**1995**

Виталий открыл глаза и сразу понял -получилось.

Комната была точно такой, какой он запомнил на всю жизнь. Полумрак за плотными шторами, запах её духов, смешанный с запахом чистого белья, тихое тиканье часов. И она.

Татьяна лежала на животе. Светло-розовая ночнушка задралась выше бёдер. Ноги слегка раздвинуты. Между ними, в мягкой тени, он снова увидел то, что когда-то навсегда врезалось ему в память.

Сердце колотилось так сильно, что было слышно в ушах. Ему было восемнадцать, и в этом теле член уже стоял каменным - длинный, толстый, 18 сантиметров чистого, почти болезненного напряжения. Он смотрел на мать и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, голодное и одновременно пугающее. Это была она. Его мама. И он собирался сделать с ней то, о чём нельзя было даже думать.

Он подошёл бесшумно. Опустился на колени у края кровати. Долго просто смотрел. Потом осторожно поддел пальцами край ночнушки и медленно, почти благоговейно приподнял ткань, открывая ягодицы полностью. Белая, гладкая кожа. Глубокая ложбинка. Тугое, сжатое кольцо.

Руки дрожали.

Он забрался на кровать и осторожно лёг сверху, опираясь на локти и колени, чтобы не придавить её своим весом. Член лёг между её бёдер - горячий, тяжёлый, пока ещё не касающийся напрямую. Только тепло его тела уже передавалось ей.

Татьяна зашевелилась.

— Виталий?.. Что ты...

Голос сонный, мягкий, ещё не понимающий.

Он сразу заговорил тихо, стараясь контролировать дрожь в голосе:

— Мам... я просто массаж... плечи. Ты всегда говоришь, что болят.

Ладони легли ей на плечи. Он начал медленно разминать - глубоко, большими пальцами, чувствуя, как мышцы поддаются под нажимом. Одновременно чуть сдвинул ночнушку вниз, открывая лопатки. Сердце колотилось всё сильнее. Он видел её кожу совсем близко, чувствовал запах, и внутри всё сжималось от осознания, кто именно лежит под ним.

Татьяна ещё не полностью проснулась. Она тихо выдохнула, будто ей и правда было приятно.

Виталий продолжал массировать. И очень медленно, почти незаметно начал подаваться бёдрами вперёд. Сантиметр. Ещё сантиметр. Головка сначала коснулась мягкой кожи внутренней стороны бедра, потом скользнула выше и упёрлась точно между ягодиц.

В ту же секунду, когда горячая, влажная головка коснулась тугого кольца, Татьяна резко втянула воздух.

Больше она не сказала ни слова.

Виталий почувствовал, как её тело дрогнуло. это место было особенным. Стоило только коснуться, и она уже не могла остановить. Анус Татьяны был её самой чувствительной, самой запретной точкой. Одно прикосновение - и воля ускользала. Виталий знал это каким-то животным, почти мистическим знанием. Стоило головке лишь коснуться тугого кольца, как всё внутри неё словно выключалось. Сопротивление ума отступало, оставляя только тело - горячее, дрожащее, уже не способное сказать "нет".

Он продолжал давить. Очень медленно.

Ладони всё ещё лежали у неё на плечах и лопатках, продолжая глубокий, размеренный массаж. Большие пальцы кругами проходили по мышцам, разминая их, будто он действительно пришёл только для этого. Но бёдра двигались отдельно от рук - осторожно, неотступно, с миллиметровой точностью. Головка уже упёрлась плотно, и он чувствовал, как горячая, чуть влажная кожа кольца сопротивляется, пружинит, пытается не пускать.

Виталий дышал тяжело, почти срываясь. Внутри него всё горело. Стыд колол остро, до боли: это мама. Его мама. Та, что когда-то целовала его в макушку и называла зайчиком. А сейчас он давил своим членом прямо в её самое интимное, самое запретное место и чувствовал, как оно начинает поддаваться.

Головка начала проваливаться внутрь.

Сначала совсем чуть-чуть - только самый кончик. Туго. Горячо. С явным, живым сопротивлением. Мышцы сжались вокруг него судорожно, пытались вытолкнуть, но он не отступил ни на миллиметр. Продолжал давить - медленно, постоянно, без рывков. Ладони в это же время спустились чуть ниже, разминая мышцы вдоль позвоночника, будто массаж мог хоть как-то замаскировать то, что происходило между её ягодицами.

Татьяна только тихо, дрожаще выдохнула в подушку. Длинный, сдавленный вздох, в котором уже не было слов - только ощущение.

Виталий закрыл глаза на секунду. Ощущение было оглушительным. Жар плотно обхватил головку, стенки были невероятно узкими, живыми, пульсирующими. Он чувствовал каждый спазм. Каждый миллиметр, на который она принимала его против собственной воли - и уже не могла остановить.

Он продолжал массировать. Гладил её спину длинными, глубокими движениями от шеи до поясницы, пока бёдра медленно, неумолимо проталкивали головку всё глубже. Стыд и восторг смешивались в нём в одно невыносимое целое. Он трахал мать. Входил в неё там, куда не должен был даже смотреть. И она уже только дышала чаще и иногда тихо, стыдливо всхлипывала от каждого микродвижения.

Головка проваливалась дальше. Туго. Горячо. С сопротивлением, которое постепенно, неохотно, но сдавалось.

Мышцы сначала судорожно сжались, пытаясь вытолкнуть его, но он не отступал. Миллиметр за миллиметром. Жар плотно обволакивал головку.

Татьяна только тихо, сдавленно выдохнула в подушку. Длинный, дрожащий вздох, больше похожий на стон.

Виталий закрыл глаза на секунду. Ощущение было оглушительным. Он входил в собственную мать. В самое запретное место. И она уже не сопротивлялась словами - только дышала чаще и иногда тихо всхлипывала от каждого микродвижения.

Он продолжал массировать её спину одной рукой, а второй уже спускался ниже. Когда понял, что головка вошла почти полностью, наклонился и прижался губами к её шее. Поцеловал горячо, открытым ртом, чувствуя, как она мелко дрожит под ним. Потом рука скользнула вперёд, под её тело, нашла мягкую, тяжёлую грудь и сжала.

Татьяна тихо застонала в подушку. Грудь была полной, чувствительной. Он мял её медленно, перекатывая сосок между пальцами, пока бёдра продолжали очень осторожно продвигаться вперёд.

Ещё сантиметр. Ещё.

Когда он вошёл примерно наполовину, Виталий приподнялся на руках. Ладони легли на её ягодицы. Он развёл их в стороны - сильно, но не грубо, открывая себя ещё больше. Ложбинка стала глубже, кольцо растянулось, и член сразу проскользнул глубже, почти без сопротивления.

Татьяна издала протяжный, сдавленный стон. Бёдра мелко дрогнули.

Виталий смотрел вниз. Смотрел, как его толстый ствол медленно исчезает между разведёнными ягодицами матери. Как тугие мышцы обхватывают его, пульсируют, принимают. Внутри него всё горело - стыд, восторг, животный голод и какое-то почти религиозное благоговение.

Он продолжал входить. Очень медленно. Каждый миллиметр чувствовался отдельно. Стенки были невероятно тугими, горячими, живыми. Они сжимали его так сильно, что он почти не мог дышать.

Когда член вошёл полностью - до самых яиц, - Виталий замер.

Просто лежал на ней, тяжело дыша в её затылок. Член пульсировал глубоко внутри, ощущая каждый спазм её тела. Он чувствовал, как она дрожит под ним. Как её анус судорожно сжимается вокруг него, будто хочет вытолкнуть - и одновременно удержать.

Татьяна только тихо, часто дышала в подушку. Иногда из горла вырывался короткий, стыдный стон, когда мышцы внутри особенно сильно пульсировали.

Виталий не двигался.

Он просто лежал, полностью погружённый в неё, и пытался осознать, что происходит. Что его мать сейчас принимает его целиком. Что она больше не говорит "нет". Что её самое чувствительное место обхватывает его так плотно и жарко, будто создано именно для этого.

Он поцеловал её шею ещё раз - медленно, почти нежно - и остался внутри, не двигаясь, давая им обоим почувствовать эту запретную, абсолютную полноту.

Виталий ещё несколько секунд лежал неподвижно, полностью погружённый в неё. Член пульсировал глубоко внутри, ощущая каждый судорожный спазм её ануса. Он чувствовал, как Татьяна мелко дрожит под ним, как её дыхание сбивается, как внутри неё всё ещё идёт тихая, уже почти проигранная борьба между стыдом и тем, что тело больше не могло отрицать.

Потом он понемногу начал двигаться.

Сначала совсем чуть-чуть - короткие, почти незаметные покачивания бёдрами. Миллиметр вперёд, миллиметр назад. Головка скользила внутри тугого жара, растягивая, возвращаясь, снова растягивая. Каждый микродвижение отдавалось в нём волной такого острого, запретного удовольствия, что перед глазами темнело.

Татьяна тихо застонала в подушку.

Звук вышел низкий, дрожащий, полный стыда. Она больше не пыталась сдерживаться. Каждый его медленный толчок вытягивал из неё новый тихий стон - короткий, сдавленный, будто она сама пугалась собственного голоса.

Виталий приподнялся на руках. Ладони легли на её бёдра. Он осторожно, но уверенно начал приподнимать её попу, заставляя встать на колени. Татьяна поддалась. Без слов, без сопротивления. Просто позволила ему перевести себя в нужную позу - раком, с прогнутой спиной, с ягодицами высоко поднятыми. Ночнушка совсем сползла к талии и больше не мешала.

Теперь он видел всё.

Как его толстый, блестящий от её влаги ствол медленно выходит из тугого кольца почти полностью - до самой головки - и снова погружается внутрь. Мышцы обхватывали его плотно, жадно, с каждым движением принимая легче. Он входил медленно, но уже увереннее. Глубже. До конца.

Одновременно одна рука гладила её спину длинными, ласкающими движениями от поясницы до лопаток. Вторая проскользнула вперёд, под её тело, нашла мягкую, тяжёлую грудь и начала медленно мять. .. перекатывая сосок между пальцами, сжимая, отпуская. Он наклонился и прижался губами к её плечу, потом к шее, целуя горячо, открытым ртом, оставляя влажные следы.

Татьяна стонала уже громче. Каждый раз, когда он почти полностью выходил и снова медленно, до самых яиц входил в неё, из её горла вырывался протяжный, сладкий, совершенно беспомощный звук. Она уткнулась лицом в подушку, пальцы впивались в простыню, бёдра мелко дрожали, но она больше не пыталась никуда деться. Только подавалась назад совсем чуть-чуть. .. едва заметно, стыдливо, будто тело само просило ещё.

Виталий смотрел вниз, заворожённый. Смотрел, как материнский анус растягивается вокруг его члена, как принимает его целиком, как блестит кожа от смеси слюны и её собственной влаги. Внутри него бушевало всё сразу: животный голод, острый стыд, почти болезненная нежность и дикий, пьянящий восторг от того, что она - его мама...сейчас стоит перед ним раком и тихо, сладко стонет от каждого его медленного, глубокого толчка.

Он продолжал двигаться. Медленно. Уверенно. Гладя её спину, мня грудь, целуя плечи и шею. И с каждым движением табу между ними становилось только горячее.

Виталий ускорил движения - всё ещё медленно, но уже с настоящей, голодной силой. Каждый толчок теперь был глубже, увереннее. Член почти полностью выходил из тугого кольца и снова входил до конца, растягивая, наполняя, заставляя Татьяну всхлипывать и стонать в голос.

Она уже не контролировала себя.

Сначала только тихие, сдавленные стоны. Потом - громче. Протяжные, дрожащие, срывистые. Когда он особенно сильно входил, она вскрикивала коротко, высоко, будто сама пугалась собственного голоса. Бёдра дрожали. Спина прогибалась всё сильнее.

И вдруг Татьяна сделала то, чего он не ожидал.

Стоя на коленях, она выпрямилась, поднялась и всей спиной плотно прижалась к его груди. Горячая, мокрая от пота, дрожащая. Её затылок упёрся ему в плечо. Ягодицы плотнее насадились на его член, принимая его ещё глубже в этой новой, более интимной позе.

Виталий обхватил её руками сразу.

Обе ладони легли на тяжёлые, мягкие груди. Он мял их жадно, почти грубо. . сжимал, поднимал, перекатывал твёрдые соски между пальцами. Татьяна запрокинула голову и громко, протяжно застонала, выгибаясь ещё сильнее. Одна его рука скользнула вниз, по животу, ниже - и пальцы нашли мокрую, распалённую киску. Она была настолько скользкой, что два пальца сразу легко вошли внутрь. Он начал быстро, глубоко двигать ими, одновременно продолжая жёстко трахать её в анус.

Татьяна вскрикнула.

Громко. Сорвано. Её тело выгнулось дугой между его грудью и руками. Она больше не пыталась сдерживаться. Стонала, всхлипывала, коротко вскрикивала на каждом глубоком толчке, когда член сына входил в неё до конца, а пальцы одновременно трахали киску.

Она повернула голову к нему.

Глаза были полузакрыты, влажные, губы приоткрыты, красные, дрожащие. Она смотрела на него снизу вверх - близко, почти в упор - и ждала. Просто ждала поцелуя. Молча, с открытым ртом, с выражением полного, окончательного подчинения.

Виталий наклонился и впился в её губы.

Поцелуй вышел голодным, мокрым, глубоким. Она ответила сразу - жадно, отчаянно, стоная ему прямо в рот каждый раз, когда он особенно сильно входил в неё сзади. Языки сплелись. Она сосала его губы, кусала, всхлипывала, пока его руки продолжали мять её груди и быстро трахать мокрую киску пальцами.

Они двигались вместе. Она сама чуть подавалась бёдрами назад, насаживаясь на него глубже, громко стоная в поцелуй. Стыд ещё горел где-то далеко, но уже не имел власти. Осталась только страсть - дикая, запретная, полностью поглотившая обоих.

Виталий трахал мать, целуя её в губы, мня её груди и трахая пальцами её киску, и она уже не просто принимала - она отдавалась. Полностью. Без остатка.

Виталий чувствовал, что она уже на самом краю.

Татьяна дрожала всем телом, прижатая спиной к его груди. Её стоны стали короткими, высокими, почти непрерывными. Каждый раз, когда его член входил до конца, а пальцы одновременно глубоко трахали мокрую киску, она вскрикивала и судорожно сжималась вокруг него. Анус пульсировал так сильно, что он едва мог двигаться.

Он резко опустил её вниз.

Татьяна послушно упёрлась руками в матрас, снова оказываясь в позе раком. Виталий обеими руками сильно развёл её ягодицы в стороны - до предела. Кожа натянулась, тугое кольцо растянулось ещё шире, и его член сразу провалился глубже, чем когда-либо. Он увидел, как ярко-розовые края обхватывают ствол у самого основания.

И начал трахать по-настоящему.

Быстро. Жёстко. Глубоко.

Бёдра шлёпали о её ягодицы с мокрыми, громкими звуками. Каждый толчок был резким, до самого конца. Татьяна закричала - уже не стонала, а именно закричала, громко, срывая голос. Её руки подгибались. Голова моталась. Она больше ничего не контролировала.

— А-ах... Вита...лий... я... я...

Оргазм накрыл её внезапно и жестоко. Всё тело выгнулось дугой. Анус сжался вокруг него судорожными, сильными спазмами - так туго, что почти больно. Киску свело мелкой дрожью, она залила его пальцы густой влагой. Татьяна кричала в подушку, всхлипывала, билась бёдрами, пока волна за волной проходила через неё. Мышцы внутри пульсировали так сильно, что выжимали его член, будто хотели выдоить.

Виталий не выдержал.

Он навалился сверху всем телом, сильно надавил и завалил её плашмя на живот. Татьяна оказалась лежащей под ним, с разведёнными ногами, с высоко поднятым задом. Он вбил член до самого конца и замер, кончая.

Сперма била мощными, горячими толчками глубоко внутрь. Он рычал ей в затылок, прижимаясь всем весом, толкаясь короткими, судорожными движениями, выплёскивая всё до последней капли. Её анус продолжал сжиматься вокруг него в остаточных оргазменных спазмах, словно доил его, принимая каждую струйку.

Виталий ещё долго лежал на ней, тяжело дыша, чувствуя, как его сперма постепенно начинает вытекать вокруг ствола. Татьяна под ним тихо всхлипывала, полностью разбитая, мокрая, дрожащая. Она больше не двигалась. Только принимала - его вес, его член, его семя.

Он медленно, почти неохотно вышел из неё. Тугое кольцо сжало пустоту, и густая белая сперма сразу потекла тонкой струйкой вниз, по её киске, на простыню.

Виталий смотрел на это и чувствовал, как внутри всё ещё дрожит от пережитого. Он только что кончил в собственную мать. Глубоко. До конца. И она лежала под ним, раздвинутая, испачканная им, всё ещё тихо постанывая от остаточных волн.

Табу больше не было просто словом.

Оно было между ними. Внутри неё. На простынях.