Часть 1.

Кабинет 304 в Университете Северной Каролины пах остывшим овсяным латте, ментальным выгоранием и полной победой прогресса. За окном шумели дубы, а внутри профессор кафедры гендерно-критических исследований Дженнифер Брукс вдохновенно вершила историю.

— Коллеги, давайте посмотрим правде в глаза, — Дженнифер поправила стильные очки в роговой оправе и с характерным звуком кликнула пультиком Презентации Будущего. На огромном экране загорелся график, уходящий в небеса. — В 2026 году мужчина как социально-эволюционная единица окончательно утратил целесообразность.

Девушки на первых рядах синхронно и ритмично закивали, словно китайские болванчики на торпеде машины. Саманта с первого ряда спешно записала в планшет: «Мужчины = аппендикс цивилизации».

— Посмотрите на свежую статистику Pew Research, — с легким торжеством продолжала Дженнифер, расхаживая перед аудиторией. — Более 60% молодых мужчин до тридцати лет одиноки, не имеют постоянных отношений и живут с мамами. И это не кризис, дорогие мои. Это санитарная очистка биосферы! Цифры доказывают: мужчины женщинам больше нахрен не нужны. Ни эмоционально, ни финансово, ни как инструмент для сборки мебели из IKEA — для этого теперь есть сервисы с доставкой и подпиской.

— Истинно! — тихо прошептала какая-то студентка в худи с надписью «The Future is Female», свирепо посмотрев на галерку.

А на галерке обитала оставшаяся часть человечества.

Парни на задних рядах сидели с тем особенным выражением лиц, которое обычно бывает у людей, случайно зашедших не в тот поезд и уже проехавших свою остановку. Они давно поняли правила этого нового мира: если ты родился с Y-хромосомой, твоя главная задача — сидеть тихо, не дышать слишком маскулинно и притворяться ветошью.

Итан, сидевший у окна, осторожно ссутулился, попытавшись слиться с текстурой бежевой стены. В этом семестре парней на лекции уже не просто сдали в утиль — их филигранно смешали с гавном и аккуратно разровняли шпателем. Любая попытка поднять руку воспринималась как проявление микроагрессии, а если ты случайно задевал дверной проем — это автоматически квалифицировалось как завоевание чужого пространства.

— Патриархат не просто пал, — профессор Брукс подошла к краю кафедры, победоносно скрестив руки. — Он самоликвидировался от собственной бесполезности. В современной Америке мужчина — это как пейджер в эпоху 5G. Вроде существует, но никто не понимает, зачем его хранить в доме.

Парни молча переглянулись. Зайду за ними, Тайлер, осторожно опустил крышку ноутбука, чтобы никто случайно не увидел, что он ищет на Amazon инструкцию по сборке полки — не дай бог застукают за стереотипным мужским промыслом.

— Вопросы? Дополнения? — Дженнифер лучезарно улыбнулась аудитории. — Парни, может, у вас есть аргументы? Нет? Вот и отлично. Статистика — вещь упрямая.

Часть 2.

Дверь преподавательского туалета в конце коридора захлопнулась с глухим, почти монументальным щелчком. Снаружи на ручку аккуратно накинули массивный велосипедный замок-цепь.

— Эй! Вы с ума сошли?! Это ущемление права на свободу передвижения! Выпускной проект не зачту! — раздался из-за пластиковой двери приглушенный, но полный отчаяния вопль профессора Брукс.

Из туалета неторопливо вышел Оливер — парень с самого дальнего угла галерки, которого все четыре семестра считали молчаливым ботаником. Он неторопливо подошел к кафедре, оглядел обомлевшую аудиторию, поднял с пола пульт и безжалостно выключил презентацию с графиками Pew Research.

— А теперь, девочки и выжившие, слушаем сюда, — спокойно произнес Оливер, опираясь руками на трибуну. Голос его звучал без тени дрожи, словно он вещал не в кампусе Северной Каролины, а на руинах очередного Рима. — Перерыв на прогрессивную ахинею окончен. Начинаем уроки реальной антропологии.

Девушки на первых рядах сидели с открытыми ртами. Саманта замерла с поднятым планшетом, не понимая, на какую кнопку нажать, чтобы вызвать службу безопасности или хотя бы полицию мыслей. Парни на галерке впервые за три года расправили плечи и выпрямили спины, с немым восторгом уставившись на своего мессию.

— Вы тут на полном серьезе упиваетесь победой матриархата? — Оливер усмехнулся и вывел на проектор карту археологических культур бронзового века. — История уже видела один такой «прогрессивный» матриархат. Назывался Кукутень-Триполье. Мирные феминизированные аграрии, культ Великой Матери, глиняные статуэтки с пышными бедрами, расписная керамика, равенство и полная гармония с природой. Знаете, где сейчас ваша Кукутень-Триполье со своей матриархальной пиздой?

Он сделал паузу, оглядев аудиторию, и отчеканил:

— В музее! Под стеклом! В виде черепков! Поставили красивую посуду и поплакали над ней! А знаете, почему? Потому что с востока пришли суровые, волосатые, пахнущие конским потом и перегаром пастухи Ямной культуры. У них не было культа Великой Матери — у них был хер, боевой топор, лошадь и патриархат. Они пришли и просто переехали этот матриархальный рай на гусеницах истории. И теперь 45% населения Земли говорит на индоевропейских языках, которые выросли из Ямной культуры, а от ваших трипольских любительниц гармонии не осталось даже алфавита!

В туалете что-то тяжело упало — профессор Брукс явно пыталась выбить дверь диспенсером для жидкого мыла.

— И так было всегда! — Оливер повысил голос, вышагивая перед застывшей аудиторией. — Цивилизации не погибают от недостатка толерантности, они погибают от травоядности! Вспомните персов. Древний Элам и Вавилон сидели на своих богатых равнинах, расслабленные, упитанные, считающие себя венцом творения. А Кир Великий вывел суровых, диких персов с голого, поросшего колючками парфянского плоскогорья. Они не знали, что такое «комфорт», они умели только стрелять из лука, скакать на конях и говорить правду. И этот «плоскогорный терновник» сожрал богатый Ближний Восток за одно поколение!

Парни на галерке начали сдержанно кивать. Тайлер сглотнул слюну и медленно поднял крышку ноутбука.

— Поздний Рим! — продолжал Оливер, чеканя каждое слово. — Самый сильный, самый технологичный, с водопроводом, термами, философией и полным спектром гендерных свобод. Сидели в банях, пили вино и рассуждали о том, что маскулинность — это отживший варварский атавизм. И тут из лесов вылезают полуголые, немытые варвары, сносят империю к чертовой матери и на руинах этого рая устраивают свои законы.

— Это... это токсичная интерпретация истории! — визгливо крикнула Саманта с первого ряда, но голос у нее дрожал.

— Это не интерпретация, это факты! — отрезал Оливер. — Вся история человечества — это цикл: мягкие люди создают хорошие времена, хорошие времена создают мягких людей, мягкие люди создают тяжелые времена. Нежная, утонченная, интеллектуальная Европа в XX веке сложила лапки перед Наполеоном, а потом точно так же сдулась и легла под Гитлера за пару недель. Все такие изысканные, культурные, с правильными манерами... Пока этот бесноватый австриец не поперся в дикую, необразованную, свирепую Россию.

Оливер опился воды из бутылки и в упор посмотрел на перепуганные первые ряды.

— А там их встретил народ, который был в сто раз диче, злее и маскулиннее всей их немецкой военной машины. Люди, которые выросли в сугробах и грязи, которым было плевать на их европейскую утонченность. Они эту маскулинность пережевали и выплюнули обратно в Берлин!

В коридоре раздались торопливые шаги — кто-то из студентов с нижних этажей все-таки вызвал охрану. Дверь туалета продолжала содрогаться от глухих ударов.

— Так что, девушки, — Оливер улыбнулся самой искренней и саркастичной улыбкой, на которую был способен. — Вы можете сколько угодно упиваться своей статистикой Pew Research и радоваться, что парни на галерке сидят тихо. Но помните: как только ваша стерильная, уютная цивилизация окончательно избавится от мужчин и погрузится в розовый кисель... из ближайшего «терновника» обязательно придут дикие варвары. И они не будут спрашивать ваши местоимения.

Он бросил пульт на кафедру, взял свой рюкзак и под абсолютное, оглушительное молчание аудитории направился к выходу. За его спиной Тайлер на галерке тихо, но отчетливо показал потолку двухбольшой палец.