Ночь после их ухода я почти не спал. Мама лежала у меня на груди, тяжёлая, тёплая, вся липкая от засохшей спермы. Её дыхание было неровным. Иногда она вздрагивала, будто во сне снова оказывалась на четвереньках, и пальцы судорожно сжимались на моей футболке.

Я гладил её по волосам и думал о том, как далеко всё зашло. Когда-то я покупал «возбудитель» и дрожал у двери туалета, слушая, как Саня трётся членом о её бёдра. Тогда это казалось грязной фантазией, которую я могу остановить в любой момент. Теперь я кончал своей матери в рот, пока одноклассники трахали её, и она сама просила не останавливаться.

Во мне боролись две вещи. Первая — стыд. Настоящий, тяжёлый, как камень в желудке. Я смотрел на её лицо — то самое лицо, которое целовал в щёку перед школой, которое хмурилось над моими двойками, — и не мог поверить, что эти губы час назад облизывали четыре члена подряд. Вторая вещь была сильнее. Она жила ниже пояса и в груди одновременно. Желание видеть её такой. Желание, чтобы её использовали. Желание быть частью этого.

Мама шевельнулась.

— Ты не спишь? — спросила она хрипло, не поднимая головы.

— Нет.

Она помолчала. Пальцы медленно провели по моему животу, остановились у резинки трусов, но не полезли дальше.

— Я думала, что после похода смогу остановиться. Честно думала. А потом они пришли сюда... в нашу квартиру... и я даже не попыталась закрыть дверь. Вадик... ты понимаешь, что я больше не учительница? Не для них. И не для себя.

Я поцеловал её в макушку.

— Ты всё ещё мама. Просто теперь ты ещё и...

— Шлюха, — тихо закончила она. Слово упало между нами без злости. Как факт. — Я это слово уже не боюсь. Это страшно. Когда перестаёшь бояться слова, значит, оно уже про тебя.

Её рука всё-таки скользнула вниз и обхватила мой член. Он сразу напрягся. Мама вздохнула — не от желания даже, а будто от усталости перед неизбежным.

— Завтра они снова придут. Олег сказал — «показать миру». Я не спросила, что это значит. Боялась услышать ответ. А ты? Ты хочешь, чтобы все увидели?

Я молчал слишком долго. Член в её ладони пульсировал.

— Хочу, чтобы это оставалось нашим. Но часть меня... часть меня сходит с ума от мысли, что кто-то ещё узнает. Что Вовка узнает. Что весь класс будет смотреть на тебя на уроке и знать.

Мама тихо застонала — не сексуально, а так, будто её ударили в солнечное сплетение. И всё равно продолжила медленно двигать рукой.

— Тогда не останавливай их. И меня тоже не останавливай. Я уже не смогу вернуться. Если ты попросишь — я попробую. Но не проси. Пожалуйста.

Она спустилась ниже, взяла меня в рот прямо в темноте, без света, без слов. Сосала медленно, глубоко, так, будто это была не похоть, а какая-то странная молитва. Я кончил ей на язык, она проглотила и легла обратно мне на грудь. Больше мы не разговаривали до утра.

В школу шли молча. Мама снова надела длинную тёмно-синюю юбку и закрытую блузку. Очки. Пучок. Маска «Татьяны Витальевны». Но я видел синяк на внутренней стороне бедра, когда она садилась в маршрутку. Видел, как она чуть шире расставляет ноги, потому что после вчерашнего ей было больно сводить бёдра.

На большой перемене Олег поймал меня у лестницы.

— Сегодня не к вам домой. К Димону. Родители до понедельника у бабушки. Большая квартира, никто не услышит. Твоя мамка уже в курсе. Скажи ей после шестого — ждать у чёрного входа.

— А «миру показать» — это что?

Олег ухмыльнулся.

— Вовка твой сегодня с нами. И ещё двое из параллели. Не ссы, они молчать умеют. Пока умеют. А ещё мы поставим камеру нормально. Не телефон на колене, а штатив. Хотим красиво.

Сердце ударило в горло. Вовка. Мой лучший друг. Тот, кто на днях хвалил мамину юбку и смотрел на её бёдра, когда думал, что я не вижу.

— Он знает?

— Догадывается. Я кинул ему кусок видео с похода — без лица, только тело и голос. Он написал: «это что, Т.В.?» Я не подтвердил. Пусть сам увидит.

Олег хлопнул меня по плечу и ушёл. Я стоял на лестнице и чувствовал, как член натягивает брюки прямо посреди школы. Стыд жёг щёки. Возбуждение жгло всё остальное.

После уроков я нашёл маму в кабинете. Она сидела за столом, проверяла тетради, но ручка дрожала.

— Они сказали тебе? — спросил я.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— К Димону. И Вова будет. Вадик... Вова же у нас дома ел. Спал на твоём диване в пятом классе. Я ему бутерброды делала...

— Знаю.

Мама закрыла журнал.

— Если ты скажешь «не надо» — я не пойду.

Я должен был сказать. Должен был. Вместо этого я подошёл, взял её за подбородок и поцеловал — коротко, но глубоко, так, что она всхлипнула мне в рот.

— Пойдём.

Она закрыла глаза и кивнула.

Квартира Димона была на девятом этаже новой высотки. Большая гостиная, огромный угловой диван, шторы уже задёрнуты. Пахло дешёвым одеколоном и пивом. Когда мы вошли, там уже были Олег, Саня, Димон, Вовка и двое из параллели — Кирилл и Артём. Я знал их в лицо. Кирилл высокий, молчаливый. Артём рыжий, вечно ржущий.

Вовка сидел на краю дивана, красный до ушей. Когда увидел маму, он встал, будто на линейке.

— Здравствуйте, Татьяна Витальевна...

Мама сняла туфли. Голос у неё был тихий, но ровный:

— Здесь можешь не здороваться так, Вова. Ты же уже всё понял.

Вовка перевёл взгляд на меня. В его глазах было всё сразу: вопрос, похоть, вина, восторг.

— Вадь... это правда? Ты... вы...

— Правда, — сказал я. Горло пересохло. — Смотри. Или участвуй. Как хочешь. Только никому.

Он кивнул слишком быстро.

Олег не стал тянуть.

— Раздевайся, Татьяна Витальевна. Медленно. Пусть новички посмотрят, для чего они сюда пришли.

Мама стояла посреди гостиной. Семь парней. Один из них — её сын. Один — лучший друг сына, которого она знала с детства. Руки дрожали, когда она расстёгивала блузку. Я видел, как она сглатывает, как вспыхивают скулы. Но пуговицы шли одна за другой.

Блузка упала на ковёр. Лифчик — чёрный, кружевной, тот самый, который она надевала «для себя», как говорила когда-то. Грудь тяжело поднялась. Она завела руки назад, расстегнула застёжку. Лифчик соскользнул. Соски уже были твёрдыми — от холода, от стыда, от того, что на неё смотрели семеро.

Юбка. Молния. Ткань поехала вниз по бёдрам. Под ней — телесные колготки и никаких трусов. Она помнила вчерашнюю просьбу Олега.

— Колготки тоже, — сказал Саня.

Мама зацепила пальцами пояс и стянула их до щиколоток, потом шагнула прочь. Голая. В чужой гостиной. При дневном свете, который всё равно пробивался сквозь шторы.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Это была моя мама. Живот, который я знал с детства. Грудь, к которой меня прижимали, когда мне было плохо. И сейчас эти же бёдра блестели, а между ног уже было влажно — я видел это даже с двух метров.

Вовка тихо выдохнул:

— Бля...

Олег поставил штатив напротив дивана. Красная лампочка камеры загорелась.

— На колени. И начни с Вовки. Пусть друг твоего сыночка запомнит этот день.

Мама опустилась. Колени коснулись ковра. Она подползла к Вовке. Тот дрожащими руками расстегнул ширинку. Член выскочил — не самый большой в комнате, но твёрдый до дрожи. Мама взяла его в ладонь, провела языком по головке, глядя снизу вверх.

— Вова... прости, — прошептала она и взяла в рот.

Вовка застонал так, будто его ударили. Руки сами легли ей на голову, но сразу отдёрнулись — ещё не смел. Мама не отдёрнулась. Она сосала его так же, как вчера сосала меня: глубоко, мокро, с чмоканьем. Щёки вваливались. Слюна потекла по подбородку на грудь.

Я стоял в метре и не мог дышать. Мой лучший друг трахал ртом мою мать. И она старалась. Старалась для него. Я расстегнул брюки и обхватил себя. Боль почти сразу смешалась с наслаждением.

В голове у мамы, я уверен, сейчас было две дорожки. Одна кричала: «Это Вовка, он ел за нашим столом, ты ему чай наливала». Вторая уже не кричала — она стонала. Потому что член во рту был горячим, потому что на неё смотрели, потому что камера писала, потому что сын стоял рядом и дрочил.

— Глубже, — хрипло сказал Олег. — Покажи Вовке, какая ты заботливая.

Мама взяла до горла. Вовка вскрикнул и чуть не кончил сразу. Она отстранилась, облизала ствол, поцеловала яйца и снова наделась ртом.

— Вадь... твою мать... — выдавил Вовка, глядя на меня. — Она... она офигенно...

— Знаю, — ответил я. Голос сел.

Через пять минут Олег приказал ей встать на четвереньки на диване. Грудь повисла, попка поднялась. Саня встал сзади, провёл головкой по щели — она уже текла ниткой — и вошёл одним длинным толчком.

— Аааахх... — мама выгнулась. Пальцы впились в спинку дивана.

Саня начал трахать её медленно, глубоко, почти полностью выходя. Каждый раз, когда он входил до упора, мама всхлипывала. Кирилл сел перед ней и сунул член в рот. Теперь её раскачивало между двумя.

Я подошёл ближе. Сел на край дивана так, чтобы видеть её лицо. Тушь ещё не размазалась, но глаза уже были влажными. Она посмотрела на меня, не выпуская члена Кирилла, и в этом взгляде было всё: «смотри», «прости», «не уходи», «я не могу остановиться».

Я запустил пальцы ей в волосы и вынул изо рта чужой член.

— Скажи ему. Скажи Вовке, кто ты сейчас.

Мама тяжело дышала. Саня не останавливался, шлепки были влажными и ровными.

— Я... — голос сорвался на стон, когда Саня ударил особенно глубоко. — Я школьная шлюха. Я... ааах... трахаюсь со учениками моего сына. И с сыном. И сейчас... сейчас меня ебут, а мой сын смотрит.

Вовка стоял с членом в руке и слушал это, красный, с открытым ртом.

— Блядь, Вадь, я сейчас кончу просто от её голоса.

Олег засмеялся за камерой.

— Не кончай в воздух. Рот свободный.

Они менялись долго. Очень долго. Я считал минуты по тому, как гудело в висках. Сначала Саня в киске, Кирилл во рту. Потом Артём сзади, Вовка спереди — и Вовка кончил маме на язык уже через минуту, стыдясь и не в силах остановиться. Она проглотила, облизала головку и шепнула:

— Ничего. Бывает. Дальше будет лучше.

Это «дальше будет лучше», сказанное её учительским, чуть хриплым голосом, ударило меня сильнее любого стона.

Димон лёг на диван. Маму посадили сверху. Она сама взяла его член, направила и опустилась — медленно, до основания, запрокинув голову. Грудь качнулась. Она начала двигаться. Сначала осторожно, потом всё развязнее, кругами, вверх-вниз, так, что по бёдрам уже блестело.

Я встал сзади. Олег кивнул, кинул тюбик смазки. Я выдавил на пальцы, провёл между ягодиц. Мама вздрогнула, но не остановилась. Я массировал, ввёл один палец, потом второй. Она была горячая там, узкая, несмотря на поход.

— Вадик... — выдохнула она. — Медленно... я хочу почувствовать тебя.

Я приставил головку и начал входить. Сопротивление. Жар. Она замерла на члене Димона, дыша через рот. Сантиметр. Ещё. Ещё. Когда я вошёл полностью, мы оба застонали — она громче.

Два члена внутри моей матери. Снизу — одноклассник. Сзади — я. Саня снова занял рот. Мама оказалась нанизана с трёх сторон посреди чужой гостиной, под камерой, на глазах у лучшего друга.

Я двигался коротко, глубоко, чувствуя через тонкую стенку, как Димон толкается снизу. Ритм сбивался, потом совпадал. Когда совпадал — мама срывалась на крик, приглушённый членом.

Внутри меня не было мыслей. Было только тело. Её спина под ладонями. Запах её духов, смешанный с потом и сексом. Звук, с которым плоть билась о плоть. И странная, чёрная нежность: я трахаю свою маму в зад, и это самый близкий момент в нашей жизни.

Она кончила первой. Тело забилось, попка сжалась вокруг меня так, что я чуть не кончил следом. Я продержал, стиснув зубы. Димон снизу зарычал и залился в неё. Я чувствовал, как внутри становится ещё мокрее, горячее.

Мы не вышли сразу. Стояли так, заполняя её, пока дрожь не стихла. Мама опустила голову Сане на бедро и тихо, почти беззвучно плакала — и одновременно гладила меня рукой назад, по бедру, будто благодарила.

Перекур был короткий. Кто-то открыл пиво. Мама сидела на полу у дивана, не прикрываясь. Сперма стекала по внутренней стороне бёдер на ковёр. Она вытерла рот ладонью и посмотрела на камеру.

— Вы это... выложите?

Олег покачал головой.

— Не в открытый доступ. Закрытая группа. Человек двадцать из старших. Без имени школы, лицо можно будет размыть, если попросишь. Но голос — твой. И тело — твоё. Люди узнают.

Мама закрыла глаза.

— Размойте лицо. Пожалуйста. Хотя бы лицо.

— Подумаем, — сказал Олег. — Если сегодня будешь хорошей.

Она кивнула. Это «подумаем» уже не было угрозой в полном смысле. Это была сделка, которую она приняла.

Второй заход начался с того, что её положили на спину поперёк дивана, ноги на плечи Артёма. Он входил жёстко, быстро, без ласки. Мама стонала в голос. Я сел у её головы, и она повернулась, взяла меня в рот сама, без команды. Смотрела мне в глаза, пока её трясло.

Я гладил её по щеке большим пальцем.

— Ты красивая, — сказал я тихо, только для неё. — Даже сейчас. Особенно сейчас.

Слёзы навернулись, но она не отпустила член. Наоборот, взяла глубже, будто этими словами я снял с неё последний кусок учительской брони.

Вовка в этот раз продержался дольше. Он трахал её в миссионерской, целуя грудь, и шептал «Татьяна Витальевна» сквозь зубы, как заклинание. Мама обхватила его ногами и кончила на нём, вскрикнув его имя — «Вова!» — так, что тот потерял ритм и кончил следом, глубоко, дрожа.

Я видел его лицо. Он не шутил. Он был влюблён в этот момент так же грязно, как я.

К вечеру свет за шторами стал синим. Мама уже не вставала сама — её перекладывали. На колени. На бок. Раком на ковре. Стоя, прижав грудью к подоконнику. Каждый раз, когда кто-то кончал — в рот, на грудь, внутрь, на поясницу, — она принимала. Иногда просила «ещё». Иногда только стонала.

Я кончил в неё дважды. Второй раз — лицом к лицу, медленно, почти нежно, пока остальные курили на балконе. Она обнимала меня за шею и шептала в ухо:

— Не бросай меня в этом. Если я провалюсь... держи. Хоть так.

— Держу, — ответил я и кончил в неё, прижавшись лбом к её лбу.

Когда все начали одеваться, Олег скинул видео с камеры себе на телефон и ещё двоим «на всякий». Маме бросил влажные салфетки.

— Завтра в школе как обычно. В понедельник после шестого — кабинет. Коротко. Без новичков. Только мы четверо и ты, Вадик. А группу... я создам на днях. Назовём «Биология углублённо».

Артём заржал. Мама не засмеялась. Она вытирала бёдра и молчала.

Вовка подошёл ко мне в коридоре, уже в куртке, с шальным взглядом.

— Вадь. Я... я не знаю, как теперь с тобой разговаривать. Но если вы это... если это ваш какой-то... я никому. Клянусь. И если можно будет ещё... скажи.

Я кивнул. Слов не нашлось.

Домой ехали в такси. Мама сидела у окна, в той же закрытой блузке, под которой не было белья. Между нами на сиденье лежала её рука. Я накрыл её своей.

— Тебе больно? — спросил я.

— Телу — да. Голове — не знаю. Там сейчас тихо. Слишком тихо. Как после очень громкой музыки.

Она повернулась.

— Ты видел, как я смотрела на Вову?

— Видел.

— Мне было стыдно. И хорошо. Одновременно. Я не понимаю, как это умещается в одном человеке. В матери. Вадик... если когда-нибудь ты возненавидишь меня — скажи сразу. Не копи.

Я сжал её пальцы.

— Не возненавижу. Я сам тебя сюда привёл. Помнишь бутылку с водой на дискотеке?

Она закрыла глаза.

— Помню. Иногда думаю: если бы не выпила... А потом понимаю, что всё равно бы дошла. Просто дольше. Ты только открыл дверь. Вошла я сама.

В квартире она сразу пошла в душ. Я стоял за прозрачной шторкой и смотрел, как вода смывает с неё чужих. Потом зашёл следом. Мы не трахались. Я просто намылил ей спину, волосы, осторожно промыл между ног, где было красно и чувствительно. Она плакала беззвучно, лицом в плитку. Я целовал мокрые плечи.

Ночью она пришла ко мне сама. Легла, прижалась, взяла руку и положила себе между ног.

— Не входи. Просто побудь. Мне нужно чувствовать, что ты рядом не только когда во мне кто-то есть.

Я гладил её медленно, пока она не задрожала мелко, тихо, почти стыдливо — один короткий оргазм без крика, только выдох в мою шею. Потом уснула.

Я лежал и смотрел в потолок. В телефоне уже лежало новое видео. Олег прислал превью: мама на коленях у Вовки, мои руки в её волосах, красная точка камеры в углу кадра.

Я не удалил. Открыл. Поставил на паузу на кадре, где мама смотрит в объектив — усталая, мокрая, живая.

И понял, что жду понедельника. Кабинет. Закрытая дверь. Запах мела и секса. Её стон, который она будет давить, потому что за стенкой — параллельный класс.

Я прижал маму ближе. Она во сне обхватила меня за пояс, как когда я был маленьким и боялся грозы.

Только теперь гроза была внутри нас обоих. И мы больше не прятались от неё.

За окном город шумел обычной ночью. В соседней квартире кто-то смотрел телевизор. А у нас на тумбочке вибрировал телефон — ещё одно сообщение от Олега.

Я не стал смотреть сразу. Сначала поцеловал маму в висок и шепнул в темноту то, чего никогда не сказал бы днём:

— Я люблю тебя. И поэтому не спасу. Прости.

Она, кажется, услышала. Губы шевельнулись. Полусонное, едва разборчивое:

— Знаю... я тоже... останься...

Я остался.

Утром предстояла школа. Урок биологии. Строгая Татьяна Витальевна у доски, мел в пальцах, схема деления клетки. А под юбкой — никакого белья и следы вчерашнего. А в последнем ряду — мы. Те, кто знает. Те, кто будет ждать понедельника.

Суббота прошла странно тихо. Мама готовила завтрак, как раньше. Я сидел на кухне и смотрел, как она нарезает помидоры — обычные движения, обычный халат, и только лёгкая хромота выдавала ночь. Вовка написал мне в обед три сообщения подряд и удалил два. Оставшееся гласило: «Если передумаете — я пойму. Если нет — я рядом». Я не ответил до вечера. Потом написал: «Не передумали».

В воскресенье мама сама завела разговор. Мы пили чай, телевизор бормотал какой-то сериал.

— Когда они создадут эту группу... люди будут дрочить на меня. На моё тело. На мой голос. Я об этом думала в душе сорок минут. И знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Мне не стало дурно. Мне стало жарко. Вот здесь, — она прижала ладонь к низу живота. — Я пыталась вызвать в себе отвращение. Настоящее. Как к грязи. Не получилось. Получилось только сильнее захотеть понедельника.

Я отодвинул чашку, встал, обошёл стол и опустился перед ней на колени. Приподнял подол халата. Она не остановила. Я поцеловал внутреннюю сторону бедра, там, где ещё желтел след пальцев, потом выше, туда, где она была тёплая и уже влажная от собственного разговора.

— Вадик... на кухне...

— Никого нет.

Я лизал её медленно, без спешки. Она держалась за край стола, кусала губу, чтобы не стонать слишком громко — привычка стен, привычка соседей. Кончила стоя, дрожа коленями, и опустилась мне на плечо.

— В понедельник в кабинете не делай так нежно, — прошептала она. — Там я должна быть не мамой. Там я должна быть той, кем они меня сделали. А нежности оставь для дома.

— Хорошо.

Понедельник наступил. Школа пахла влажной раздевалкой и столовской котлетой. На первом уроке биологии мама объясняла митоз. Мел стучал по доске. Я сидел на третьей парте и видел, как Олег в заднем ряду улыбается в телефон. После звонка она собрала тетради чуть дольше обычного. Наши взгляды встретились.

Шестой урок кончился. Коридор поредел. Я поднялся на третий этаж. Дверь кабинета биологии была прикрыта. Изнутри донёсся короткий смешок Сани и мамин тихий, уже знакомый выдох.

Я вошёл и закрыл за собой. Щёлкнул замок.

Мама стояла у стола. Юбка была задрана. Олег сидел в её учительском кресле, ширинку расстёгнута, и она медленно опускалась на него лицом к двери — лицом ко мне. Когда я появился, она не закрылась. Только протянула руку.

— Иди сюда, сынок, — сказала она голосом, в котором учительница и шлюха наконец перестали спорить. — Урок ещё не закончен.

Я подошёл. За окном кричали младшие на продлёнке. В кабинете пахло мелом, её духами и сексом.

Всем спасибо за то, что прочитали мой рассказ. Буду рада вашим комментариям и оценкам. Это поможет мне понять, что рассказ вам интересен и вы хотите продолжения.

p.s.

Продолжение доступно на моем Boosty (до 17-ой части по подписке 100 р): https://boosty.to/erotales/posts/a0d65d71-a6ee-417e-b8fa-b3695dae4bf2

Если вам нравятся мои рассказы, вы можете поддержать меня на Boosty: https://boosty.to/erotales

Также, на Boosty доступны рассказы, которые еще нигде не были опубликованы, а также новые части уже опубликованных рассказов. Там же вы можете заказать рассказ по вашим фетишами и интересам. Ограничений почти нет ;)

Всем хорошего дня и приятного чтения.