Глава 1. Фото

Ира рассказывала уже двадцать минут и до главного так и не дошла. Она сидела на Сергее верхом, прямо в платье, его член был в ней, и двигалась она, только когда вспоминала, что сидит не на стуле.

— Нет, подожди, это потом, — сказала она. — Сначала он опоздал.

— На сколько?

— На двенадцать минут. Я сидела у окна одна, с телефоном, и думала: всё, не придёт, и даже обрадовалась, а потом думаю: а чего я обрадовалась, я же сама его выбрала, у него в анкете был пёс, такой рыжий, с одним ухом. Пса, кстати, нет. Это сестры пёс. Он мне про сестру рассказывал минут десять. Ты заметил, что все они рассказывают про сестёр?

— Ира.

— Что?

— Двигайся.

Она двинулась, медленно, до конца, и замолчала ровно на один вдох. Потом опять заговорила.

— Он заказал мне латте. Не спросив. Я вообще-то латте не пью, ты знаешь, но я сидела и пила, потому что ну как, человек старался. Потом он полез целоваться, прямо там, у окна, и схватил меня за шею, вот так, — она взяла Сергея под затылок, показывая, — и я думаю: ну всё, сейчас нос сломает, он же целуется, как дверь выбивает. А потом машина. А в машине у него ёлочка. Такая, знаешь, картонная, на зеркале.

— Про ёлочку ты уже говорила.

— Я говорила, что она есть, а не как она пахнет. Она пахнет так, что я потом в такси чихала. Я у него сзади на коленях сидела, лицом вперёд, пригнулась, чтоб головой в потолок не стучать, и прямо перед носом эта ёлочка качалась. Туда-сюда. И он мне в ухо: «Ирочка, а так можно? Ирочка, а тебе удобно?» Пять раз спросил, удобно ли мне. Серёж, мне не было удобно. Мне было тесно, и ёлочка.

Сергей засмеялся, и от его смеха она сжалась на нём так, что смеяться ему расхотелось. Он упёрся пятками в постель и задал свой темп, снизу, резко. Ира упёрлась ему в грудь и продолжала, уже обрывками, на выдохах: что Стёпа кончил быстро, что долго извинялся, что резинку снимал, отвернувшись к окну. Что сама она так и не кончила и в такси злилась на водителя за радио.

— Он мне туда даже руку не опустил, — сказала она, глядя на мужа. — Ни разу.

Сергей задрал ей платье и начал ласкать клитор пальцем. И уже не останавливался. Ира выругалась шёпотом, на полуслове, и следующего слова уже не сказала. Она кончила, наклонившись к нему и вцепившись пальцами в плечи, и сразу за ней кончил он, в неё, прижимая её к себе.

Так они жили полтора года. Раз в два-три месяца, бывало и реже. Приложение, анкета, одно-два свидания, резинка всегда, никого из знакомых и никого из этого города. Потом она приходила и садилась на него, и рассказ шёл, пока не кончался, а кончался он редко с первого раза. Стёпа был седьмым. Сергей ни одного из семерых живьём не видел. Ему хватало того, как она рассказывает.

Телефон на её тумбочке звякнул, когда они ещё не остыли. Было без двадцати час.

— Кто это в час ночи, — сказала Ира и потянулась через него. — Если это Стёпа, я его заблокирую. Нет, вру, сначала прочитаю, а потом заблокирую.

Это был не Стёпа. На экране была фотография: Ира у окна кафе, в том самом платье, и чужая ладонь у неё на шее. Снимали с улицы, сквозь стекло, и фонарь отразился у неё прямо на щеке. Под фотографией висело сообщение.

«Ирина добрый вечер. Это Владимир Петрович Лагутин, вы у меня снимали на Гагарина. Видел вас сегодня на Советской. Серёже переслать или договоримся по хорошему?»

Ира прочитала вслух. Потом прочитала ещё раз, про себя, шевеля губами.

— Лагутин, — сказал Сергей. — Который пять тысяч с залога удержал.

— За линолеум. За царапину на линолеуме, которую он сам и поставил, когда холодильник двигал, я же видела, он ещё сказал «ничего, ничего», а потом пять тысяч. Он что, следил за мной? Нет, подожди, он же на Советской живёт, у него там гараж, он нам ещё рассказывал про гараж, полчаса рассказывал, помнишь? Он просто шёл мимо. Он шёл мимо, а я сижу в окне и целуюсь. Там же темно на улице, я в стекле только себя видела. А он стоял. Серёж. Я сижу в окне и целуюсь.

— Хорошо вышла, — сказал Сергей, разглядывая снимок через её плечо.

— Не смешно.

— Смешно. Он же не мне пишет. Он тебе пишет, что расскажет мне.

— Ну.

— Так пусть рассказывает.

Ира повернулась к нему всем телом.

— А дальше? Ну расскажет. Ты ответишь: спасибо, Владимир Петрович, я в курсе. А он кому это понесёт, такую новость?

Сергей подумал. Лагутин учился в одном классе с его дядей Колей. Через дядю Колю они и нашли однушку на Гагарина. Дядя Коля пил с ним раз в год, на встрече выпускников, а наутро звонил матери Сергея и рассказывал всё, что услышал за столом, и ещё немного сверху.

— Дяде Коле, — сказал он.

— Вот. А пока Лагутин думает, что у него на меня что-то есть, он будет молчать. Это же его товар. Кто ж товар раздаёт даром.

Телефон снова звякнул.

«Я человек семейных ценностей и такого не одобряю. Серёжа парень работящий, не заслужил. Но могу закрыть глаза если ты со мной тоже по хорошему. Раз тебе со всеми можно то и мне можно. В четверг уезжаю насовсем, так что думай быстро».

Ира прочитала это вслух, медленно, с паузой после «семейных ценностей», и Сергей захохотал так, что стукнулся затылком о спинку кровати. Она смеялась тоже, уткнувшись лбом в колени, и сквозь смех говорила, что у Лагутина в ванной висел календарь с котятами за девятнадцатый год, что он так и не снял его, что у человека семейных ценностей котята в ванной висят столько лет. Потом она перестала смеяться. Он заметил это не сразу. Она замолчала посреди фразы про котят и стала листать переписку вверх, к фотографии, и обратно, и снова вверх.

Ира не замолкала посреди фразы. Никогда. Она могла перебить себя, бросить одно и начать другое, но фраза у неё всегда доходила до точки, хоть через пять минут.

— Ир.

— М?

— Тебе интересно.

Она не стала делать вид, что не поняла.

— Он противный, — сказала она быстро. — Ему пятьдесят два, у него волосы в ушах, он ниже меня на полголовы и ходит так, словно у него в кармане ключи от всего на свете. Я помню, как он сидел у нас на кухне и считал счётчик вслух. Вслух, Серёж. Сто сорок два, сто сорок три. И я сейчас сижу и думаю, что он... — Она остановилась. — Нет. Ничего.

— Что он?

— Что он будет меня ругать.

Она сказала это тихо и посмотрела на мужа: засмеётся или нет. Он смотрел на неё и ждал.

— Меня никогда не ловили, — сказала она. — Я всегда сама. Сама выбираю, сама иду, сама потом прихожу и всё тебе вываливаю, до последней ёлочки. А тут меня поймали. В окне. — Она развела пальцами фотографию, щёку с фонарём. — Я в том сне всё думала, что они там видят, в окошках. Какое у меня лицо. Вот такое, оказывается.

Сергей помнил этот сон. Весной, среди ночи, она проснулась и начала рассказывать, ещё не открыв глаз. Коридор, длинный, как в поликлинике, по обе стороны двери, и в каждой двери окошко, и в каждом окошке лицо. Её застукали. С кем и за чем, она не помнила, помнила только, что все уже знают. Уйти было некуда: куда ни пойдёшь, опять дверь с окошком. «И я хочу объяснить, Серёж, я же умею, а рот открываю — и пусто. Ни одного слова. Я — и ни одного». Рассказывала со смехом, а на «ни одного» голос у неё сел, и она перевернулась на другой бок и сказала: «Всё, сплю». Больше они к этому сну не возвращались.

— Он уезжает, — сказал Сергей. — В четверг.

— Вот.

— И если получит, чего хочет, фотография ему больше не нужна.

— Вот именно, — сказала она. — Смотри, какой ты умный. Я тебя за это и люблю. Ну, не только за это.

Он взял у неё телефон и посмотрел на фотографию ещё раз. Фонарь на щеке. Чужие пальцы у неё под волосами. Он представил на их месте другие, короткие, с жёлтыми ногтями, которые водили по цифрам счётчика. Член у него налился снова и лёг на живот.

Ира посмотрела вниз и подняла брови.

— Это ты сейчас про Лагутина? — спросила она. — Или про меня? Нет, не отвечай. Не отвечай, я сама знаю.

— Я буду рядом, — сказал он. — Не в соседней комнате, но рядом. Чтобы за три минуты.

— За три минуты, — повторила она и забрала телефон.

Печатала она долго. Стирала, начинала снова, читала ему вслух каждый вариант, спорила с ним и сама с собой и стирала опять. В конце концов вышло так:

«Владимир Петрович, пожалуйста, только чтобы Серёжа не узнал. Я всё сделаю. Где?»

— «Я всё сделаю» — это зачем? — спросил он.

— Это чтобы он не передумал. Он же должен думать, что я испугалась. Я и испугалась, если честно. Немножко. Вот столько, — она показала пальцами щель. — Нет, вот столько.

Щель стала шире.

Она нажала «отправить» и положила телефон экраном вверх себе на живот. Сообщение сразу стало прочитанным. Под ним запрыгали три точки: без четверти час ночи, а Владимир Петрович Лагутин сидел где-то у себя среди коробок и печатал ответ.

Глава 2. Условия

Торговались три дня. Ира писала, Сергей сидел рядом и читал через плечо, а Лагутин отвечал пачками, по три-четыре сообщения, и каждое начиналось со слова «Значит».

«Значит в гостиницу не поеду, ещё за тебя платить».

«Значит ко мне нельзя, у меня коробки и люди ходят смотреть квартиру».

«Значит предлагай сама, ты у нас опытная».

«Значит выезжаем в шесть утра, к сестре в Анапу. Так что не тяни».

— «Ты у нас опытная», — прочитала Ира и бросила телефон на диван. — Серёж, он меня уже воспитывает. В переписке. Я ему пишу «хорошо», а он мне «хорошо будет, когда научишься старших уважать». Я его уважаю. Я его так уважаю, что чуть линолеум за него не перестелила. Пять тысяч, Серёж. На эти пять тысяч можно было...

— Ты хотела, чтобы ругали.

— Я хотела, чтобы ругали, а не нудили. Это разное. Ругают один раз, громко, и потом всё. А нудят всю жизнь. Мама нудит. Ты не нудишь. Ты вообще почти ничего не говоришь, это я за двоих.

Место придумала она. Бабушкина дача в СНТ «Рассвет», сорок минут на автобусе, последний участок у леса. В сентябре по будням там никого, бабушка с июля живёт у её мамы, соседи приезжают по субботам копать картошку. Сергей засомневался. Всё-таки бабушкин дом, её фотографии на стенах.

— Фотографии снимешь, — сказала Ира. — Ты же всё равно туда поедешь всё проверять, я тебя знаю, ты будешь розетки нюхать. Зато там калитка прямо в лес, и пруд у въезда, и машину у пруда никто не заметит, там рыбаки вечно стоят. Ты же у пруда будешь?

— У пруда. Оттуда до калитки три минуты. Я проверю.

— Он проверит, — сказала Ира потолку. — Он проверит, сколько секунд.

Лагутину место понравилось. «Значит дача. Среда в шесть. Приезжай раньше и чтоб без мужа и без фокусов. Телефон отдашь, знаю я вас, всё записываете». И через минуту: «В юбке приходи».

— В юбке, — сказал Сергей.

— Это он чтобы задирать. Не смотри так, я его насквозь вижу. Он думает, что он хитрый. А он не хитрый, он экономный, ему пуговицы лень расстёгивать.

— И резинка, — сказал Сергей. — Что бы он там ни говорил.

— Ну Серёж. Я что, первый раз? Пачку в карман положу. В юбке есть карман, я специально такую возьму, серую, у которой карман.

Про телефон думали дольше. Без телефона она не сможет написать. Но если спорить, Лагутин заподозрит, и никакой среды не будет, а фотография поедет к дяде Коле. Сергей сидел на подоконнике и считал вслух, а Ира ходила по комнате и перебивала. Договорились так: если она не напишет до десяти вечера, он едет сам. Стучит в калитку и говорит, что бабушка послала выключить холодильник.

— До десяти, — сказала она. — Четыре часа. Это много или мало? Это много. Нет, это мало. А если он...

— В десять я стучу в калитку.

— Ладно. Ладно, в десять. Ты только не опоздай, как Стёпа.

Вечером, когда торговаться было уже не о чем, Сергей сел на подоконник с ногами и сказал то, о чём думал с той ночи:

— Я могу камеру поставить. Одну, маленькую. Я людям каждую неделю ставлю. Буду видеть, если что.

Ира остановилась посреди комнаты.

— Нет.

— Почему?

— Ну потому что. Ну потому что я буду про неё помнить. Я буду всё время думать, где она висит, и смотреть туда, а он заметит. Он подозрительный. Он у нас на кухне под раковину заглядывал, проверял, не течёт ли, хотя ничего не текло. — Она подошла и встала между его коленей. — И я собьюсь. Я буду не с ним, а с тобой, через эту дырочку. Он сразу поймёт, что я не здесь.

Она взялась за его колени, и пальцы у неё были холодные.

— Без камер, — сказал он.

— Обещаешь?

— Без камер.

— Хорошо. — Она выдохнула. — А теперь покажи, как он это будет делать.

— Что?

— Ну Лагутин. Ты же с ним дольше говорил, когда ключи отдавали. Покажи.

Сергей слез с подоконника. Встал, как стоял Лагутин в прихожей, расставив ноги, сунув руки в карманы, и сказал, не повышая голоса:

— Значит так, Ирина.

Ира фыркнула в кулак.

— Значит так, — повторил он и шагнул к ней. — Допрыгалась.

— Серёж, он не так, он ниже, ты присядь, он вот тут тебе будет, — она показала себе на подбородок, — и он не шагает, он...

Он собрал её волосы в кулак и сжал. Не сильно, но так, что голова у неё запрокинулась, и она замолчала, не договорив. Глядела на него, запрокинув голову, приоткрыв рот. Он надавил ей на плечо, и она села на край кровати.

— Юбку подними, — сказал он своим голосом, но медленно, не своими словами. — Велено же в юбке.

Юбки на ней не было, были домашние шорты. Она стянула их сама, вместе с трусиками, и осталась сидеть. Колени она развела сама. Половые губы у неё припухли и блестели, это было видно даже в свете из коридора.

— Это что такое? — спросил он. — Муж дома ждёт, а она течёт?

— Это не я, — сказала Ира. — Это... Нет, это я. Владимир Петрович, это я, но вы не так поняли, я сейчас всё объясню...

— Помолчи.

Она прыснула и замолчала. Он достал член и поднёс к её лицу. Она потянулась губами сама и пустила его сразу в горло. Он прижал её голову к себе ладонями у висков и не пускал назад, пока она не закашлялась. Отпустил. Ира утёрла губы о плечо и подняла на него глаза. Смотрела долго, не узнавая.

Он перевернул её на живот, подтянул к краю, чтобы колени встали на пол, и вошёл сзади, одним толчком. Она вскрикнула. Он ебал её коротко и резко, одной рукой на пояснице, и говорил то, что сочинял на ходу: что такие сами просят, что муж работает, а она по кафе, что сейчас её научат. Ира сначала беззвучно смеялась в покрывало, у неё тряслись плечи. Потом перестали. Её рука ушла под живот, к клитору, и он чувствовал её пальцы на каждом ходе.

Он не собирался шлёпать её. Ладонь опустилась на ягодицу сама, раз и ещё раз, сильнее, и кожа под ней сразу порозовела. Ира дёрнулась и замерла.

— Шалава, — сказал он.

Ира закричала в голос и кончила, выгнувшись и сжав его внутри так, что он еле удержался. Потом не удержался, навалился на неё и кончил, уткнувшись ей в шею.

Лежали долго. Ира первой заговорила, прямо в покрывало:

— Ты чего такой был?

— Какой?

— Такой. Ты так никогда. Нет, мне понравилось, я не про то, я просто говорю, что никогда. Ты меня даже за волосы никогда. Ты со мной в постели тише воды. Я иногда нарочно вскрикну, а ты сразу замираешь и спрашиваешь, не больно ли.

Он не ответил. Она подождала и, не дождавшись, сказала уже про другое: что у бабушки на даче холодильник надо выключить, а то он гудит, и что на выходные, кажется, обещали дождь.

Накануне, с утра, он грузил в багажник сумку. Ира вышла на балкон в его футболке, с кружкой, и смотрела на парковку. Бельё, пакет с едой, дрель в чемоданчике, полотенца.

— Дрель-то зачем? — крикнула она. — Постель стелить?

— Полку повешу. Бабушка ещё летом просила.

— Серёж. Без камер.

— Без камер, — сказал он, не поднимая головы, и закрыл багажник.

Глава 3. Скворечник

Начал Сергей с дедова муляжа.

Белая пластиковая коробка с козырьком висела в углу веранды под потолком. Дед купил её на рынке лет пять назад, от воров, за триста рублей. Внутри не было ничего, кроме двух батареек и красного диода, который когда-то мигал. Батарейки сели давно. Он встал на табурет, открутил крышку и поставил свежие. Диод замигал. Подозрительный человек ищет, пока не найдёт. Пусть найдёт вот это.

Потом он обошёл дом. Одна комната и застеклённая веранда. В комнате слева, вдоль стены, диван-книжка под клетчатым пледом. Справа буфет, у буфета дедово кресло с продавленным сиденьем. В дальнем конце, под окном, стол под клеёнкой, два стула и табурет. Над столом лампа в тканевом абажуре. Над дверью ходики с гирькой на цепочке, бабушка заводила их каждое утро. Теперь они стояли. У двери умывальник и гвозди для одежды. Бабушкины фотографии он снял со стены и убрал в ящик буфета. Постелил на диван чистое, плед положил сверху. Халат с гвоздя тоже убрал, дедова телогрейка осталась висеть.

На буфете стоял приёмник «Океан», чёрный, с серебряной решёткой. Он не работал, сколько Сергей знал эту семью, но его не выбрасывали: дед им гордился. Он снял заднюю крышку, вынул пыльную плату и посадил внутрь маленькую камеру, объективом в дырку решётки. Провод пустил за буфет, к розетке, где «Океан» и так всегда торчал вилкой, для вида. В нижнее отделение, под стопку скатертей, лёг мобильный роутер с сим-картой. На экране телефона открылась картинка: диван, плед, дверь, умывальник. Немного сверху, немного сбоку. Чётко.

Он сел в дедово кресло и смотрел на эту картинку, а в углу экрана торчала его собственная макушка.

Он знал, что делает. Он обещал «без камер», два раза. Себе он объяснял так: если Лагутин окажется не тем, кто считает счётчик, если сорвётся, распустит руки не туда, будет запись. Принуждение женщины к сексу угрозой рассказать мужу. Это не шалость, это статья. С такой записью Владимир Петрович поедет не в Анапу.

Объяснение было хорошее. Оно годилось для любого, кто спросит. А спросить было некому, и Сергей сидел в кресле и смотрел на диван в экране, на клетчатый плед, и представлял на нём не Лагутина. Никого конкретного. Просто чужие руки у неё на коленях.

Он встал и пошёл за лестницей.

Телефон зазвонил, когда он уже стоял на лестнице у сосны.

— Ну что там? — спросила Ира. — Сыро? Там всегда сыро в сентябре, у бабушки вечно грибы в сарае растут, прямо из стены. Ты где вообще, ты так дышишь.

— На лестнице. Полку вешаю.

— На лестнице полку?

— Высоко.

— А фотографии?

— В ящике. Лицом вниз.

— Правильно, бабушка бы не одобрила, — сказала Ира. Она при дедушкином портрете даже переодеваться не могла, к стенке его поворачивала, честное слово, мама рассказывала. Ой. Знаешь, а я сейчас подумала: вдруг он и там всё обыщет? Лагутин. Полезет в буфет, а там скатерти, а под скатертями...

Сергей перестал крутить шуруп.

—. ..а под скатертями бабушкины трусы, — сказала Ира. — Она там всё хранит, я знаю, она в шкафу моль боится. Серёж, он найдёт бабушкины трусы, и у него всё опадёт. Это будет конец.

— Я убрал, — сказал Сергей.

— Трусы?

— Всё убрал. И дедов муляж оживил, на веранде. Батарейки поставил, мигает.

— Зачем?

— Лагутин подозрительный. Пусть найдёт, что искать, и успокоится.

В трубке стало тихо. Он слышал, как она дышит, и как у неё на кухне капает кран.

— Серёж. А это считается камерой?

— Это считается коробкой за триста рублей.

— Ладно. Коробку разрешаю. Коробка — это не камера. Это... это как пугало. Ты повесил пугало.

Лес начинался сразу за участком. От задней калитки тропа шла между соснами, и шагов через двадцать стояли три сосны кружком, а между ними скамейка, доска на двух пнях, дед сколотил. На одной из трёх, прямо над доской, метрах в четырёх висел дедов скворечник, серый от дождей. Лагутин подозрительный, в доме может упереться, и тогда пойдут в лес. Ира сама сказала ещё дома: «Если что, поведу к трём соснам, там с тропы не видно, и до дома близко, и скамейка есть, хотя на скамейку он, наверное, не сядет, он брезгливый, он у нас на табуретку газету стелил...» — и дальше про газету.

Он снял скворечник. Внутри была старая солома и скорлупа. Туда встала вторая камера, уличная, на аккумуляторе, со своей сим-картой. Полоску солнечной панели он прикрутил к покатой крыше. Снизу её было не разглядеть. Он повесил скворечник обратно, чуть наклонив к скамейке. На экране телефона появилась скамейка сверху, вокруг три сосны, дальше тропа. Звук оттуда шёл один: ветер шипел в микрофоне, как в пустой бутылке.

Домой он приехал в девять. Ира сидела на кухне, подобрав ноги на табуретку, и сняла у него с плеча сосновую иголку.

— Хвоя у тебя, — сказала она.

— Лес же.

— Я знаю, что лес. Я просто говорю, что хвоя. — Она покрутила иголку в пальцах. — Слушай, а если он меня в лес поведёт, а там муравьи? Я про муравьёв вообще не подумала. Я в юбке. Серёж, там же муравейник у третьей сосны, огромный, бабушка его кипятком поливала, а он всё равно...

Она бросила иголку в раковину и стала рассказывать про муравейник, а потом про то, что бабушка от любого укуса мажет зубной пастой, а потом про пасту, которую надо купить, и до сосен уже не вернулась.

Назавтра в пять Сергей поставил машину на берегу пруда, у въезда в СНТ, там, где грунтовка огибает воду. Рядом, у самой воды, стояли две удочки на рогатинах, без хозяина. До калитки было три минуты. Он проверил: три минуты десять секунд. На пассажирском сиденье лежали телефон и пауэрбанк, на коленях планшет. Экран разделён на два окна. Верхнее — комната. Нижнее — лес.

В семнадцать двадцать пять в верхнем окне открылась дверь, и вошла Ира. В серой юбке до колена, в свитере, в тёмных колготках. Сумку поставила на стул. Посмотрела на стену, где раньше висели фотографии, и провела пальцем по светлому прямоугольнику на обоях. Сказала что-то в пустую комнату. Микрофон взял это глухо: «...ну и ладно, бабуль. Не смотри». Потом встала на цыпочки, подтянула гирьку у ходиков над дверью и подвела стрелки по телефону.

Потом она села на диван, положила руки на колени и сразу убрала их, а куда деть, не нашла.

Ему захотелось ей написать. Он не написал.

В шесть Лагутина не было. В пять минут седьмого Ира забралась на диван с ногами и достала телефон, и Сергей видел сверху её макушку и голубой свет на лице. Потом звякнул телефон у него на пассажирском сиденье.

«Опаздывает. Может, передумал? Тут ходики так тикают, я с ума сойду. Сижу с бабушкой разговариваю».

Он написал «Я тут» и больше ничего. Она прочитала, положила телефон экраном на колено и стала смотреть на дверь.

В восемнадцать двадцать шесть мимо пруда проползла серая легковушка, и Сергей узнал за рулём лагутинский зачёс. Через минуту Ира подняла голову и прислушалась, а потом телефон звякнул снова: «Едет». Он это знал уже минуту. В восемнадцать тридцать машина встала у калитки. Он слышал это через «Океан», глухо, как из соседней квартиры. Потом голос на веранде, скрипучий, узнаваемый даже так:

— Это что у тебя?

— Это дедушка повесил, — ответила Ира очень быстро. — От воров. Это муляж, там ничего нет, она даже не... ну, там лампочка, но это для вида, дедушка на рынке купил, за триста рублей, он вообще всё на рынке покупал, у него даже...

— Помолчи. Муляж. Все так говорят.

Загремел табурет. В верхнем окне видна была только дверь и в ней светлый прямоугольник веранды. Щёлкнула крышка, что-то упало и покатилось.

— Пустая, — сказал Лагутин другим голосом и засмеялся. — Батарейки одни. Ну, дачники. Лохи вы, дачники, честное слово.

Он вошёл в комнату, Ира следом. Он был такой, каким Сергей его помнил: невысокий, плотный, в куртке, застёгнутой до горла, с блестящей залысиной под зачёсом. Он оглядел комнату, заглянул под стол, открыл верхние дверцы буфета, посмотрел на сервиз и закрыл. Нижние не открыл. Она ходила за ним по пятам. Прошёл мимо «Океана» и постучал по нему костяшкой.

— Работает?

— Нет, он давно, он ещё до меня, дедушка его...

— Выбросить надо. Хлам копите. Руки подними.

— Зачем?

— Затем. Проверю, не пишешь ли.

Ира подняла руки. Он встал перед ней, спиной к «Океану», и Сергей видел его затылок, куртку и по бокам её поднятые руки. Лагутин провёл руками ей по бокам. По рёбрам. Задрал свитер до подмышек, посмотрел, опустил. Сунул руку под свитер спереди и долго не вынимал, двигая пальцами.

— Микрофоны знаешь куда прячут? — сказал он. — Сюда прячут. Под лифчик.

— Там ничего нет, Владимир Петрович, честное слово, там только...

— Сам разберусь, что там только.

Он вынул руку и повёл вниз. Поднятые локти у Иры напряглись. Лагутин задрал ей юбку спереди и полез между ног, прямо через колготки, и оставил там руку, прижав.

— И тут прячут. Такие, как ты.

Чехол планшета скрипнул у Сергея в пальцах. Ира стояла с поднятыми руками и смотрела поверх лагутинской головы, на светлый прямоугольник от бабушкиной фотографии. И молчала. Это было видно даже на планшете: рот у неё закрыт.

— Телефон давай, — сказал Лагутин и убрал руку.

Она достала телефон из кармана юбки. Он выключил его при ней, долго давя на кнопку, и сунул себе в куртку. Вышел. За забором хлопнула дверца машины, и Лагутин вернулся.

Он посмотрел на часы. Восемнадцать тридцать семь. До десяти почти три с половиной часа, и за эти часы ей нечем ему написать.

— В доме не буду, — сказал Лагутин, оглядывая стены. — Мало ли что у вас тут понатыкано. Где у тебя лес?

— Лес? Там, за калиткой, но там сыро, там...

— Вот там и будем. Таких в лесу и учат.

Верхнее окно опустело. Сергей перевёл глаза вниз. Три сосны, скамейка, тропа, всё сверху, немного выцветшее в предзакатном свете. Батарея камеры — семьдесят три процента.

Из-за края кадра вышла Ира и остановилась у скамейки. За ней Лагутин. Он сел на доску, расставив колени, и Сергей увидел сверху его залысину, розовую, с зачёсом, который ветер уже приподнял.

Лагутин что-то сказал и ткнул пальцем себе под ноги. Слов было не разобрать. Ира постояла и опустилась на колени.

Глава 4. Три сосны

Мох под коленями оказался мокрым, и Ира тут же сказала об этом вслух.

— Ой, мокро. Владимир Петрович, тут мокро, я колготки...

— Ничего. Постоишь.

Колготки промокли сразу, насквозь, и холод пошёл вверх по ногам. Лагутин сидел на скамейке, расставив колени, и долго, не торопясь, расстёгивал ремень. Пахло хвоей и его одеколоном, сладким, таким торгуют в переходах в коробках с золотой каймой.

— Муж у тебя хороший, — сказал он. — Работящий. Я помню, он мне смеситель тогда поменял и денег не взял. А ты что?

— Я? Я ничего. То есть как ничего, я понимаю, как это выглядит, но вы же не знаете, как у нас с Серёжей, у нас с Серёжей вообще...

Она услышала, куда едет, и затормозила так резко, что прикусила язык.

—. ..вообще всё хорошо, — сказала она. — Просто я дура.

— Вот, — сказал Лагутин с удовольствием. — Вот. Сама сказала.

Где-то за соснами была калитка, за калиткой дом, за домом дорога, пруд и Сергей в машине. Двадцать шагов до калитки, три минуты до пруда. Она могла встать прямо сейчас и пойти. Она посмотрела на тропу, на тёмные сосны. Никто на свете, кроме этого человека на скамейке, не знал, где она сейчас стоит на коленях. Даже Сергей знал только, что где-то на даче. Во рту стало сухо, и она осталась.

Лагутин спустил брюки до колен, вместе с трусами. Член у него был обычный. Ира почему-то ждала чего-то другого, огромного или смешного, а он был обычный, чуть кривой влево, с тёмной головкой, и уже стоял. Смешной можно было бы потом рассказать Сергее. А этот был просто лагутинский, того самого Лагутина, который считал вслух счётчик.

— Чего смотришь? Рот открой.

Она открыла. Он взял её голову обеими руками, за скулы, и потянул к себе. Головка упёрлась ей в губы, горячая, и от неё пахло тем же одеколоном. Надушился, подумала Ира. Туда. Перед выходом, среди коробок, нашёл свою коробку с золотой каймой и надушился туда. Ей стало так смешно, что она поскорее сомкнула губы на головке, чтобы не засмеяться в голос.

Он не толкал глубоко. Двигал её головой коротко и часто, встряхивал, и говорил не переставая:

— Вот так. Вот так тебе. Муж на работе, а она по кафе. С мужиками в окне сидит, людям на смех. Совести у вас нет совсем, у молодых.

Язык под уздечку, губы плотнее, как Сергей любит. Лагутин крякнул и на секунду замолчал, и Ира почувствовала что-то вроде гордости: заткнула. Но он тут же продолжил:

— Семья — это что? Это ячейка. Я тебе как человек говорю. Я свою двадцать лет терпел, двадцать лет, ты понимаешь?

Смех пошёл у неё носом, вокруг члена. Она замычала, чтобы его спрятать. Лагутин понял мычание по-своему, прижал её голову и загнал до горла. У неё выступили слёзы, сами, от давления, и она упёрлась ему руками в колени, и только тогда он отпустил. Она отдышалась, глядя на его член, мокрый и блестящий от её слюны.

— Вставай, — сказал он. — Вон к сосне. Юбку задери.

Она встала. Ноги затекли, колени были ледяные. Она подошла к ближней сосне и упёрлась в неё руками. Кора сверху была тёплая от солнца, ниже холодная. Сзади он задрал ей юбку на поясницу и засопел.

— Колготки, — сказал он брезгливо. — Кто в колготках к мужику ходит.

Он взял их в пальцы на промежности, потянул и рванул. Ткань треснула, и в тишине это было слышно, наверное, до калитки. Холодный воздух лёг ей между ног, на трусики, потом он сдвинул и трусики, и воздух лёг прямо туда. Ира зажмурилась. Там было мокро, и когда это случилось, она не знала. Может, на веранде, когда его рука лежала у неё между ног через колготки, а она смотрела на бабушкин светлый прямоугольник. Может, когда он сказал «Вот. Сама сказала».

Он провёл пальцами по её половым губам, снизу вверх, и посмотрел на пальцы.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Я так и знал.

Она не ответила. Ей нечего было ответить — с ней такого почти не бывало, и она стояла и слушала собственное молчание.

Сзади зашуршала фольга.

— Резинку надену, — сказал он, будто она спорила. — От тебя ещё подцепишь. Сегодня один, завтра другой, а мне на новом месте по врачам ходить некогда.

В кармане юбки у неё лежала своя пачка. Она про неё не сказала. Он долго возился, ругался себе под нос, что не та сторона, а она ждала, упираясь лбом в кору, и вдруг начала говорить. Сама не поняла, как это вышло.

— Владимир Петрович, тут муравей. Это я не вам, это я так. Он ползёт прямо по... а, нет, уполз. А у бабушки тут муравейник был, огромный, она его кипятком, а он всё равно, они же...

— Ты замолчишь когда-нибудь?

— Я молчу. Всё, молчу. Только одно, вы не подумайте, я не потому говорю, что...

Он вошёл на полуслове. Без предупреждения, весь сразу, и она ахнула в сосну и всё-таки договорила: «...что боюсь». Он начал двигаться, коротко, рывками, дёргая её на себя за юбку, собранную на пояснице. Член у Лагутина был не больше, чем у Сергея, и дело было не в нём. Дело было в том, как он дышал ей в спину, хрипло, с присвистом, и в том, что каждый толчок он сопровождал словом. Про мужа. Про совесть. Про то, что его бывшая тоже вот так, по кафе, а он узнал, а она потом плакала.

И Ира говорила тоже. Не могла не говорить. Что кора колется, что ей жалко колготки, они новые, что в тени холодно и зря она не взяла куртку. Слова лезли сами, по одному на каждый его толчок, он их из неё выбивал.

— Да что ж ты за баба, — сказал Лагутин.

Он перестал двигаться. Нагнулся, сунул руку ей между ног, к трусикам, которые так и висели сдвинутыми, и рванул. Тонкая перемычка на боку врезалась в кожу и лопнула. Он рванул ещё раз — лопнула и с другого бока; резинка на обоих бёдрах, прежде чем порваться, резанула и ожгла. Он вытащил трусики через дыру в колготках, скомкал и запихнул ей в рот.

— Вот. Теперь говори.

Ира замычала. Ткань была мокрая, её же, и пахла ею. Она хотела выплюнуть и не выплюнула. Стояла с собственными трусиками во рту, упираясь в сосну, и он снова начал двигаться, и теперь каждый толчок выходил из неё не словом, а звуком. Глухим, носом.

Она никогда в жизни так долго не молчала, если не спала. Один раз только, во сне, в том коридоре с окошками. Там тоже хотела сказать и не могла. И в этом молчании внутри у неё что-то стало собираться, медленно, туго, снизу. Она опустила руку между собой и сосной, к клитору.

Лагутин увидел. Шлёпнул её по пальцам, коротко и сухо.

— Это ещё что? Шалавам не положено. Наказание, а не удовольствие.

Она убрала руку. От шлепка, от обиды, внутри сжалось ещё сильнее, и она сама подалась к нему задом, глубже. Почти. Ещё чуть-чуть. Она зажмурилась и мычала в мокрую ткань.

Он кончил в эту секунду. Вдавился в неё, захрипел и затрясся, и она чувствовала, как он дёргается внутри, раз, другой, третий. Потом вышел, сразу, одним движением. А она так и осталась стоять: у сосны, с задранной юбкой, с дырой в колготках, с трусиками во рту.

Сзади чертыхались, стягивая презерватив.

— Повернись.

Она повернулась. Он выдернул у неё изо рта трусики, мокрые, скомканные, и сунул ей в руку.

— Твоё. И это тоже. — Он протянул ей презерватив, тяжёлый на конце от спермы. — Не в лесу же бросать. В карман положи, дома выбросишь.

Ира положила в карман юбки и то и другое, туда, где лежала её собственная пачка. Резинка была тёплая. Пальцы она вытерла о бедро.

Она всё ещё не сказала ни слова. Рот был свободен, а слов не было.

Лагутин застегнул брюки, поправил зачёс и достал из кармана свой телефон. Отошёл на два шага, набрал номер.

— Шурик. Ты где сейчас?.. А, уже на выезде из города? Так это ж рядом совсем. Ты не один, с Лёнькой? Вот и хорошо. Коробки завтра догрузите, не горит. Давай сейчас ко мне на дачу, я точку скину. Тут у меня воспитательная работа. Помощь нужна. Сам увидишь.

Он отключился и посмотрел на неё.

— Владимир Петрович, — сказала Ира. Голос вышел чужой, сиплый. — Мы так не договаривались.

— А мы с тобой никак не договаривались. Это наказание, а не договор. — Он спрятал телефон. — Минут пятнадцать им ехать, рядом оказались. А мы с тобой ещё не закончили. Идём в дом.

И он взялся за пряжку и стал вытягивать ремень из брюк.

Глава 5. Девять

Сверху Сергей видел немного. Залысину Лагутина, зачёс, который трепал ветер. Иру со спины: русые волосы, серый свитер, серая юбка. Её голову у него между колен и его руки по обе стороны. Потом она встала к сосне, ветка закрыла полкадра, и дальше Сергей видел только её ноги, юбку, задранную на поясницу, и лагутинские брюки, спущенные до колен. Брюки дёргались. Звука не было, только ветер шипел в микрофоне.

Её лица он не видел ни разу. Он видел, как Лагутин нагнулся к ней, что-то сделал руками у её бёдер, и как потом, уже после, взял что-то у её лица и сунул ей в руку, и ещё что-то следом, и она убрала это в карман. Что именно, разобрать было нельзя.

Потом Лагутин выпрямился, подтянул брюки, потянул из них ремень и сложил вдвое. Потом они ушли из кадра: он впереди, она следом.

Верхнее окно ожило. Ира вошла первой, в рваных колготках, с задранной на одном боку юбкой, которую она так и не поправила. За ней Лагутин — брюки застёгнуты, а ремень, сложенный вдвое, он нёс в руке. Телефон держал у плеча и на ходу говорил в него.

Он остановился посреди комнаты, глянул на ремень в руке — Сергей видел, как он на секунду задержал на нём взгляд, будто прикидывал: сейчас или погодить. Погодил. Но убирать не стал.

— На колени, — сказал он Ире. — Мы ж не закончили.

Она опустилась. А он накинул ей ремень на шею — не застёгивая на пряжку, просто обернул раз и собрал оба конца в кулак, как поводок.

— Расстегни. Достань. И в рот, — сказал он ей и, не меняя тона, в трубку: — Да не ты, Шурик. Это я не тебе.

Ира расстегнула ему брюки, достала член — ещё вялый, мокрый, — и он, мягкий, уместился весь, до самых волос. Руками он её не трогал, только ремнём: подтягивал петлю к себе — и она подавалась лицом вперёд, вбирала глубже, — потом отпускал на длину и подтягивал снова, в своём темпе; а свободной рукой прижимал телефон к уху и спокойно, деловито объяснял кому-то, куда сворачивать.

Петля на горле не давила — лежала свободно.

Сергей смотрел на экран, на жену с ремнём на шее. На секунду кольнуло: ремень-то он снял ещё в лесу, загодя, — не для шеи же снимал. Но мысль только мелькнула, он не успел её поймать и не поверил ей. Пока он видел одно — этим ремнём его жену держат, как поводком, пока она сосёт, и человек, который до этого додумался, даже не отнял ради такого телефон от уха — от пожилого хмыря с зачёсом Сергей такой выдумки не ждал. Его затошнило, и тошнота ничего не отменила: внизу, где ныло с самого леса, заныло злее. Отвести глаза он мог в любую секунду. Не отвёл.

Лагутин договорил, опустил телефон в карман. Снял ремень с её шеи и перебросил через плечо.

— Посиди пока. Встречу их. — И вышел, толкнув дверь на веранду, а там и во двор.

Ира осталась одна. Постояла. Села на диван, тут же встала. Подошла к умывальнику у двери, нагнулась, плеснула в лицо. Выпрямилась и долго стояла спиной к комнате, к камере, опустив руки. Сергей ни разу не видел, чтобы она так долго стояла без дела.

Со двора доносился лагутинский голос:

— Шурик, да не гони ты. После второго столба налево, я ж тебе русским языком. Вон я стою у калитки, рукой машу, видишь?

Сергей сидел в машине у пруда, в трёх минутах от калитки, с ключом в зажигании, и смотрел, как его жена стоит одна в бабушкиной комнате и молчит. Он сам отвёз её сюда. Сам повесил камеру. Сам сказал «без камер» — два раза. Мотор он не завёл. Уговор был до десяти. Влетит он сейчас в калитку — и всё зря: и лес, и сосна, а фотография поедет к дяде Коле. Он сказал себе это два раза. Как «без камер».

В девятнадцать тридцать мимо пруда проползла белая «Газель» с тентом, с краснодарскими номерами. Переваливалась на ямах, светила фарами. Уже смеркалось. В кабине двое.

Через пять минут в верхнем окне открылась дверь, и в комнату вошли трое.

Первым Лагутин, уже без куртки, в клетчатой рубашке, застёгнутой под горло. За ним толстый лысый мужик лет пятидесяти, в жилетке с карманами, растерянный, будто не понимал, куда попал и зачем. Последним высокий парень в тёмной рабочей куртке. Он остановился у порога и обвёл глазами комнату, всю сразу, спокойно и быстро, будто прикидывал что-то про себя.

— Вот, — сказал Лагутин и показал на Иру. — Замужняя. Муж работящий, руки золотые. А она по кафе с мужиками. Воспитываем.

Толстый посмотрел на Иру. Она стояла посреди комнаты в свитере и юбке, в рваных колготках, и смотрела в пол.

— Вов, — сказал толстый. — Ты извини, конечно. А это не статья?

— Какая статья.

— Ну такая. Вов, у меня Галя. Если что, Галя меня... Она сама-то как?

— Скажи ему, — сказал Лагутин Ире.

Она подняла глаза. Посмотрела на толстого, на Лагутина, на дверь. Сергей видел, как у неё двигаются губы: подбирает, с чего начать, и не может начать ни с чего.

— Сама, — сказала она.

Толстый, отдуваясь, сел на подлокотник.

— Ну раз сама. Шурик. Александр. — И, не зная, что ещё сказать, добавил: — Очень приятно.

— Раздевайся, — сказал Лагутин. — Пусть люди посмотрят, кого воспитывают.

Она сняла свитер. Под ним был тонкий чёрный лифчик, который Сергей знал. Она расстегнула его сзади, одной рукой, как дома, и бросила на стул. Грудь у неё была больше, чем казалась в свитере, налитая, и даже через решётку приёмника было видно, как часто она дышит. Юбку она расстегнула сбоку, и юбка упала. Под юбкой были колготки, рваные, с дырой на самом месте — та самая дыра от сосны, — и под ними ничего, ни трусов, ничего.

— Нет, вы гляньте, — сказал Лагутин, не ей, а мужикам, и кивнул на неё. — Полдня так проходила. Дыра на передке, а трусы где-то посеяла. Вот так шалавы и ходят — трусы теряют, сами просят, чтоб их выебли. — И ей, в сторону: — Снимай и это. Догола.

Ира зацепила колготки большими пальцами, спустила по ногам, переступила и выпрямилась.

— Руки подними, — сказал Лагутин. — Вверх. Выше тяни. И на носки встань, чтоб тянулась вся.

Ира подняла руки над головой, вытянулась, встала на носки, как он велел. Фигура подобралась и натянулась: живот ушёл, стал плоским, грудь поднялась и подалась вперёд, ягодицы сжались, встали выше и твёрже. Сергей видел это на экране — голую жену во весь рост, на носках, лицом к буфету, к «Океану», спиной к трём чужим мужикам. И тут он разглядел, чего не видел до сих пор: на обоих бёдрах, по бокам, где сидит резинка трусов, вспухли две красные полосы, свежие. Трусов на ней не было, а полосы были. Он понял, что это Лагутин — там, у сосны, сорвал их с неё, рванул так, что резинка врезалась и оставила след. Из-за угла камеры этого было не разобрать. Теперь он видел. Руки она держала сама. Их никто не держал. Он ещё не понял, что её сейчас будут пороть. Но что-то в нём уже подтянулось, туго, внутри.

Лагутин отступил на шаг, оглядел её сзади — вытянутую, на носках, с поднятыми руками — и бросил мужикам, с удовольствием:

— Видел в одном кино, как вот таких блядей учить надо. Прямо так и ставят: на цыпочки, руки вверх, и привязывают, чтоб тянулась вся. И учат. Я запомнил. Ну, привязать у нас нечем — сама подержит.

Лагутин снял с плеча ремень — тот самый, что недавно лежал у неё на шее, — и сложил вдвое, пряжкой в кулак.

— Считать будешь вслух. До десяти. Собьёшься — сначала.

— До десяти я досчитаю, — сказала Ира быстро, слишком весело. — Наверное. Я вообще-то сбиваюсь, я когда в магазине сдачу... — Она косилась на дверь. Дверь была в двух шагах. Лёня, войдя, притворил её, но задвижка торчала поперёк, не в петле, это было видно даже на планшете. За дверью веранда, за верандой калитка, за калиткой три минуты до пруда. Никто не держал её рук, и дверь была в двух шагах, а она стояла на носках, косилась на дверь и к двери не шла.

Ремень лёг через обе ягодицы, со звуком, который микрофон взял чисто, как хлопок двери. Ира качнулась на носках и хихикнула.

— Раз! Ой. Это раз был или пробный?

— Сначала.

— Да вы что, я же сказала «раз»!

У пруда Сергей выдохнул. Смеётся. Болтает — значит, держится, как всегда, языком. Он отпустил ключ.

Второй лёг ниже. Третий пришёлся выше, чем он целил, по голой спине, по пояснице, и Ира ахнула уже не смешно.

— Два... три. По спине-то за что, Владимир Петрович, мы же не договаривались по... ай. Четыре.

Шурик сидел на подлокотнике дивана и смотрел в пол. Его позвали двигать коробки, а привезли сюда, и он сидел, большой, в жилетке, и не знал, куда девать руки. Лёня стоял у двери, не раздеваясь, и смотрел на Иру ровно и спокойно.

На шестом она не сказала «пять». Открыла рот — не вышло. Смеха не было давно. Она стояла на носках, руки вверх, прядь налипла на мокрую щёку, и по спине и ягодицам шли полосы, нижняя уже набрякла.

Сергей повернул ключ. Загорелась приборная панель, под капотом щёлкнуло — и он вернул ключ назад, пока мотор не схватил. До десяти было больше двух часов. Это он себе тоже сказал.

— Считай, — сказал Лагутин. — Не считаешь — сначала.

— Пять, — выговорила она куда-то в сторону двери. — Пять, Владимир Петрович. Шесть.

Сергей смотрел в экран, рука на ключе зажигания. Он вспомнил синяк. Два с лишним года назад — тогда ещё ничего этого не было: ни камеры, ни дачи, ни этих её встреч с рассказами, которые он сам когда-то затеял. Тогда они просто жили. И всё равно у неё на бедре, с внутренней стороны, повыше колена, были четыре тёмных пятна в ряд и пятое, покрупнее, снаружи. Изнутри бедра ручкой шкафа не заедешь, как ни повернись. А она проговорила о нём весь вечер — о ручку шкафа в магазине, представляешь, какая я корова, о ручку, там железная, торчит. Про то, где он, не сказала ни слова, будто синяк был где-то снаружи, на виду. Он кивал. Он уже тогда знал, что о ручку так не стукнешься, и всё равно кивал. Ночью, когда она спала, он нашёл этот синяк в темноте и приложил к нему пальцы. Легли точно. Не его пальцы, шире, но легли. Он не спросил тогда, и ни разу себе не сказал, почему не спросил. Значит, было что-то раньше, ещё до её рассказов, до встреч, и началось без него. Теперь он смотрел на свежие полосы у неё на ягодицах и на спине, при нём, вот сейчас, и руки с ключа не снимал.

— Семь, — сказал он в пустой машине. Раньше неё.

Восьмой лёг наискось, от поясницы вниз. Ира вздрогнула всей спиной, но с места не сошла.

Девятого она ждала сзади, напряглась спиной — и дёрнулась вперёд, инстинктивно, крутнулась на носках от свистнувшего ремня. И ремень лёг не по спине, а спереди, прямо по груди, наискось.

Звук вышел короткий, тупой. Ира согнулась, опустила наконец руки, прижала их к груди и впервые за весь вечер не сказала ни слова. Между пальцами проступала полоса — косая, через всю грудь, сперва белая, вдавленная, потом набрякла красным.

— Вов. — Шурик поднялся с подлокотника. — Вов, хватит. По сиськам-то зачем. У меня Галя... Хватит, я сказал.

Лагутин опустил ремень. Постоял, подышал через нос.

— Сама дёрнулась, — сказал он с досадой. — Я по заду целил. Чего дёргаться-то.

Он намотал ремень на кулак и бросил его на стул.

Лагутин наклонился, поднял с пола её юбку и полез в карман. Вынул сначала трусики, скомканные, подержал на весу, хмыкнул и бросил на стул. Потом резинку, использованную, слипшуюся, и поднял её к свету.

— Это моя, — сказал он. — Ты смотри, сберегла. — Бросил её в ведро у умывальника. Вынул пачку. — А это твои? Запасливая. — Он кинул пачку Шурику. — В резинках все. Подцепите — Гале сам объяснять будешь.

— Вов, ну при чём тут Галя.

— При том.

Высокий парень всё это время не двигался. Потом нагнулся, поднял её свитер с пола, лифчик со стула, юбку, которую бросил Лагутин, и сложил всё на стул ровной стопкой, свитер вниз, юбку сверху. Поставил её туфли у ножки стула, парой. Выпрямился. И посмотрел на буфет.

Сергей замер. Парень смотрел на «Океан». Прямо в решётку, секунды две. Потом отвёл глаза и стал расстёгивать куртку.

— Лёнька у нас аккуратист, — сказал Лагутин из кресла. Он уже сидел в дедовом кресле у буфета, под самым приёмником, и Сергей видел теперь в углу кадра его макушку. — Лёнь, ты не на погрузке.

— Привычка, — сказал Лёня.

Шурик сел на диван, расстегнул ширинку и достал член. Посидел так. Потом спохватился, разорвал пачку, бросил её на подлокотник, вынул резинку и стал её надевать, хотя член у него только начал подниматься.

— Ты чего? — спросил Лагутин.

— Ну ты ж сам сказал. Все.

— В рот-то зачем?

— А мало ли, — сказал Шурик и покраснел.

Ира опустилась к его коленям, на плед, сползший на пол. Обхватила губами его член, в резинке, с придушенным звуком, похожим на смешок, и сразу перестала смеяться. Шурик закрыл глаза и откинулся.

— Господи, — сказал он. — Господи, Вов.

Лёня так и стоял у двери. Лагутин смотрел из кресла.

Шурика хватило ненадолго. Он задышал часто, с присвистом, и вцепился пальцами в плед. Ира почувствовала, как член у неё во рту дёрнулся, и выпустила его. Сама, двумя пальцами, стянула с него резинку, обхватила его и додрочила в несколько движений, подавшись к нему грудью. Шурик кончил с извиняющимся стоном. Сперма легла ей на грудь, на ключицы, белыми полосами, и потекла вниз. Ира размазала её по груди, медленно, до самой полосы от ремня, и полоса защипала.

— Ты гляди, — сказал Лагутин из кресла. — Порнозвезда. Сама знает, куда.

Член у Сергея встал, когда она повела рукой по груди, и джинсы сразу стали тесны. Он себя не трогал. Он хотел донести это до неё, целиком, не расплескав.

Шурик посмотрел на это, сказал «мать честная» и полез в карман жилетки за платком.

— Вот так, — сказал Лагутин. — А муж-то дома, небось, котлеты греет.

— Вов, — сказал Шурик, комкая платок. — Ну хватит про мужа.

— А чего хватит. Пусть знает, какая у него ячейка.

Он хлопнул себя по коленям.

— Ну. Перекур. Лёнь, там в кабине пакет, за сиденьем. Неси.

Лёня вышел. Ира так и сидела на пледе на полу, у ног Шурика, и не знала, вставать или нет. Встать ей никто не велел.

Пакет был обычный, магазинный. В нём бутылка, полбуханки чёрного, сало в газете, банка огурцов. Лёня поставил его на диван, снял куртку и повесил на гвоздь у двери, рядом с дедовой телогрейкой. Лагутин ногой выдвинул табурет на середину, между креслом и диваном.

— Накрывай, хозяйка.

Ира встала. Подошла к буфету и пропала из кадра, прямо под приёмником. Стекло звякнуло в самом микрофоне, так громко, что Сергей дёрнулся. Она вернулась с тремя бабушкиными стопками и с ножом, взяла с дивана хлеб и сало и ушла с ними к окну, за край картинки. Оттуда было слышно только нож по доске и Лагутина ей в спину:

— Толще режь. Не в ресторане.

Она принесла всё на табурет, на блюдце. Налила Лагутину. Налила Лёне. Шурику поднесла бутылку, и он накрыл стопку пятернёй.

— Мне не надо. Я завтра за рулём.

— Спасибо, — сказал Лёня, когда она налила ему.

Больше за вечер ей «спасибо» не сказал никто.

— Вот, — сказал Лагутин и выпил. — Вот это и есть семейные ценности. Жена мужиков кормит. А то по кафе. — Он хрустнул огурцом и показал на неё огрызком. — Стой тут. Чтоб видно было.

Она стояла у табурета голая и подливала, когда пустело. Она не знала, куда деть бутылку: ни кармана, ни стола под рукой. Прижимала её за горлышко к животу, и холодное стекло каждый раз касалось кожи, и каждый раз она вздрагивала.

Пили долго. Лагутин растягивал, наливать велел понемногу. Он хмелел, и чем больше хмелел, тем больше говорил. Про Галин дом в Анапе, про виноград, про море, про то, что на юге люди проще. Потом опять про неё. Сначала она была «Ирина», потом «эта», а к середине бутылки осталось одно: «шалава». «Шалава, налей». «Шалава, огурец подай». «Повернись, шалава. Покажи людям», — и она поворачивалась к ним спиной, чтобы было видно полосы, и стояла так, пока он не говорил «Ладно». Когда она нагибалась к табурету налить, он шлёпал её по заду, звонко, и оставлял там руку, придерживал, пока она наливала.

— Ты глянь на неё, Шурик. Её ремнём, а она стоит. Сиськи вперёд. Вот такие они все, по кафе. Шалава и есть.

Шурик ел сало и смотрел в блюдце. Лёня сидел на другом краю дивана, пил мало и молчал. У Иры гудели ноги, и она стала переступать у табурета с ноги на ногу.

— Чего пляшешь? — сказал Лагутин. — Стой ровно. — И Шурику, с удовольствием: — И молчит, ты глянь. В лесу рот не закрывался, а тут молчит. Воспитали.

— Сядьте вы, — сказал ей Лёня. — Ноги же.

— Постоит, — сказал Лагутин.

Стемнело совсем. В доме было нетоплено с лета, и Ира, когда руки были свободны, обхватывала себя за локти. Лёня ничего не сказал. Встал, снял с гвоздя дедову телогрейку и протянул ей, глядя на Лагутина.

— Ладно, — сказал Лагутин. — Накинь. Застёгивать не смей, шалава. Чтоб видно было.

Она накинула. Телогрейка была короткая, ватная, тяжёлая, по пояс, и низ у Иры так и остался голым.

— Вот так и ходи, — сказал Лагутин. — Сверху как у людей, снизу шалава. Жопу не прячь, я её не для того расписывал. — Он оглядел её, довольный, и кивнул на табурет. — Шурикову стопку возьми. Ему всё одно не надо. Налей себе. Полную.

Она налила до краёв. Лагутин кивнул на стопку подбородком. Ира выпила разом и сморщилась, зажмурилась, водка обожгла горло и встала в груди горячим комом. Потом ком разошёлся, и тепло поползло к плечам, под телогрейку.

— Во, — сказал Лагутин. — Глянь, Шурик, морщится, а пьёт. Они все так. Сначала морщатся. — И ей: — Грейся, шалава. С холодным передком ты мужикам неинтересная.

Сергей смотрел, как его жена наливает водку мужикам в бабушкиной комнате. В дедовой телогрейке нараспашку, голая под ней, с высохшей на груди спермой. Силком её тут никто не стерёг. Её можно было взять за руку и увести. Ключ был в зажигании.

Такой он её не видел. Сколько раз она приходила и рассказывала, и в каждом рассказе она над ними смеялась, жалела их, сама решала, когда хватит. Он ждал, что сейчас она фыркнет, скажет что-нибудь своё, поставит бутылку на табурет. Она не ставила. Её называли шалавой, шлёпали, она наливала и молчала.

В десять без пяти Ира подняла голову от бутылки. Посмотрела на дверь. Не на дверь. Над дверью. На ходики.

— Чего на часы смотришь? — спросил Лагутин. — Опаздываешь куда?

— Нет. Нет, я так. Я просто...

Она не договорила.

Сергей посмотрел на часы на приборной панели. Двадцать один пятьдесят пять.

Он понял, чего она ждёт. Стука в калитку. Сергея с бабушкиным холодильником.

— Вов, — сказал с дивана Шурик. — А времени сколько? Нам же в шесть вставать.

— Без двух десять, — сказал Лагутин. — Успеешь.

Двадцать два ноль-ноль.

Он сидел в машине у пруда, в трёх минутах, с ключом в зажигании, и не поворачивал его. Ничего уже не происходило. Её не трогали, она стояла с бутылкой, можно было ехать, и вышло бы даже складно, бабушка ведь послала выключить холодильник. Он не поехал. Он хотел увидеть, что с ней будут делать дальше. До конца.

Двадцать два ноль одна. Ира смотрела на ходики.

Глава 6. Стол

Ира смотрела на ходики над дверью, и минутная стрелка уже стояла за двенадцатью.

Гирьку она подтянула сама, когда пришла, по бабушкиной привычке, завода хватало на сутки. Они шли. Ира стояла у табурета в распахнутой телогрейке, с бутылкой у живота, кожу на груди стянуло от высохшей спермы Шурика, и она слушала, не стукнет ли калитка.

Не стукнула.

Со Стёпой было тесно и смешно. С тем, что был до Стёпы, хорошо, она потом неделю вспоминала. Бывало неловко, бывало никак. Но каждый раз она сама решала и сама потом рассказывала, и в рассказе главной была она. А тут ей велели стоять, и она стояла. Велели налить, и она наливала. На «шалаву» она уже отзывалась. Ноги гудели, телогрейка сползала с плеча, а она ждала следующего «налей». Она не знала про себя, что может так.

Это ничего, говорила она себе. Он, может, задремал. Нет, Серёжа не задремлет. Он, может, заблудился. Нет, он считал секунды. Он сейчас идёт. Он уже идёт по дороге, три минуты, это долго, три минуты, это очень долго, если считать, и она стала считать, раз, два, и сбилась на двадцати, потому что Лагутин стукнул пустой стопкой о табурет.

— Ну, отдохнули, — сказал он. — У меня кассета была, ещё на видике. Там вот такую вдвоём брали, с двух концов. Шурик, дай ей в рот сначала. Только презерватив-то не надевай пока. Лёнька, плед на диван.

Лёня поднял плед с пола, встряхнул и застелил диван. Лагутин кивнул Ире на плед.

— Чего смотришь? Раком становись.

Она поставила бутылку на табурет и сняла телогрейку. Лёня забрал телогрейку и повесил обратно на гвоздь. Ира встала на диван на четвереньки. Шурик поднялся, встал у подлокотника, у её лица, и долго возился с ширинкой. Достал. Член висел.

— Вов, — сказал он. — Я ж уже. Возраст, Вов.

— Давай, шалава, помоги ему, — сказал Лагутин. — Знаешь небось, как надо.

Ира взяла его в рот. Он был мягкий и мягким оставался, как она ни старалась. Шурик гладил её по голове и извинялся сверху: «Ты погоди... сейчас... нет, погоди».

Лёня подошёл к дивану сбоку. Раздеваться не стал. Ладонь его легла ей на спину, плашмя, и она вздрогнула, как от ремня. Лёня подержал руку, не двигая. Потом повёл вниз, по спине, обходя красные полосы, до поясницы, а с поясницы ниже, по ягодицам, поверх полос, легко. И оставил руку там.

— Лёнь, ты чего встал, — сказал Лагутин. — Давай сзади.

Лёня не ответил. Шурик вынул у неё изо рта всё такой же мягкий член и заправил в штаны.

— Не, Вов. Всё. Извиняйте. — Он сел в угол дивана, отвернувшись к стене.

— Тьфу, — сказал Лагутин. — Работнички. Лёнька, ну хоть ты.

— Тут тесно, — сказал Лёня. — Давайте на стол.

— Да хоть на люстру, — сказал Лагутин из кресла.

Лёня сунул в карман пачку с подлокотника. Взял её за плечи, развернул и усадил на диване. Потом подсунул одну руку ей под спину, другую под колени и поднял. Легко, одним движением. Ира от неожиданности обхватила его за шею. Он понёс её в дальний конец комнаты, к окну, где стоял стол под клеёнкой и горела лампа в абажуре, и положил на клеёнку спиной. Клеёнка была холодная и сразу прилипла к лопаткам.

Он наклонился над ней, поправляя ей ногу на краю стола, и сказал в самое ухо, тихо, не шёпотом даже, а просто очень близко:

— В приёмнике камера. Провод за буфетом свежий. Тут не видно.

И выпрямился.

Ира лежала на столе и смотрела в абажур.

Камера. В приёмнике. В дедовом «Океане», который не работал с тех пор, как она себя помнила. Кто мог посадить камеру в дедов «Океан»? Лагутин? Лагутин стучал по нему костяшкой и называл хламом. Бабушка? Камеру ставят люди, которые ставят камеры. Каждую неделю. Людям.

Хвоя, подумала она. Сосновая иголка на плече. Дрель. Лестница, на которой он вешал полку. «Высоко».

Значит, он видел. Всё видел. Как Лагутин лез ей под свитер. Как она на коленях, с ремнём на шее, расстёгивала ему брюки. Как она стояла у умывальника. Как ремень. Как она перестала считать. Как Шурик надевал резинку. Как она им наливала. Как она смотрела на ходики.

Он видел, как она смотрела на ходики. И не пришёл.

И ещё он видел то, чего она сама себе не объяснила. Почему, пока Лагутин складывал ремень вдвое, она не опустила руки и не пошла к двери. Дверь была в двух шагах, задвижка не в петле, рук её никто не держал. Она ждала, что стукнет калитка и войдёт Сергей, — раз. Думала, что заперто и всё равно не успеть, — два. Было и третье, и теперь, на столе, зная, что он смотрел, она подошла к третьему ближе, чем тогда: стоять так, голой, на носках, под ремнём, у всех на виду, — было не только мукой. Дальше она не пошла. Проще было не знать.

— Вы там уснули? — спросил из кресла Лагутин.

— Успеется, — сказал Лёня.

Ей стало холодно, от клеёнки, от всего. И тут же, следом, стало другое: она лежала на столе под лампой, в самом дальнем углу комнаты, и он её не видел. Серёжа. Весь вечер смотрел, из приёмника, с сосны, а сюда, в угол под лампу, «Океан» не доставал. Что будет на этом столе, он узнает только от неё. Про тех семерых она рассказывала всё и ни разу не думала, рассказывать или нет. Про этот стол подумала.

Лёня взял её под колени и подтянул к краю, так, что ягодицы легли на самую кромку, и стал между её ног. Раздеваться он так и не стал. Расстегнул ширинку, достал член, надел резинку из пачки. Положил её ступни себе на плечи. Ира подумала, что сейчас что-нибудь скажет. Что-нибудь про клеёнку, про лампу, про то, что у неё горит зад и стол холодный, а он горячий. Она открыла рот, и ничего не сказала.

Он вошёл не спеша и, войдя, остался. Не двигался. Стоял и смотрел на неё, а она смотрела на него и молчала. Потом нашёл пальцем её клитор, сразу, без поиска. И начал.

Длинно. Выходил почти целиком и возвращался, и каждый раз, дойдя до дна, давил пальцем коротким кругом. Он никуда не торопился. Смотрел, как у неё вздрагивает живот, и подстраивал палец под то, что видел. Стол отзывался скрипом на каждый ход. В ящике под клеёнкой звякали ложки.

— Лёнь, — сказал из кресла Лагутин. — Ты пожёстче её. Чего ты с ней нянчишься.

Лёня не стал жёстче. Он стал медленнее.

То, что собиралось в ней у сосны и не собралось, то, что выбили ремнём, то, что Шурик спугнул своим «Господи», теперь поднималось снова, откуда-то снизу, медленно и туго. Она перестала понимать, где у неё что. Ноги дрожали у Лёни на плечах, и он прижал их к себе рукой, чтобы не съезжали. Она завела руки за голову и схватилась за край столешницы. Она ждала, что будет кричать. Она всегда кричала, и Сергей смеялся, что она и тут не может помолчать. Она открыла рот.

И кончила молча. Совсем. Без звука, выгнувшись на клеёнке, с открытым ртом, из которого не вышло ничего, кроме воздуха. Её било частой дрожью — животом, бёдрами у него на плечах, — и он стоял не двигаясь, давая ей это, пока не кончилось. Пальцы ног у неё поджались на его плечах. По вискам потекло, она не сразу поняла, что это слёзы.

Потом кончил он, коротко, двумя толчками. Вынул, стянул резинку и, поискав глазами, куда, положил на подоконник. Аккуратно. Застегнулся.

Шурик в углу дивана сидел теперь вполоборота, к столу.

— Ну ты, Лёнька, даёшь, — сказал он с уважением, и сразу смутился, что сказал.

Лагутин встал из кресла. Брюки у него были расстёгнуты. Он подошёл к столу, на ходу подрачивая, взял Иру за волосы и стянул со стола вниз, коленями на голые доски.

— Рот открой.

Ира разжала губы. Он сунул туда член и задвигал её головой, как в лесу, коротко и часто, только теперь молча. Кончил быстро, полминуты, прижимая её голову, чтобы не отстранилась. Сперма ударила горько и густо, её было много, и она заполнила рот раньше, чем Ира успела подумать, что с ней делать.

— Глотай.

Она проглотила. Он смотрел на неё, она смотрела на него.

— Поняла?

— Поняла. Поняла, Владимир Петрович, я больше никогда, честное слово, ни в каком кафе, ни у какого окна, я даже мимо Советской ходить не буду, там всё равно ремонт, и вообще я...

— Помолчи.

Она замолчала. Лагутин постоял над ней, застёгивая брюки, и она вдруг увидела, что он устал и захмелел. Что он немолодой, что он весь день таскал коробки, что завтра ему ехать через всю страну и что он сам не очень понимает, что сейчас было.

— Вов, — сказал Шурик, уже от двери. — Поехали, а? Нам в шесть выезжать. Тысяча шестьсот километров. Я первым за рулём.

— Сейчас.

Лагутин достал свой телефон, нашёл фотографию и повернул экран к ней. Она у окна. Фонарь на щеке.

— Удаляю, — сказал он. — Видишь? Я своё слово держу. Не то что некоторые.

Он нажал «удалить», показал пустую ленту и убрал телефон.

— Твой в машине, — сказал он. — На крыльце оставлю.

— Мужу привет, — сказал он в дверях. — Хороший он у тебя. Работящий. Не заслужил.

Шурик уже за порогом обернулся и сказал, глядя мимо неё:

— Вы это... Извините, если что.

Лёня вышел последним. Снял с гвоздя свою куртку, задел дедову телогрейку, поправил её на гвозде. Посмотрел на Иру. Ничего не сказал и закрыл за собой дверь.

Ира слушала, как за забором хлопают дверцы. Как «Газель» кашляет, заводясь. Как две машины уходят по грунтовке, одна за другой, и свет фар ползёт по потолку и пропадает.

Она сидела на полу у стола и не вставала. Во рту горчило лагутинской спермой. Зад горел, между ног было тяжело и горячо, и бёдра дрожали, стоило убрать с них руки. Потом она встала, сняла с гвоздя дедову телогрейку и накинула на голое тело. В кармане что-то хрустнуло. Она сунула руку и вынула кусок картона, оторванный от коробки, с одним загнутым углом. На нём шариковой ручкой, печатными буквами: «ЛЁНЯ. ГРУЗИМ, ВЫВОЗИМ». И номер.

Ира посмотрела на картонку. Посмотрела на «Океан». Отвернулась к нему спиной, сложила картонку вдвое и сунула в карман своей юбки на стуле, на самое дно. Потом села на диван и запахнула телогрейку.

Через три минуты за калиткой остановилась машина.

Сергей вошёл, не постучав, и встал у порога.

— Ой, — сказала Ира. — Ой, Серёж. Ты не представляешь. Ты сядь. Нет, стой, я сначала... Слушай, я голодная, у бабушки одна гречка, я гречку не буду, я тут весь вечер...

Он подошёл, сел рядом на диван и распахнул на ней телогрейку. Посмотрел на её грудь, на подсохшие дорожки на груди и на животе, на свежую вспухшую полосу, косо пересёкшую грудь, уже побуревшую по краю. Тронул её пальцем. Ира не отстранилась.

— Это что? — спросил он.

— Ремень. Потом, Серёж. Я всё потом расскажу.

Он повёл пальцем вдоль полосы, до самого конца, туда, где она уходила под мышку, и обратно.

— Они только уехали. Ты же в десять обещал.

— Уснул, — сказал Сергей. — В машине, у пруда. Термос, тишина... Глаза открыл — одиннадцатый час.

Ира посмотрела на «Океан».

— Бывает, — сказала она.

Сергей развернул её на диване, и она встала коленями на сиденье и взялась за спинку. Он снял с неё телогрейку. Ира услышала у себя за спиной, как он втянул воздух, когда увидел полосы. Он положил на них ладонь, на самую нижнюю, бордовую, и она застонала и сама не поняла, от боли или нет. Ладонь осталась там. Другой рукой расстегнул джинсы, достал член и втиснулся в неё, не убирая ладони.

Она говорила. Она не могла сейчас не говорить, говорить было надёжнее всего.

— Он мне, — выговорила она, — он мне про ячейку, представляешь, в лесу, прямо когда я... «Семья — это ячейка». А резинку надевал минут пять, не той стороной. А потом ещё приехали, двое, на «Газели», ты видел, наверное, они мимо пруда... Толстый, Шурик, он спросил, не статья ли это. Он за меня переживал. Он в рот себе резинку надел, Серёж. Не себе, мне. Ну, то есть себе, но в рот мне.

Сергей двигался в ней резко и молча.

— А ремнём, — сказала Ира, — он меня при мужиках. Посреди комнаты поставил, руки вверх, и давай. Двенадцать раз. Я считала. Двенадцать, Серёж, у меня там живого места...

Сергей не поправил её.

А ведь он знал, что не двенадцать. Он считал — она была уверена, что считал, там, за решёткой «Океана», куда она теперь косилась краем глаза. Девять. Одно слово — и всё встало бы на места: он сказал бы, что видел, она — что знает про приёмник, и дальше они несли бы это вдвоём. Она и замолчала на «живого места», чего с ней не бывало, — оставила ему паузу под это слово.

Он его не сказал. Только дышал ей в спину, и ладонь его лежала на полосах. Будто и вправду весь вечер сидел у пруда с термосом и ничего не видел. За спиной тикали ходики.

Ну и ладно, подумала Ира. Значит, делаем вид.

И снова заговорила, про Шурика и про Галю, которая его убьёт, и про то, что Лагутин при всех вытащил у неё из кармана трусики, представляешь, поднял, посмотрел и бросил на стул. И что потом они пили, а она им наливала, голая, бабушкиными стопками, и сало резала, а Лагутин учил её, как резать сало. А Шурик не пил, ему завтра за руль, он сало ел. Сергей подождал. Потом снова начал двигаться, и кончил, долго, толчками, прижавшись лбом к её спине. Копил весь вечер. Она гладила его по руке у себя на животе и рассказывала про Шуриков платок.

Потом они лежали на диване под телогрейкой, которая пахла дедом и бензином.

— А потом? — спросил Сергей.

Он видел, как Лёня унёс её из кадра. Дальше был только звук. Лагутин из кресла, Шуриково «даёшь», потом «Рот открой», «Глотай». От неё самой — ничего.

— А потом они уехали, — сказала Ира.

Он ждал. Она лежала, положив голову ему на плечо, и смотрела на ходики.

Ночью она спала молча. Сергей лежал рядом и слушал. Она разговаривала во сне всегда, сколько он её знал: бормотала, спорила, один раз продиктовала кому-то номер телефона. Этой ночью не сказала ни слова.

В четверг к вечеру у Лагутина в мессенджере сменилась фотография: трасса, отбойник, зелёный указатель «Ростов-на-Дону — 412». Подпись: «Всё. Море». Сергей показал Ире за ужином. Она посмотрела, сказала «доехал, значит» и заговорила про то, что надо бы поменять шторы на кухне.

Картонку она не выбросила. Сергей о ней не знал: Ира спрятала её тогда от «Океана», и с тех пор картонка жила в кошельке, за скидочными картами, и обтёрлась на сгибе. Иногда, расплачиваясь в магазине, она задевала её пальцами и забывала, сколько ей должны сдачи.

В декабре Сергей уехал на два дня в командировку. Вечером Ира ходила по пустой квартире, включала чайник и не наливала, открывала холодильник и закрывала. Потом села на кухне, положила картонку перед собой на стол и открыла новое сообщение.

Писала она долго. Про лес, про ходики, про то, что он сказал ей тогда на ухо. Стирала. Писала про Шурика и его Галю, про погоду, про то, что сама не знает, зачем пишет. Стирала.

Отправила одну строчку:

«Здравствуйте. Мне нужно кое-что вывезти».

Ответ пришёл через минуту, будто он ждал:

«Когда?»

Картонку Ира так и не выбросила: три месяца носила в кошельке, за скидочными картами. В декабре муж уехал. Читай продолжение в телеграм-канале «Тайная комната Leo» — t.me/leo22_leo, там же рассказы, которые сюда не попадут.