Глава 3. Мастер, маникюр и чужие руки

До шести оставалось ещё полдня, и Настя решила, что домой не вернётся. Ни к нему, ни к Маше. Она просто пойдёт куда глаза глядят — по мокрому городу, под мелким дождём, который уже не прекращался, а только менял интенсивность: то моросил, то затихал, то снова принимался сеять.

Город был тусклый, будто выключили яркость. А ей хотелось огня. Витрины отражали низкое небо, трамваи шли набитые, люди прятались под зонтами. Она шла без зонта. Ей было всё равно.

Голод не уходил. Он жил в ней ровным, глубинным гудением. Иногда он затихал на минуту, и тогда она почти чувствовала себя нормальной. А потом снова поднимался, и она ловила себя на том, что смотрит на людей совсем не так, как смотрела раньше.

В кафе на углу она взяла капучино и села у окна. Официантка была молоденькая, лет двадцати, с тугими бёдрами под чёрными брюками и татуировкой на предплечье. Настя смотрела на неё дольше, чем следовало. Смотрела, как та наклоняется к столику, как ставит чашку, как убирает прядь за ухо. Официантка почувствовала взгляд, обернулась — и что-то в лице Насти, видимо, было такое, от чего она покраснела и отошла быстрее обычного.

Настя усмехнулась и отпила кофе. Кофе был горячий, но ей хотелось не кофе.

Через двадцать минут она уже стояла в торговом центре. Просто зашла — погреться. Или нет.

В одном из магазинов она купила джинсы, чёрный бомбер с кружевной отделкой на рукавах вместо старой промокшей куртки и простой серый лонгслив. В примерочной, разглядывая себя в зеркале, она стянула через голову засаленную ночнушку — ту самую, в которой выскочила из дома, в которой стояла на коленях перед соседом, в которой спала у Маши. Она скомкала её и выбросила в мусорную корзину у выхода из примерочной, не испытывая ни малейшего сожаления. Новая одежда сидела иначе — плотнее, собраннее, будто надела не вещи, а другую кожу.

Продавец — худощавый парень с гладко выбритым лицом и вежливой улыбкой — не вызвал у неё ровным счётом ничего. Ни искры, ни зуда, ни желания прижаться к нему в углу. Она даже специально посмотрела на его руки, на ключицы, на линию челюсти, проверяя себя. Ничего. Только ровный, привычный зуд в трусах, который, кажется, уже стал фоном её существования. Она расплатилась картой, забрала пакет и вышла, чувствуя странное, почти забытое облегчение: не все люди в этом мире для неё теперь — объекты.

В обувном бутике консультант — парень лет двадцати пяти, в узкой рубашке, с аккуратной щетиной и руками, которые явно знали, что такое спортзал, — помогал ей примерить кроссовки. Он опустился на одно колено, держал её ступню в ладони, застёгивал шнурок, и Настя смотрела на его затылок, на изгиб шеи, на то, как двигаются мышцы под тканью, и чувствовала, как внизу живота снова начинает разливаться жар.

Она отыграла это почти профессионально. Попросила показать другую пару, потом ещё одну, потом отвела его вглубь зала — якобы к зеркалу. Он оказался в углу, между стеллажами, спиной к стене, и Настя подошла вплотную. Так близко, что он почувствовал её дыхание.

— Я... — начал он, и голос у него сорвался.

Она смотрела на его губы. На пульс, который бился на шее. На то, как он сглотнул.

И вовремя остановилась.

Отступила на шаг, выдохнула, улыбнулась ему почти нормально — почти как обычная девушка, которая просто выбирает обувь, — и сказала:

— Беру первые. Спасибо.

Он смотрел ей вслед, всё ещё прижатый к стене, и явно не понимал, что сейчас произошло.

На выходе из торгового центра какой-то парень в жёлтой жилетке раздавал листовки. Настя взяла одну, потом шагнула ближе, будто хотела что-то спросить, и вдруг — сама не понимая, как это вышло, — её рука оказалась у него между ног. Она сжала пальцы. Он охнул, выронил стопку листовок, и они разлетелись по мокрому асфальту белыми бумажными хлопьями.

— Простите, — сказала она. — Я не знаю, что на меня нашло.

И почти побежала — в двери, вниз по эскалатору, в туалет.

Кабинка была узкая, холодная, пахла хлоркой и чужими сигаретами. Она защёлкнула замок, повесила сумку на крючок, стянула с себя куртку и повесила её туда же, поверх сумки. Потом сняла всё остальное — джинсы, трусы, мокрые от дождя кроссовки, — и осталась голая, в одних носках, на холодном пластиковом сиденье.

Она закурила. Одной рукой — сигарету, другой — вниз.

Тело ответило сразу. Как будто только этого и ждало. Она ввела два пальца, почувствовала, как туго и горячо внутри, как смазка течёт по костяшкам, стекает на сиденье, на пол. Двигала рукой быстро, жадно, без церемоний — так, как хотелось. Стоны она сначала сдерживала, потом перестала. Кабинки здесь были старые, звук шёл наружу, и ей было плевать.

Она почти дошла до края, когда поняла, что двух пальцев мало. Ей нужно было глубже. Она вынула руку, посмотрела на свои пальцы — блестящие, тянущиеся, — и засунула обратно уже три. Тело ответило мгновенно: тугая, горячая волна поднялась откуда-то из глубины, затапливая низ живота, растекаясь по бёдрам, по позвоночнику, до самых корней волос.

Она согнула пальцы внутри, нащупала ту самую точку и надавила. Вторая рука с сигаретой дрожала, пепел сыпался на колени, на пол. Она уже не курила — просто держала окурок, забыв о нём. Стоны рвались наружу без всякого стыда: глухие, влажные, с придыханием, с всхлипом на выдохе. Перегородки у кабинки были тонкие, и она слышала, как её собственный голос отражается от кафеля — чужой, животный, жадный.

Она двигала рукой всё быстрее, всё жёстче. Запястье уже начинало ныть, но она не могла остановиться. Пальцы входили и выходили с влажным, хлюпающим звуком, смазка текла по костяшкам, стекала на сиденье, капала на пол. Она раздвинула ноги шире, упёрлась одной ступнёй в стену кабинки, второй — в противоположную, и насаживалась на собственную руку так, будто от этого зависела её жизнь.

Перед глазами поплыли пятна. Сначала серые, потом белые, потом всё стало ярким, как вспышка молнии. Она почувствовала, как внутри всё сжимается — туго, до боли, до звона в ушах. Ещё движение. Ещё. И ещё.

И её накрыло.

Оргазм ударил так, что она выгнулась дугой, упираясь затылком в стену кабинки. Из неё вырвался крик — не сдержанный, не приглушённый, а громкий, отчаянный, эхом раскатившийся по всему туалету. И вместе с этим криком — поток. Горячая, прозрачная жидкость хлынула из неё, заливая сиденье, стекая на пол, растекаясь по кафелю мутной лужицей. Она кончила со сквиртом — сильно, бурно, так, что ноги задрожали, а в глазах потемнело.

Секунду она сидела неподвижно, приходя в себя, глядя в потолок. Сигарета давно погасла в её пальцах. Сердце колотилось где-то в горле. Под ней хлюпала лужа. Пахло — резко, солёно, знакомо.

А потом — тишина. Не полная, а такая, в которой отчётливо слышно чужое присутствие.

Из соседней кабинки донеслось тихое шарканье. Кто-то там был. Кто-то слышал всё. Настя медленно перевела взгляд на перегородку — и в этот момент раздался робкий, неуверенный стук. Три коротких удара костяшками по пластику.

— Девушка... — голос был тонкий, девичий, дрожащий. — С вами... с вами всё в порядке? Вам плохо?

Настя усмехнулась. Не сразу — сначала она посмотрела вниз, на лужу под ногами, на свои мокрые пальцы, на разбросанную одежду, на носки, которые тоже были забрызганы. Потом на дверь. Потом снова на перегородку.

Она откинула щеколду и открыла дверь.

Девушка из соседней кабинки уже стояла в проходе — и она действительно была мышью. Маленькая, худая, с острыми плечиками под мешковатой толстовкой, с рюкзачком на одном плече. Волосы светлые, жиденькие, собраны в хвостик. Очки в тонкой оправе сползли на нос. Она смотрела на Настю — голую, покрытую потом, раскрасневшуюся, сидящую на унитазе в луже собственной жидкости, — и не могла ни отвернуться, ни сдвинуться с места. В глазах у неё был самый настоящий, непритворный ужас. И ещё что-то. Любопытство. И стыд.

Настя вынула пальцы из себя — медленно, со смачным звуком, — и провела ими по губам студентки. Влажно, липко, оставляя блестящий след на её нижней губе.

— Всё окей, детка, — сказала она с ленивым, сытым удовольствием. — Мне очень хорошо.

Девушка пискнула что-то неразборчивое, отшатнулась, выронила рюкзак, подхватила его и выбежала из туалета, грохоча дверью.

Настя бросила погасший окурок в унитаз. Потом неспеша встала, оставив на сиденье мокрый след, оделась, помыла руки, посмотрела на себя в зеркало. Растрёпанная, красная, с безумными глазами.

«Держись, Настя, — сказала она себе. — Ещё четыре часа».

На улице она достала телефон, открыла визитку, набрала в поисковике адрес. Метро, две пересадки, десять минут пешком. Мастер ждал.

Салон был в старом доме, на первом этаже, с отдельным входом и вывеской без названия — просто вырезанная из дерева рука с длинными ногтями. Внутри пахло лаком, маслами и кофе. Играло что-то негромкое, джазовое. Свет был тёплый, приглушённый.

За стойкой администратора сидел мужчина.

Настя остановилась в дверях.

Лет тридцати пяти, с густой чёрной бородой, с руками, которые сразу бросались в глаза — широкие ладони, длинные пальцы, предплечья под закатанными рукавами рубашки, покрытые тёмными волосами и отчётливо читаемой мышцей. Он поднял глаза от журнала записи и посмотрел на неё — спокойно, прямо, без всякой суеты.

— Вы на шесть? — спросил он.

Голос у него был низкий, ровный.

Настя сглотнула. Внутри снова поднялась волна — жаркая, тёмная, требовательная. Она представила, как этот мужчина поднимается из-за стойки, как подходит, как поднимает её и сажает на этот стол, как её ноги оказываются у него на плечах, как он входит в неё — сильно, без слов, прямо здесь, среди бутылочек с лаком и папок с каталогами.

Но фантазия не остановилась на этом. Она пошла дальше — туда, куда Настя сама себе не разрешала идти, но куда её теперь тянуло с неотвратимостью тока.

Дверь из глубины салона распахнулась, и на пороге появился ещё один мужчина. Высокий, в чёрном балахоне с капюшоном, лица не видно — только тень и острый подбородок. Он шагнул вперёд, и Настя почувствовала, как воздух в салоне стал тяжёлым, как перед грозой. Мужчина за стойкой — бородатый, с руками, которые она уже мысленно чувствовала на своей талии, — даже не обернулся. Он просто поднялся, обошёл стойку и встал позади Насти. Его ладони легли ей на плечи, тяжёлые, горячие, и Настя поняла, что сопротивляться не будет.

Человек в балахоне подошёл вплотную. Одним резким движением он сдёрнул капюшон — и это был мужчина с эспаньолкой, с чёрными, как смоль, волосами, падающими на лоб, и с чёрными глазами, в которых не было ни тепла, ни пощады. Только голод. Он сбросил балахон на пол — и под ним ничего не было. Совершенно ничего. Смуглая кожа, широкие плечи, узкая талия, и член — тяжёлый, стоящий, готовый, — качнулся от резкого движения.

Он подошёл к Насте спереди. Не говоря ни слова. Просто поднёс руку к её затылку, надавил — и она послушно опустилась на колени. Прямо на холодный кафель салона. Она открыла рот и взяла его — жадно, глубоко, как будто делала это сотню раз. Горячая плоть скользнула по языку, ударила в нёбо, и она застонала, не выпуская.

А в это время секретарь — тот самый, с бородой и накачанными руками, — уже стоял позади неё. Она не слышала, как он расстегнул брюки, не видела, как он пристроился. Просто почувствовала, как её приподнимают за бёдра, как грубо, без прелюдий, без смазки, входят в неё сзади — сильно, до упора, так, что она дёрнулась вперёд, насаживаясь ртом на члена испанца ещё глубже.

Их движения сбились в единый ритм почти сразу — секретарь толкал её вперёд, и она насаживалась на чужую плоть, потом откатывалась назад, насаживаясь на второго. Её тело стало просто инструментом между двумя мужчинами, которые не обменивались ни словом, ни взглядом. Только тяжёлое дыхание, только влажные шлепки, только её собственные стоны, приглушённые ртом, набитым до горла.

Секретарь двигался жёстко, размашисто, без всякой нежности, держа её за бёдра и вбиваясь так, что колени скользили по кафелю. Мастер держал её за волосы и задавал свой ритм — медленнее, но глубже, заставляя её давиться и сглатывать. Ей было больно. Ей было хорошо. Ей было всё равно, что кто-то может войти, что дверь не заперта, что за окном день, а не ночь.

— Настя?

Голос прозвучал резко, будто из другого мира. Холодный, спокойный, женский.

Фантазия рассыпалась, как стекло. Настя вздрогнула и открыла глаза — она их, оказывается, закрыла. Она сидела на диване в приёмной, одна, с прижатыми к груди руками и раскрасневшимся лицом. Секретарь по-прежнему сидел за стойкой, листая журнал. С улицы доносился шум машин. И никаких балахонов, никаких голых мужчин, никакого кафеля, по которому она скользила коленями.

В дверях из глубины салона стояла женщина. Лет сорока, с короткой стрижкой, с длинной чёлкой, выкрашенной в пепельный, с проколотым ухом, в котором покачивалась серебряная подвеска. Не высокая, но с осанкой человека, который привык, что его слушают. Взгляд — цепкий, спокойный, с лёгкой насмешкой.

Она провела Настю вглубь салона, к столу у окна. За окном — серая улица, мокрые машины, чей-то балкон напротив. Настя села, положила руки на стол, и Анна — так её, значит, звали — взяла одну из них в свою.

— Ногти у вас в ужасном состоянии, — сказала она буднично. — И кутикула запущена. Что вы с ними делали?

— Я? — Настя усмехнулась. — Я много чего с ними делала. И с собой.

Анна подняла на неё глаза. Посмотрела — долго, внимательно, как будто видела не только руки, но и всё остальное: и следы на запястье, и засос на бедре, и это гудение под кожей.

— Ага, — сказала она. — Понятно.

И начала работать.

Настя не могла сосредоточиться. Всё плыло. Пилочка скребла по ногтю, а она представляла, как эти же руки — руки Анны — скользят по её телу, как забираются под куртку, под джинсы, как раздвигают её ноги прямо здесь, на этом столе. Она представляла, как опрокидывает Анну на спину, как садится на неё сверху, как...

— Вы меня не слушаете, — сказала Анна.

— Что? Нет, слушаю.

— Я спросила, где вы работаете.

— В колл-центре. Отвечаю на звонки. Ненавижу людей.

— Это заметно, — Анна усмехнулась. — У вас лицо человека, который ненавидит людей и очень хочет курить.

Она отложила пилочку, вытерла руки о полотенце и достала из кармана пачку. Протянула Насте.

— Здесь курить нельзя. Но мы пойдём покурим на балкон. Я никому не скажу.

Они вышли на маленький балкон, заставленный горшками с засохшей геранью. Дождь наконец прекратился, но небо осталось серым. Анна закурила, прищурилась на улицу.

— Ты не за маникюром пришла, — сказала она. Не вопросом — утверждением.

Настя затянулась. Дым был горький, знакомый, успокаивающий.

— Я не знаю, зачем я пришла, — призналась она. — Мне сказали, что вы мастер. У меня такое чувство, что у меня всё разваливается. Всё. Работа, отношения, жизнь. Я как будто еду на машине без тормозов, и куда она едет — я не знаю. И это началось... недавно. После одного случая.

— После какого?

Настя помолчала. Потом сказала:

— Меня током ударило. Не сильно. Но после этого я как будто... не могу остановиться. Всё время хочу. Всё время нужно. Я сплю с кем попало. Я не помню половину ночей. Я сегодня чуть не трахнула консультанта в обувном магазине.

Анна слушала без удивления. Только чуть склонила голову набок.

— И ты думаешь, что маникюр тебе поможет?

— Я думаю, мне поможет что-то другое. Что-то, что не связано с... этим.

Анна затушила сигарету о перила, бросила окурок в банку из-под консервов, стоявшую на подоконнике.

— Знаешь, что тебе нужно? — сказала она. — Тебе нужно чем-то занять руки и голову. Не членом, не картами, не чужими жопами. Чем-то, что ты будешь делать сама. Своими руками.

— Типа вязания?

Анна рассмеялась — коротко, хрипло.

— Типа ландшафтного дизайна. Я серьёзно. — Она посмотрела на Настю в упор. — В следующую субботу будет семинар. Ведёт одна женщина, Лиза. Она умная, злая и очень красивая. Может, тебе понравится. Может, нет. Но это лучше, чем сидеть в туалетах торговых центров и пугать студенток.

Настя вздрогнула.

— Откуда вы знаете про...

— У тебя на щеке чей-то блеск, — сказала Анна спокойно. — И пахнет от тебя не только кофе.

Она открыла дверь обратно в салон.

— Докрасим и пойдёшь. И запиши адрес. Суббота, одиннадцать утра. Скажешь, от Анны.

Настя послушно кивнула. Она вдруг почувствовала, как голод на мгновение затих — будто кто-то положил ладонь на гудящий провод.