меня свободной рукой и втащил в коридор. — Пришёл! Я думал, сдрейфишь. Раздевайся, проходи. Она в ванной, сейчас выйдет.

За стенкой шумела вода. Потом выключилась.

Глава 8. Очень приятно

Я выключила воду и услышала его голос.

— Здорово.

Одно слово. Так он здоровается с моим братом, с соседом по гаражу, с мужиками у себя на складе: коротко, в нос, как будто ему некогда. Восемь лет я слышу это «здорово» с порога, когда приходит Витька. И сейчас услышала через стенку чужой ванной, сквозь гудение вытяжки, и села на край ванны, голая, мокрая, с полотенцем в руках.

Я знала, что это он. Знала с того дня, как Денис рассказал мне про Кирюху из Саранска, четыре недели знала, каждое утро завязывала ленту его узлом и ждала, что он скажет. А он сказал: «Инвентаризация». И я поняла, что он придёт.

И всё равно сидела на краю ванны и тряслась, потому что одно дело знать, а другое слышать.

«А вдруг не он, — думала я. — Вдруг правда какой-то Кирилл. Высокий, бритый, мало ли бритых». Если не он, я выйду, посмотрю, извинюсь и уйду. Денис обещал, я его заставила: если я передумаю, Кирилл уходит. А Денис ответил, что Кирилл и сам такое условие поставил. «Сразу, говорит, уйду, если она передумает. Слова не скажу. Строгий».

Мой Миша тоже строгий.

Я вытерлась и надела то, что купила на прошлой неделе на рынке у Зарины, в палатке с бельём: короткую чёрную комбинацию на тонких бретельках, из капрона тоньше колготок, а под неё ничего. В тетрадке расходов я записала её как «колготки, 2 пары» и почти не соврала. Волосы перевязала лентой, его узлом, и посмотрела на себя в зеркало над раковиной.

Щёки красные. Грудь под чёрным видно всю, до сосков. Ниже живот, а ещё ниже, где я утром всё сбрила, первый раз в жизни, тоже всё. Чёрное ничего не прятало, только обводило.

«А если не он», — подумала я ещё раз. Тогда я выйду так к чужому. Он посмотрит, я увижу, как он смотрит, и только потом пойму, что ошиблась, а извиняться в таком виде будет поздно. Я стояла и ждала, что мне станет страшно и я оденусь обратно. А между ног у меня стало мокро.

Мне хотелось, чтобы там был Миша. А чтобы я узнала это только в дверях, хотелось тоже.

Я открыла дверь.

Они сидели в комнате. Денис развалился на диване с пивом, в футболке и трениках. А на стуле у дивана, на моём стуле, куда я всегда складываю юбку, сидел Миша. В рабочем сером свитере с катышками на локтях, которые я сто раз хотела снять машинкой. Бритый. Утром я слышала, как жужжит бритва, и ещё удивилась, ведь он только что брился.

Денис поперхнулся пивом. Он ждал меня, наверное, в его халате или хоть в кофте, и теперь сидел красный до ушей, с бутылкой у рта, и смотрел то на меня, то на Кирилла, как будто я вышла голой не к нему, а на всю улицу. Потом выпрямился и расправил плечи. Его баба вышла так при друге, и он не знал, гордиться ему или накрыть меня пледом.

Миша привстал со стула. Так он вскакивает, когда к нам заходит тётя Валя, не до конца, и сразу садится обратно. Сел.

Он поднял на меня глаза.

Я не знаю, как это описать. Восемь лет, с общаги, я смотрю ему в глаза каждый день, за ужином, в постели, в очереди в поликлинику, и никогда не видела, чтобы он так на меня смотрел. Как на чужую. Как на женщину, которую видит в первый раз в жизни и не может отвести глаз.

— Даш, это Кирилл, — сказал Денис и откашлялся. — Кирюха, это Даша.

— Очень приятно.

— Взаимно, — сказал Миша.

Ровно сказал, совсем ровно. Только взял со стола банку пива и забыл её открыть.

По его глазам я поняла: мы не знакомы. Он не моргнул, не улыбнулся, ничего, смотрел на меня и молчал, и в этом молчании было сказано всё. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь, мы видимся в первый раз. Играем.

Я кивнула, чуть-чуть, и он увидел.

— Вы на «вы», что ли? — заржал Денис. — Ну даёте. Даш, иди сюда.

Я села к нему на диван, и он сразу положил мне руку на колено, а потом выше, под комбинацию. Я закинула ногу на ногу. Миша смотрел на его руку.

На столе у окна стояли бутылки, тарелка с колбасой и мои пирожки. Я их принесла, напекла утром, косичкой, с капустой. Не знаю зачем. Вернее, знаю.

— Кирюх, смотри! — Денис потянулся к тарелке. — Я ж говорил! Как у твоей тёщи! На, сравни.

Миша взял пирожок, откусил и жевал долго.

— Один в один.

— Это меня мама научила, — сказала я. — Она у меня из Саранска.

— Знаю, — сказал Миша. — То есть... у нас там все так лепят.

Денис ничего не заметил, а я чуть не прыснула. Это «знаю» вылетело у него само, как за ужином, когда я рассказываю, он говорит «знаю», а я ему «ничего ты не знаешь». Я прикусила губу.

Потом все замолчали. Денис допил бутылку до дна, поставил её на пол у дивана и снова положил руку мне на колено, тяжело, не двигая. Он смотрел то на меня, то на Мишу. Ещё можно было всё повернуть в «посидели», налить по второй, рассказать про свои горки, проводить Кирилла до двери. Я видела, что он это тоже видит.

Он втянул воздух через нос, и рука у меня на колене сжалась, сильно, до синяков.

— Встань, — сказал он. Не «Даш» и не «а?». Так он говорил со мной один раз, в ноябре, на этом самом диване. — Покажись Кирюхе. Целиком.

Я встала перед Мишей, в двух шагах. Он сидел, я стояла, и мне было видно, как у него ходит кадык. Я спустила одну бретельку, потом вторую. Комбинация съехала до пояса и застряла на бёдрах. Я стояла перед своим мужем с голой грудью, как перед чужим, и тянула себя за мочку уха, соски сжались так, что было почти больно, а он смотрел и не отводил глаз.

— Ну? — гордо спросил Денис. — Скажи?

— Хорошая.

Хорошая. Он и про борщ так говорит. И про меня, тридцать раз на дню: «Хорошая моя».

Денис встал сзади, обнял меня, взял мою грудь снизу на обе ладони и показывал Мише. Мял. Потом стянул комбинацию совсем, она упала мне на ноги, и он поворачивал меня к Мише то боком, то передом. Потом сел обратно и посадил меня к себе на колени, лицом к Мише. Развёл своими коленями мои, широко. Я упиралась ногами в пол, между ног у меня всё было раскрыто и мокро, а Миша сидел напротив, в полутора метрах, и смотрел туда.

Денис сунул в меня два пальца, глубоко, и стал двигать ими медленно, а другой рукой обхватил меня под грудью.

— Видал? — сказал он Мише. — Мокрая. Она всегда такая, как меня видит. Да, Даш?

Я молчала и смотрела на Мишу. А он смотрел мне в лицо, а не туда, где пальцы. В лицо. Ему надо было видеть лицо. Я это поняла и не стала закрывать глаза, хотя хотелось. Пусть видит.

— Соси, — сказал мне Денис в ухо.

Я сползла с его колен на пол, на колени, между его ног, и стянула с него треники. Член у него уже стоял, толстый, тёмный, с венами, и я сразу обхватила его губами и пустила глубоко, как он любит. А сама смотрела вбок, на Мишу. Он сидел на стуле, упёршись обеими руками в колени, и не шевелился, а джинсы у него натянулись.

— Кирюх, — хрипло сказал Денис сверху. — Чё сидишь? Иди сюда. Она не против. Даш, ты ж не против?

Я выпустила член изо рта и посмотрела на Мишу, долго, сколько смогла.

— Не против.

Миша встал. Расстегнул ремень.

Денис поднял меня с пола и поставил на диван на четвереньки, на синий плед, к краю, к Мише. Сам встал позади на колени и вошёл в меня. Сразу, глубоко. Я качнулась вперёд, и Миша оказался прямо передо мной. Он стоял у края дивана, джинсы с трусами спущены до колен, и член его оказался у моего лица.

Этот член я знаю восемь лет. Узнала бы его с закрытыми глазами, на ощупь, ртом: чуть кривой влево, с родинкой у основания. Я поднялась на руках повыше, чтоб достать, и взяла его в рот.

Миша длинно выдохнул сквозь зубы.

Денис ебал меня сзади, сильно, и Мишин член выскальзывал у меня изо рта. Я ловила его губами, брала снова, глубже, чем раньше, и снова теряла, и злилась на Дениса, что мешает. Сзади хлопало мокро и громко, Денис рычал. А Миша стоял и не двигался, только положил руку мне на затылок. Туда, где пучок и короткие волосы. Положил и не давил.

Я сосала его и плакала без звука. Слёзы текли сами и капали на плед. Не знаю, от чего. Мне не было плохо. Мне было так, как никогда не было, и я не знала, что с этим делать, кроме как плакать и сосать.

— Кирюх, меняемся, — сказал Денис и вышел из меня, и мне сразу стало пусто. — Давай ты. Как хочешь. Только это...

Он слез с дивана, шагнул к подоконнику, где лежала пачка, и кинул Мише.

— В резинке, ладно? Без обид. Это моя баба.

Миша поймал пачку, посмотрел на неё, потом на меня.

Я так и стояла перед ним на четвереньках и смотрела, как мой муж надевает презерватив, чтобы трахнуть свою жену. Медленно раскатывает по члену, аккуратно, двумя руками, как он всё делает. Потом он поднял на меня глаза, и я сама перевернулась на спину и развела ноги. Для него.

Он встал коленом на диван, лёг на меня и вошёл. И я почувствовала через эту дурацкую резинку его, ни с кем не спутаешь, восемь лет, и обхватила его ногами.

Денис забрался на диван к моей голове, на колени, и сунул мне в рот член. Я повернула голову и взяла, мокрый, пахнущий мной.

Миша трахал меня, член его входил до конца, а сам он упирался руками в диван по бокам, а я вцепилась в его левую руку, в запястье, где часы, как будто тонула. Он двигался медленно и глубоко, как дома по воскресеньям, когда мы не торопимся. Я сосала Дениса, а во мне был мой муж, и он смотрел мне в лицо, на член Дениса у меня во рту, на мои губы, на слёзы.

Кончила я с ним. Ещё до того, как началось, знала, что с ним. С Денисом я так не могу, с Денисом надо долго и чтоб держал, а тут меня понесло само, сразу, под его взглядом. Я выпустила Дениса изо рта, потому что не могла больше держать губы, и закричала. И чуть не крикнула имя. Настоящее. Поймала его зубами в последний миг и сказала другое:

— Кирилл...

Денис захохотал у меня над головой:

— О, Кирюха, ты ей понравился!

А Миша вздрогнул и кончил. Я чувствовала, как он дёргается во мне, глубоко, и как ничего не течёт, потому что всё там, в резинке. Его сперма, единственная, которой во мне можно быть, осталась в резинке.

Денис взял меня за затылок, повернул мою голову к себе и снова сунул мне в рот член. Подрочил себе в мои губы и кончил. Много, горячо, на язык, в горло. Я глотала и смотрела на Мишу, раз, другой, и он смотрел, как у меня ходит горло.

Потом Денис отвалился на спину.

— Пиздец. Пиво кончилось. Сгоняю в «Магнит», пять минут. Вы тут не скучайте.

Натянул треники, куртку на голое тело и ушёл. Хлопнула дверь, он затопал вниз по лестнице.

Мы остались одни.

Миша сидел на краю дивана, ссутулившись, и снимал резинку. Снял и держал в руке, не зная, куда деть. Положил на подоконник, рядом с пачкой.

Я лежала голая на синем пледе, с мокрым лицом, со вкусом Денисовой спермы во рту, и не знала, что сказать. Восемь лет я говорю ему всё, а сейчас не находила ни одного слова.

— Вы, Кирилл, откуда? — спросила я.

Он не сразу ответил.

— Из Саранска.

— У меня мама в Саранске.

— Знаю.

И я засмеялась. Лежала, смеялась и опять плакала, закрыв лицо руками, а он повернулся, лёг рядом, большой, неловкий, в свитере с катышками и без штанов, и убрал мне руки от лица. Вытер мне губы сгибом пальца, слева направо. Как я.

Потом дотянулся до стола, взял свою банку, которую так и не открыл с начала вечера, открыл и дал мне. Я отпила, прополоскала рот и отпила ещё. Он забрал банку и поцеловал меня в губы, долго, по-настоящему, и я обняла его за шею и не отпускала.

На лестнице затопало. Миша отпустил меня и пересел на стул. Я натянула плед до подбородка.

— Пиво! — Денис ввалился с пакетом, красный с мороза. — Кирюх, слышь, чё скажу. Я в январе последний раз еду. Переводят меня, на Казань, там у них новые магазины, на год. Так вот. Последний раз надо ж отметить. Валерку возьму, напарника. Он на неё с сентября облизывается, всё «познакомь» да «познакомь». — Он подмигнул мне. — Вот и познакомим. Ты как, Кирюх? Приедешь?

Я лежала под пледом и чувствовала, что между ног у меня всё ещё мокро, что губы саднит, что на подбородке засохло. Познакомим.

Валерку я видела один раз, в сентябре, когда носила Денису обед на объект. Невысокий, крепкий, стриженный под машинку. Пока Денис ел, он стоял рядом, хрустел пальцами и ни разу не посмотрел мне в лицо, всё ниже. Денис зовёт его не пиво пить. Час назад он стоял и не верил, что я к ним вышла, а теперь понял про меня, что со мной так можно. Что со мной так и надо. И меня он не спрашивает. Говорит про меня Кириллу, про своё, а я лежу рядом под пледом и слушаю.

Меня бросило в жар, под пледом, всю, с головы до ног. Внизу, где только что был Миша, опять потянуло и потекло, и я испугалась, что они увидят это у меня по лицу.

Я повернулась к Мише. Сейчас он на меня посмотрит, и я решу. Можно будет мотнуть головой, совсем чуть-чуть, и он скажет «не, Дэн, я пас», и всё кончится.

Он на меня не посмотрел.

Он смотрел на Дениса. Между бровей у него была складка, та, с которой он сидит вечерами над таблицами закупок, и я видела, как она разошлась. Сразу, за секунду. Валерку он в глаза не видел, не знал, какой он и сколько ему лет, а уже решил. Восемь лет я вижу, когда он решил.

— Приеду, — сказал Миша.

Денису. Не мне. Не спросил ни глазами, ни рукой, ничем.

— Во! — Денис хлопнул себя по колену. — Мужик!

А я лежала и не могла вдохнуть. Мой муж только что отдал меня двоим, и одного из них он ни разу не видел. Меня он не спросил. Ему не надо было спрашивать, он знал ответ раньше меня. Я хотела обидеться, честно хотела, искала в себе обиду и не нашла. Нашла стыд, такой, что горели щёки. А под стыдом жар, тяжёлый, сладкий, и я лежала в нём под пледом и боялась пошевелиться. Он решил за меня. Сам. И решил правильно.

Тогда Миша повернул голову и посмотрел на меня. Один раз, коротко. И я поняла, что он знает, что у меня сейчас под пледом. Это он тоже знал раньше меня.

Ушла я первой, в половине десятого, сказав Денису, что муж скоро вернётся с работы. Денис поцеловал меня в коридоре и шлёпнул по заду. Миша сидел в комнате и не вышел. Я шла через тёмный рынок, через пустые ряды, мимо своей клиники с тёмными окнами и не могла понять, что со мной. Я никогда так не уставала. И никогда мне не было так хорошо и так тревожно сразу.

Дома я умылась. Сняла комбинацию, сложила вчетверо и сунула на самое дно ящика, под зимние колготки. Надела его старый халат. Разогрела вчерашнюю картошку.

Миша пришёл в двадцать минут одиннадцатого. С батоном.

— В магазин заходил, — сказал он, разуваясь.

— Молодец. — Я вышла к нему. Он не смотрел на меня. — Как инвентаризация?

— Пересчитали.

— Всё сошлось?

Он поднял голову и посмотрел на меня. На халат, на мокрые волосы, на губы.

— Всё.

— Поел?

— Нет.

— Сейчас разогрею, Кирилл, — сказала я и отвернулась к плите.

За спиной у меня скрипнул табурет.

— Спасибо, Даша, — сказал он.

Она назвала мужа чужим именем. Куда эта игра заведёт их дома и что будет в январе — читай третью часть в Тайной комнате Leo t.me/leo22_leo. Там и новые рассказы, которых на сайте не будет