Глава 2. Похмелье, таро и язык до локтя

Проснулась она от того, что во рту было сухо, а голова гудела как трансформаторная будка. Зря она вчера мешала энергетики с текилой. И похмелье не заставило себя ждать. Свет она увидела раньше, чем открыла глаза. Серый, тоскливый, давящий на её больное сознание. Небо за окном висело низко и тяжело, будто его кто-то придавил крышкой.

Она лежала на чужой кровати. Смятая простыня пахла чужим стиральным порошком и знакомым — Машиным — телом. Настя повернула голову.

Маша сидела рядом, поджав под себя ноги, в чистой, будто только сейчас отглаженной ночнушке — светлой, с аккуратной вышивкой по вороту. Волосы её благоухали шампунем, свежим и дорогим, и были собраны в тугой, идеально ровный пучок, из которого не выбивалось ни единой пряди. На голых плечах — ровный, золотистый загар из солярия. Ни одной родинки, ни одной неровности. Маша всегда была противоположностью Насти: опрятная, ухоженная, собранная. И квартира у неё была под стать — подаренная родителями двушка в тихом районе, где каждая вещь лежала на своём месте, где не было немытой посуды в раковине, не было пыли на полках, не было гор окурков в пепельницах. Идеальный порядок. Идеальная жизнь. Идеальная Маша.

А Настя лежала рядом — помятая, пропахшая табаком и вчерашним дождём, в своей засаленной ночнушке, с головой, которая, казалось, вот-вот расколется на две половины.

— Очнулась, — констатировала Маша, не поднимая глаз от телефона. — Ты вломилась ко мне в пять утра, мокрая как мышь, и сразу отрубилась. Я даже не успела спросить, что случилось. Держи.

Она протянула ей таблетку и стакан воды. Настя села — мир качнулся, но устоял — и проглотила. Вода была тёплая, невкусная.

— Спасибо, — повторила Настя и задумалась.

Пять утра. Она вломилась к Маше в пять утра. Значит, до этого было что-то ещё. Целая ночь, выпавшая из памяти, как вырванная страница из книги. Она попыталась вспомнить — и память начала возвращаться, кусками, вспышками, как кадры из чужого сна.

Она помнила, как вышла из подъезда под дождь. Помнила, как шла — не домой, нет, домой она не пошла, потому что там был он, там была та квартира, там был этот проклятый кредит и запах его раздражения. Она шла куда глаза глядят. И ноги сами привели её в бар — какой-то полуподвальный, с неоновой вывеской и приглушённой музыкой. Она зашла, потому что было холодно. Заказала текилу. Потом ещё. Потом энергетик, чтобы не отрубиться, потому что отрубаться было нельзя — внутри всё ещё гудело, всё ещё требовало, всё ещё жгло.

За стойкой сидели двое. Мужчина и женщина. Оба лет тридцати, оба в чёрном, оба смотрели на неё оценивающе. Она улыбнулась им — сама не понимая, зачем. Женщина улыбнулась в ответ. Мужчина подвинул ей стул.

Дальше — урывками. Её рука на чьём-то бедре. Чьи-то губы на её шее. Такси, пахнущее кожей и чужим парфюмом. Квартира — не эта, другая, — с высокими потолками и зеркальным шкафом. В шкафу отражались тела. Много тел. Сколько их было? Она сбилась со счёта. Кажется, трое. Кажется, четверо. Был ещё кто-то, кто пришёл позже, — с бородой и татуировкой на предплечье. Он смеялся и называл её «дикой». Ей понравилось.

Она помнила вкус чужой кожи. Помнила, как её держали за волосы и как она сама держала кого-то. Помнила, как чьи-то пальцы вошли в неё, а чьи-то — в рот. Помнила, как её ставили на колени, как укладывали на стол, как прижимали к зеркалу, и она видела себя — растрёпанную, раскрасневшуюся, с блестящими глазами, — и не узнавала. Помнила, как кончала — много раз, каждый раз всё сильнее, каждый раз будто выдирая из себя что-то, что копилось годами. Помнила, как кто-то шептал ей на ухо что-то грязное, и она смеялась, и просила ещё.

А потом — провал. Пустота. Только мокрое пальто, такси и лестница Машиного подъезда. И вот она здесь.

Настя медленно опустила взгляд на своё тело.

Ночнушка — засаленная, мятая, но она помнила, что надевала её перед тем, как выйти. А теперь на ней были следы. Засохшие пятна на подоле — не поймёшь, что это. На внутренней стороне бедра — тонкая полоска засоса, уже начинающая желтеть по краям. На левом запястье — след от чьих-то пальцев, слишком сильных, чтобы быть случайными. На груди под тканью — чувствительность, как после долгого, жёсткого трения. Между ног — саднило. Не больно, но ощутимо. Как после долгой, изнурительной работы.

Её бросило в дрожь.

Она не помнила их лиц. Помнила руки. Помнила голоса. Помнила, как это было. Но не помнила — с кем. И это было самое страшное. И самое возбуждающее.

«Что со мной стало? — подумала она, глядя на свои дрожащие пальцы. — Кто я теперь?»

Тело ответило раньше, чем разум. Низ живота снова налился теплом, соски затвердели под тканью, и она снова почувствовала, как снова начинает течь, почувствовала голод. Даже сейчас. Даже после всего. Даже после того, как её тело уже было измучено, использовано, выжато до предела.

Голод не уходил. Голод жил в ней.

— Настя? — Маша помахала рукой у неё перед лицом. — Ты где?

Настя моргнула и выдавила улыбку.

— Здесь. Просто задумалась.

Она не сказала, о чём. Она не сказала, что не помнит половину ночи. Не сказала, что её тело покрыто следами чужих рук. Не сказала, что боится не того, что было, а того, что будет. Потому что где-то в глубине, под стыдом и ужасом, под дрожью и паникой, она чувствовала одно: ей хочется ещё.

Маша тем временем потянулась к её сумочке, которая валялась на полу у кровати.

— Тут твоё таро, да?

Она вытащила колоду, всё ещё влажную по краям — от дождя, от слёз, от чего угодно, — и начала тасовать. Ловко, привычно, как это делают люди, которые верят не в карты, а в ритуал.

— Смотри, что у тебя тут. — Она выложила первую. — Пятёрка пентаклей. Нищета, нехватка, чувство, что ты не на своём месте. Ну, это понятно, это ваша квартира и кредит. Дальше. — Восьмёрка мечей. — Загналась. Классика. Ты сама себя связала, Настюх. Никто тебя туда не посажал. Дальше.

Она выложила третью. Семёрка чаш.

— Иллюзии, — сказала Маша. — Ты живёшь не с человеком, ты живёшь в картинке. В картинке, которую сама же и нарисовала. А он не картинка. Он мужик, который устал и не платит по кредиту.

— Это я не плачу по кредиту, — глухо сказала Настя.

— Вот именно. Вы оба не платите. И оба устали. И оба смотрите не друг на друга, а в разные стороны. — Маша сдвинула карты в сторону. — Я тебе не гадалка, Настя. Я тебе просто подруга. Но, по-моему, тебе нужно менять не карты. Тебе нужно менять всё. Профессию, город, мужика. Квартиру. Жизнь. Ну не может человек так жить, чтобы каждое утро начинать с «Смерть, Повешенный, Девятка мечей». Это не расклад, это диагноз.

Она говорила что-то ещё. Про работу, про то, что Настя вообще-то закончила курсы и могла бы... Про то, что у неё есть знакомый, который ищет помощницу, и это было бы лучше, чем сидеть на телефоне в колл-центре и ненавидеть всех, кто звонит.

Настя не слышала.

Взгляд её приковывали обнажённые ноги Маши. Колени, чуть полноватые, мягкие. Плечи, выступающие из-под бретелек ночнушки, — тонкие, с ямочками, ровно загорелые. Шея, на которой пульсировала жилка. Она смотрела, как Маша говорит, как двигаются её губы, как она заправляет выбившуюся прядь за ухо — и не могла отвести глаз.

За окном что-то блеснуло. Настя перевела взгляд. На долю секунды — не больше — в серой мгле за стеклом поднялась чёрная башня. Кривая, обугленная, с разинутыми окнами-бойницами. Она росла прямо из соседнего дома, из обшарпанной панельки, и уже почти касалась низкого неба. А потом исчезла. Просто растворилась, как будто её и не было.

Настя моргнула. Ничего. Только серое утро, серый двор, серый дождь.

Но наваждение не ушло. Оно просто переместилось внутрь.

И она позволила себе подумать.

Сначала — как она рвёт на Маше ночнушку. Просто тянет за воротник, и ткань расползается с тихим треском, обнажая грудь, живот, бёдра. Как Маша ахает — не от страха, от неожиданности, — и Настя накрывает её рот своим, впивается, как вчера впилась в соседа, но нежнее, глубже, потому что тут не аффект, тут желание, которое росло годами и только сейчас получило разрешение. Как она толкает Машу на спину, на смятую простыню, и Маша падает, раскинув руки, и смотрит снизу вверх — растерянно и горячо.

Как Настя спускается вниз. Целует ключицы, грудь, живот. Как разводит Маше колени и припадает к ней — жадно, взахлёб, как к источнику в пустыне. Как язык скользит по влажным складкам, находит клитор, кружит, надавливает. Как Маша стонет и выгибается, запускает пальцы Насте в волосы и тянет — не отталкивает, а держит.

А Настя в это время трахает себя рукой. Быстро, грубо, без церемоний, потому что терпеть уже невозможно. Два пальца, три, вся кисть — хлюпает, течёт, стекает на простыню. Маша кончает ей в рот с глухим, сдавленным вскриком, и Настя поднимается, вытирает губы тыльной стороной ладони, и теперь уже Маша опрокидывает её — резко, сильно, — и сама залезает ей между ног.

Сначала двумя пальцами. Потом тремя. Потом всей кистью — медленно, до упора, так, что Настя чувствует каждую костяшку. А потом — глубже. По локоть. Так глубоко, что кажется, будто рука проходит сквозь неё насквозь, до самого горла.

И когда Маша наконец входит в неё по локоть, когда её пальцы упираются куда-то в самую глубину, куда никто и никогда не доставал, — Настя кончает. Так, как не кончала никогда. С выгибающей спину судорогой, с белым светом перед глазами, с криком, который рвёт горло.

А за окном — молния. И горящая башня. Чёрная, обугленная, но живая. Она горит ровно, бездымно, как свеча.

— Настя. Настя!

Она вздрогнула и открыла глаза — она их, оказывается, закрыла. Маша стояла перед ней, уже поднявшись с кровати, и держала в руке визитку. Протянутую. Жёлтую, потёртую, с загнутым уголком.

— Вот, — сказала Маша. — Держи. Тот самый мастер. Я про неё тебе ещё месяц назад говорила, ты забыла. Руки — золото. И лицо, кстати, тоже ничего.

Она положила руку Насте на плечо.

Прикосновение обожгло. Как вчера — током. Настя почувствовала, как ладонь Маши прожигает ткань ночнушки, как тепло растекается по плечу, по шее, по спине. И всё, что она только что придумала, — всё это на мгновение стало почти реальным. Почти осязаемым. Почти случившимся.

— Спасибо большое, — сказала Настя. Голос сорвался. — Я тебе так благодарна.

И поцеловала её.

Взасос. В губы. Глубоко, жадно, с языком, с прикушенной нижней губой, с тем самым отчаянием, которое бывает, когда человек впервые в жизни делает то, чего сам от себя не ожидал.

Маша застыла. Рука на плече напряглась, пальцы впились в кожу. Она не ответила на поцелуй, но и не оттолкнула. Просто стояла, окаменев, с открытыми глазами, в которых не было ничего, кроме дикой, абсолютной растерянности.

Настя не стала ждать, пока она опомнится.

Она отстранилась, схватила с пола сумочку, сгребла туда влажную колоду таро, накинула куртку прямо на ночнушку, сунула ноги в кроссовки — не зашнуровывая, — и вылетела из квартиры.

— Настя! Настя, ты куда?! Настя, блядь!

Дверь подъезда хлопнула за ней.

На улице шёл дождь. Тот самый, что собирался ещё вчера, — мелкий, нудный, промозглый. Она закурила, стоя под козырьком, и долго смотрела на визитку. Жёлтый картон, потёртый по краям. На одной стороне — только номер мобильного. На другой — одно слово, набранное крупным шрифтом: «Мастер». Ни имени, ни фамилии, ни адреса, ни даже сферы деятельности.

Она усмехнулась.

«Мастер. Просто Мастер. Как в каком-нибудь дешёвом романе».

Она набрала номер, приложила трубку к уху. Гудки шли длинные, тягучие. На третьем она уже начала спускаться в метро — ступеньки были мокрые, скользкие, а она всё ещё не зашнуровала кроссовки.

На седьмом гудке кто-то ответил.

Голос был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Ни «алло», ни «здравствуйте». Просто:

— Слушаю.

Настя сглотнула. Внизу, в переходе, играл скрипач. Пахло мокрым бетоном и чужими куртками.

— Здравствуйте, — сказала она. — Мне нужен мастер по ноготочкам. Мне дали ваш номер.

Пауза. На том конце — тишина, в которой она вдруг отчётливо услышала чьё-то дыхание. Ровное. Спокойное. Как у человека, который никуда не спешит.

— Да, — сказал голос. — Приходите. Сегодня в шесть. Скину адрес.

И отключился.

Настя постояла ещё секунду, глядя в погасший экран. Потом затушила сигарету о край урны, сунула визитку в сумочку и спустилась в метро.

Поезд подошёл сразу, как будто ждал. Двери разъехались с шипением. Она шагнула внутрь, и вагон, дёрнувшись, понёс её в темноту тоннеля.

Где-то там, за стенами, в сером утреннем воздухе всё ещё висела — она чувствовала — чёрная обугленная башня. И, кажется, она уже начинала тлеть.