Глава 1. Колесо Сансары, Блядёлушка и стиральная машина

Утро пахло сыростью, горьким табачным дымом, остывшим кофе и безнадёгой съёмных квартир в дешёвых высотных домах новых районов, в которых никогда не стирали шторы. Серое небо за окном пророчило скорый дождь. Возможно будет гроза. Она сидела в засаленной ночнушке на голое тело на подоконнике, поджав под себя одну ногу, курила в приоткрытую форточку и лениво тасовала колоду. Карты были старые, с потёртыми уголками, но врали редко. Или врали всегда — просто она не умела читать по-другому.

Расклад вышел дерьмовый. Смерть легла поперёк позиции «чувства», Повешенный — на «перспективы», а Девятка мечей и вовсе уставилась на неё как приговор. Она затянулась, выпустила дым в мутное стекло, достала ещё три карты и усмехнулась:

— Ну да, ну да. Ещё лучше. Дьявол, Искушение и Колесо.

Она задумалась, глядя на три карты, разложенные на подоконнике. Колесо Фортуны, зажатое между двумя младшими арканами, смотрелось насмешкой. Кажется, дьявол решил колесовать её, до конца разрушив и так державшиеся на волоске отношения. Но где здесь искушение? Вращение колеса Сансары напомнили ей о стиральной машине. «Так, сегодня же время стирки. А что, если попробовать покрутить барабан? Какой сектор выпадет в этой игре?»

Но её размышления прервали. Из глубины квартиры донёсся кашель — сухой, раздражённый. Кажется, её Якубович проснулся не в лучшем настроении и уже чем-то гремел на кухне. Судя по звукам, он что-то искал, опять орал, что она не до конца закрыла воду, а кредит у них просрочен, что он устал от её косяков. В ответ она лишь затушила сигарету о подоконник и спрятала карты в сумочку.

Попробовать помириться? Ну а почему бы и нет. Расклад — это не приговор. Она придумала игру. Банальную, пошлую, почти Поле Чудес из дешёвого порно: притвориться сводной сестрой и застрять в стиральной машине, призывно отклячив зад, ожидая помощи братика. Чтобы он увидел. Чтобы улыбнулся. Чтобы, может быть, впервые за месяц захотел.

Но он не улыбнулся. Даже бровью не повёл. Он вошёл в ванную с лицом человека, которому только что сообщили, что любимая команда продула всухую. А она торчала из стиралки, и старалась выглядеть соблазнительно, в засаленной ночнушке, из-под которой торчала обнажённая виляющая задница. Но он лишь устало потёр переносицу:

— Настя, вылезай давай. Кстати, у нас стиральный порошок закончился. И электрик говорил, что проводка старая и надо быть поаккуратнее в ванной.

— Братик, я застряла, — капризно протянула она нарочито писклявым голосом, виляя бёдрами.

— Ты дура. Вылезай, пока я не вытащил тебя силой.

Он дёрнул её за руку, она зацепилась локтем за корпус. Раздался треск, из розетки посыпались искры. Вспышка. Короткое замыкание.

Её тряхнуло так, что перед глазами взорвались белые пятна. Свет погас во всей квартире. Стало тихо, только в темноте кто-то — кажется, она сама — часто дышал, приходя в себя.

Она вылезла сама. Он молчал, стоял, обхватив себя за плечи, и смотрел в пол.

— Ну и что ты устроил? — её голос был тихий, но холодный, как свежий порез.

— Я хотел тебя вытащить, — он всё ещё не смотрел на неё.

— Ты хотел, чтобы я заткнулась.

Сумка сама оказалась в руке. Ключи. Куртка прямо на ночнушку. Она вышла, не хлопнув дверью.

На лестничной клетке было полутемно, пахло штукатуркой и кошками. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри что-то гудело — странно, незнакомо, как будто после разряда в теле остался ток. Либидо взорвалось, поднялось из ниоткуда, жаркое, липкое, невыносимое. Она сунула руку вниз, туда, куда не успела надеть трусы. По бёдрам на пол тёк терпкий и липкий водопад. Тело требовало. Прямо сейчас.

Дверь соседней квартиры приоткрылась. На площадку выглянул сосед — растрёпанный, заспанный, в одних трусах и шлёпанцах. Он явно только встал: щурился, моргал, проверял, что с электричеством.

— Эй, у тебя тоже свет вырубило? — спросил он сиплым голосом.

Она не ответила. Она шагнула к нему, обвила шею руками, скрестила ноги у него за спиной и впилась в его губы. От неё пахло дымом, от него — сном. Он попятился, опрокинулся на пол прихожей, увлекая её за собой. Дверь мягко притворилась, но не закрылась до конца.

Она уже вытащила его член из трусов. Сосед что-то мычал, но не сопротивлялся. Он даже не успел ничего толком понять, а её губы уже сомкнулись вокруг него. Она сосала жадно, быстро, как изголодавшаяся, одной рукой помогая себе, другой — залезая себе между ног, пытаясь заткнуть течь, но делала этим только хуже.

Её пальцы скользили по набухшим половым губам, собирая обильную смазку, которая уже текла по внутренней стороне бедра, и она ввела внутрь сразу два пальца, но этого показалось мало. Она выгнулась сильнее, развела колени шире, насаживаясь на собственную ладонь, и с глухим, влажным хлюпаньем вогнала в себя всю кисть. Её тело содрогнулось, когда костяшки вошли до упора, и она застонала, не выпуская член изо рта. Вибрация этого стона передалась ему, и он сам подался бёдрами вперёд, хватая её за волосы.

Она двигала рукой всё быстрее, трахая себя жёстко и глубоко, размазывая смазку по ляжкам, по полу. Другой рукой она продолжала яростно работать по стволу, облизывая головку, заглатывая до горла, давясь и тут же возвращаясь снова. Слюна текла по подбородку, капала на грудь. Кто-то мог их видеть в этот момент и от этого осознания её накрыло ещё сильнее.

Она уже была на грани, чувствовала, как низ живота сводит судорогой, как пульсирует внутри, и ещё немного и она кончила прямо на собственную руку, и в этот момент сосед взревел и выплеснулся ей в рот.

В это время её парень метался по квартире в раздумьях. Он вышел на площадку, как он думал, покурить, а на самом деле чтобы найти её, чтобы извиниться, чтобы, может быть, попробовать всё исправить. Сумочка лежала под щитком. Рядом — одна туфля. Он поднял её, повернул голову и увидел щель в двери соседа.

Он смотрел, как она, полуголая, стоит на коленях и с упоением отсасывает этому мужику, как её задница двигается в такт, как она стонет и яростно дрочит себе. А когда они оба с соседом одновременно кончили, чего никогда не было за три года их совместной жизни, то она запрокинула голову, проглотила и прошептала с гадкой, довольной ухмылкой:

— Мммм, как вкусно! Это вкус настоящего мужчины, а не грёбаного нытика и неудачника.

За три года она не глотала у него. Ни разу. Парень кашлянул. Она обернулась, не вытирая губ. Увидела его, и в её глазах не было ни страха, ни вины — только усталое презрение.

— О, гляди-ка, — протянула она, — и как тебе удалось пройти в дверь с такими рогами?

На её губах заиграла довольная ухмылка, полная похотливого удовлетворения. Он швырнул ей туфлю.

— Это не вы потеряли, Блядолушка? — сказал он глухо.

Она встала, поправила волосы, взяла у него из рук сумочку, сунула туда туфлю, а вторую надела, уже спускаясь по лестнице. Сосед всё это время лежал на полу, приходя в себя, и его, кажется, никто не замечал.

На первом этаже, у окна, она села на подоконник. Солнце уже пряталось в серых тучах. Она достала сигарету, прикурила, вытащила карты. Набрала подругу. Заспанный голос пробубнил в трубку:

— Настя, ты?

— Да, я. Нет, не помирились. Похоже, в тупик пришли не только отношения, но и вся моя жизнь. — Она выпустила дым, вытянула карту и грустно хмыкнула. Рушащаяся башня. Ну конечно.

Она спрыгнула с подоконника, закинула сумку на плечо и пошла к выходу. Уже у самой двери, натягивая туфлю, она проговорила в трубку:

— Похоже, моя жизнь рушится, как грёбаная чёрная башня. Нет ли у тебя на примете хорошего мастера по ноготочкам? Мне нужно как-то снять стресс. И хорошо, если он будет со смазливым личиком и накачанными руками.

И в этот самый момент сверкнула молния. Белая, ветвистая, она расколола тёмное небо и ударила где-то совсем рядом — так, что стёкла в старой раме задребезжали.

Она замерла, обернувшись. Дом позади неё на секунду выхватило из полумрака резким, безжалостным светом: облупленные стены, тёмные окна, ржавые потеки под крышей. И ей вдруг показалось, что он сейчас загорится изнутри — так же неотвратимо и страшно, как та самая чёрная башня с потёртой карты.

В трубке подруга что-то затараторила про грозу, про то, что лучше переждать, про то, что она сумасшедшая и пусть немедленно возвращается. Но она лишь усмехнулась, толкнула дверь плечом и вышла под первые тяжёлые капли дождя.