Подвал на Лиговском держал запах так, как держат заложника, которому давно перебили ноги: сырость, скипидар, дешевый коньяк, от которого несут язвой даже бутылочные этикетки, и плотный, кислый дух развернутой женской промежности. Лиза стояла у полусгнившей батареи в засаленном халате и пыталась греть ноги. Пол был бетонный — голый, шершавый и растрескавшийся, точно как трасса M-5 под Сызранью. Бетон в сентябре не прощает коленям ничего, кроме хронического бурсита.

На стене, прямо под капающей фановой трубой, висела «Бурлаки на Волге» в перерисовке Аркадия. Там по мутной, коричневой воде дряблые, совершенно голые девки с синюшными телами под цвет дипломов валились с ног, натянув лямки через окровавленные плечи. Они перли на себе сияющую трехпалубную яхту local-олигарха. На палубе развалились совершенно голые, глянцевые модельки с губами, похожими на вздувшийся геморрой, а у девок-бурлачек, что не нашли работы по специальности, изо рта валил желтый пар, пока лямки впивались в обнаженную плоть.

— Снимай, — рявкнул Аркадий, даже не оборачиваясь. Он тёр холст грязной ветошью, которой еще вчера оттирал с пола какую-то дрянь, и тряпка оставляла на грунте серые, плешивые дуги. — Свет уходит. Мне нужна левая.

Лиза скинула халат. Под ним ничего не было. Ничего буржуазного, вроде трусов или граммов горячей пищи. Зато жесткая договоренность: никакой одежды, чтобы не тратить оплаченный сеанс на снятие лямок и на то, что Аркадий называл «мещанской драпировкой», хоть Лиза апелировала банальным желанием не простудить нахрен всю репродуктивную систему на холодном бетоне. Ей было двадцать шесть. Стыд у нее жил отдельно, как счет за коммунальные услуги, и вылезал исключительно в конце месяца вместе со счетом на аренду.

Она легла грудью на куртку, брошенную на кухонный табурет. Одна ножка табурета была короче другой, под нее подсунули спичечный коробок. Руки на сиденье, лоб на запястья, колени разведены широким, клиническим ромбом. Задница поднялась сама собой — левая ягодица чуть выше, потому что спичечный коробок под ножкой качало, правая тупо осела вниз.

Между ними раскрылась глубокая, темнеющая ложбинка, и серый свет из подвального приямка лег ровно туда, куда Аркадий и метил — на внешнюю полупопицу, на тугую кожу над тазовой костью и в этот глубокий, разверзшийся провал. Правая бугристая ягодица ушла в некрасивую тень. Ниже, в тени уже совершенно не живописной, а анатомически бессердечной, виднелись малые губы — неровные, асимметричные, от такой растяжки отвисшие и чуть разошедшиеся, блестящие влагой. Не от вожделения, разумеется, а потому что подвальный сквозняк дул туда напрямую без всяких эвфемизмов. Клитор в этой позе смотреть на публику не мог при всем желании. Он смотрел строго в бетон, маленький, спрятанный в складочке капюшона, и Лиза ощущала его отдельно от всего остального тела.

Аркадий отступил на шаг, прищурился на ее задницу и с хрипом сплюнул прямо в кисти.

— Вот она. Наша родина. Никаких лиц. Лицо у нас всегда Блок: прекрасно, в тумане, нажралось опиума и орёт про роковую любовь. А задница — это Шнуров. Это стоит раком, не имеет нормального ремонта и вообще не может объяснить, зачем существует. Посмотри на эту левую ягодицу! Светлая. Она же, сука, держит на себе весь этот ад, как федеральный бюджет! А правая, темная, уже сдалась гравитации и рухнула, как курс рубля в девяносто четвертом!

Он подошел вплотную и ребром сухой, пропитанной скипидаром ладони с силой прошел по межягодичной складке — от самого копчика вниз, туда, где кожа темнеет, становится тонкой и чувствительной.

— А вот между ними, — прохрипел он, — честность. Настоящая, немытая русская честность. Она не пахнет черёмухой, блядь. Она пахнет тем, чем она и должна пахнуть правда — нечищенным сортиром, сыростью и безнадегой.

Его ладонь вскользь задела влажный край большой губы. Лиза даже не дернулась. Любая дрожь портила ровную линию ягодичной складки, а складку Аркадий писал сегодня так, будто это был Сибирский тракт со всеми его колдобинами.

Он лепил формы тяжелыми, грязными мазками. Левую бугристую ягодицу круглил с холодным, плешивым бликом на верхней четверти и рыжей, мясной тенью снизу — там, где глухая мышца переходит в бедро и где у Лизы отчетливо проступала синяя вена. Промежность на холсте он пока не трогал: говорил, что дыру и анус пишут в последнюю очередь, иначе меценат уставится в щель и перестанет думать о великой судьбе империи.

В подвал ввалился Гриша с мутной бутылкой «Кавказа» и валенках на босу ногу. Он взгромоздился на ящик из-под картошки.

— Раком, — проскрипел Гриша, отхлебывая из горла. — Единственная честная национальная позиция. Блок бы тут удушился собственной метафорой. Шнур бы сходу спросил, подмылась ли.

— Подмылась, — глухо отозвалась Лиза в деревянную сидушку. Соски ее тёрлись о облупленную краску и торчали от лютого холода, а вовсе не от какого-то там искусственного возбуждения.

— Тем хуже для концепта! — хохотнул Гриша. — Чистая родина — это гособоронзаказ, там везде подвох! Аркаша, нахрена ты гладишь копчик? Копчик должен быть острый, как угол барака!

К шести вечера в подвале собралась вся местная богема — человек двенадцать душ. Галерист в драном шарфе уже в уме высчитывал комиссию. Коллекционер с огромным перстнем на грязном пальце уставился на левую ягодицу с таким видом, будто прикидывал, сколько за эту задницу дадут на аукционе в Лондоне. Два критика, нализавшиеся того же самого технического коньяка, встали у стены и тут же вцепились друг другу в глотки.

— Шнур честнее! — тыкал пальцем первый критик, хотя его глаза давно впились ровно между бедр Лизы — туда, где от предельно откровенной позы распахнулись губы и блестел складчатый анус. — Шнур прямо говорит: вот срань, вот прайс, вот припев! А твой Блок что мусолил? «О, предчувствую тебя!» Кого ты, блядь, предчувствуешь? Вот эту дырку? Так вот она, без всякого тумана! Смотри, как у нее анус сжался в ровную, плотную розетку от бетонного холода! Это тебе не «ночь, улица, фонарь»! Это «ночь, подвал, аналь и натурщица требует еще косарь за убитые колени»!

— Туман — это эзотерический метод! — брызгал слюной второй.

— Туман — это когда стыдно показать раком то, что есть на самом деле! — перебил первый. — А у Аркадия сфинктер прямо в центре композиции! Маленький, темно-бордовый, с аккуратным венчиком. Вот она — вся наша история за триста лет! Снаружи духовность и золотые купола сисек с твердыми сосками, а внутри — сжатый от страха анус, и все делают вид, что это великая тайна!

Поэт Вера Пахомова стояла у заколоченной форточки в драном пальто поверх голого тела и дымила дешевой папиросой. Голос у нее был заунывный, поставленный на сельские клубы.

— Вы оба мелкоплавающие идиоты, — ровно выговорила она. — Это не Блок и не Шнур. Это небывалая, разверстая жопа русской литературы. Посмотрите на эту складку! Это же не просто мышца, это траншея! В такую траншею можно уложить всю историю КПСС, два сбитых боинга и палец коллекционера — и никто даже не поморщится, пока краска не встанет намертво! Правая (тёмная) ягодица уже плывет, как пенсионная реформа, а левая еще держится на соплях!

Второй этюд Аркадий велел писать прямо на полу.

— Колени шире! — рявкнул он. — Таз наверх! Спина как чуйский тракт, а задница — как Дворцовая площадь, на которую вывалили весь этот несостоявшийся ремонт!

Бетон вонзился Лизе в чашечки двумя тупыми штырями. Поясница прогнулась против всякой воли, и ягодицы разъехались с треском. Анус оказался на абсолютном свету: собранный, темно-розовый, от лютого холода пошедший пупырчатой гусиной кожей. Чуть ниже во всей своей красе зияла щель. Большие губы от такой неестественной растяжки безнадежно отвисли в стороны, малые выступили наружу — влажные, неровные, одна длиннее другой. Розовая головка клитора высунулась из под кожной складки, но Лиза от стыда и дикой судороги случайно сжала бёдра — и клитор тут же спрятался обратно.

— Не сжимать, блядь! — заорал Аркадий. — Ты мне весь узор проезжей части ломаешь!

Критик, фанатевший от Шнурова, присел перед ее задом на корточки, будто сантехник над забитым унитазом.

— Вот! Вот оно! Видно каждую складку! Видно, как от бетона у нее вся анатомия поджалась, а потом тупо отмякла! Никаких эвфемизмов! Все распахнуто, как ворота в колхоз!

— Правая ягодица тяжелее, — задумчиво пробормотал второй критик, ковыряя в носу. — Правая знает, что завтра выселение.

Вера Пахомова потушила бычок прямо о батарею.

— Правая ничего не знает, она просто отвисла! Смотрите, как свет пьет влагу с малых губ! Аркадий, ты на холсте написал анус слишком интеллигентным! В натуре он у нее злой, согнутый и замученный! Таким и оставляй! Добрый анус — это попса и перхоть!

Третий этюд он поставил к окну, когда серый свет из колодца уже садился на подоконник узкой полосой.

Подоконник был липкий от старой краски. Лиза встала, и зад оказался в проёме так точно, будто окно строили под эту позу. Холод тронул соски. Ягодицы разошлись чуть шире, чем на табурете: левая легла на свет, правая ушла в тень рамы, а между ними ложбинка раскрылась на палец, и ниже стало видно не только тень, а саму щель, узкую, влажную по краю, с тёмным входом, который подвал тут же начал тянуть холодом.

И тогда она мельком увидела его.

Напротив, на кухне третьего этажа, стоял человек в майке. Не молодой и не старый. Папироса в зубах, дым шёл в форточку, локоть на раме. Он не был из подвала. Он не знал слова «этюд». Он смотрел прямо в её зад, потому что зад был в его окне, и смотрел так, как смотрят на чужое бельё, вывешенное слишком низко: без теории, с папиросой, с усталым интересом человека, который после смены видит голую бабу раком и не обязан называть это родиной.

Лиза вспыхнула сразу, от шеи до копчика. Перед Аркадием, перед Верой, перед пьяным гумилёвцем ей не было стыдно. Те покупали символ. Этот не покупал. Этот видел ягодицы, дырку между ними, влажный край ниже, пальцы ног рук, вцепившиеся в подоконник. Папироса качнулась. Он не отвернулся. Лиза опустила голову ниже, волосы упали, но зад остался в раме, и спрятать его было нельзя, не сломав этюд.

— Не ёрзай, — сказал Аркадий. — Левая поплыла.

— Там человек, — сказала она в дерево.

— Тем лучше. Свидетель эпохи. Гриша, не снимай его, снимай тень. Тень честнее соседа.

Гриша снимал тень на стене колодца. Сосед докурил, сплюнул вниз, и закурил вторую. Лиза чувствовала его взгляд между ягодиц точнее, чем кисть Аркадия. От этого взгляда щель стала мокрее, зло и коротко, без разрешения. Капля наметилась на губе и повисла. Она сжалась. Сжатие только раскрыло края сильнее. Сосед наклонил голову, как человек, который проверяет, не показалось ли. Лизе хотелось закричать ему, что это искусство, и одновременно хотелось, чтобы он закрыл форточку. Он не закрыл. Вера говорила за спиной про чёрный квадрат плоти. Пьяный спорил, что у Гумилёва квадратов не было, это Малевич. А стыд сидел не в подвале. Стыд шел с третьго этажа, в майке, с папиросой, и знал её дырку без названия.

Четвёртый этюд Аркадий объявил дискуссией.

— Гриша. Ассистент. Нам нужно решить вопрос границ.

Лиза снова легла на табурет, грудью вниз, колени шире. Гриша подошёл сзади, вытер ладони о штаны и взял её ягодицы обеими руками. Пальцы ушли в мякоть. Он развёл их в стороны, медленно, по-хозяйски, как разводят страницы плохо сшитой книги.

— Шире, — сказал Аркадий. — Бюджет не сходится. Покажи, где дыра.

Гриша развёл сильнее. Левая ягодица ушла в ладонь, правая в другую. Ложбинка раскрылась. Стало видно всё, что подвал до этого вежливо называл тенью: тёмный сжатый анус, морщинки вокруг, ниже — половые губы, уже не прилегающие, а разошедшиеся от натяжения, вход между ними влажный, розовый внутри, клитор спрятан под капюшоном и всё равно заметен, потому что кожа натянулась. Лиза дышала в пол. Стыд перед соседом ещё не остыл, а здесь стыда не было. Здесь были руки и спор.

— Вот, — сказал Гриша. — Две дырки. Одна запасная, одна основная. Страна всегда путает.

Вера подошла ближе, не снимая пальто, и посмотрела так, будто сверяла цитату.

— Жопа, — сказала она. — Только жопа. Пизда смотрит в будущее, пизда рожает, пизда врёт, что будет лучше. А жопа принимает прошлое. Ахматова знала. «Я была тогда с моим народом» — это не про лицо. Это про то, чем народ стоял перед царём.

Пьяный гумилёвец наклонился почти к самым пальцам Гриши, дыхнул перегаром в раскрытую щёку и ткнул пальцем в воздух, не касаясь.

— Пизда. Однозначно пизда. Гумилёв шёл вперёд. Вперёд — это щель, которая зовёт. Жопа — это отступление, белая гвардия тыла, коньяк и поражение. Вы мне тут поражение раздвигаете и называете символом. Символ — вот, нижняя. Она хотя бы мокрая. Мокрая значит живая. А то, что выше, — он кивнул на анус, — то бухгалтерия. Туда списывают убытки.

— Убытки как раз не туда, — сказал Гриша и развёл ещё на палец. Анус дрогнул, раскрылся темнее, губы ниже разошлись шире, и влажный вход стал виден целиком, с тонкой ниткой, которая тянулась вниз и капнула на табурет. — Бюджетный кризис, господа. Денег на одну дыру нет. Приходится показывать обе. Сегодня в жопе нефть. Завтра пизда попросит субсидию. Послезавтра спросят, почему обе пустые, а холст дорогой.

Аркадий писал обе сразу, зло и точно: верхнюю тёмным, почти чёрным, с морщиной света по краю, нижнюю розовым, с бликом там, где Гришины пальцы натянули кожу добела. Лиза чувствовала каждый палец. Большие лежали у основания, остальные топили мякоть, и от этого натяжения ей хотелось то ли сжать, то ли податься назад. Она не сделала ни того ни другого. Сосед в окне докуривал третьей папиросой. Она знала это спиной, хотя лица его уже не видела. Перед ним было стыдно. Перед этими, которые спорили, жопа она или пизда, было только тесно в коленях и мокро.

— Решайте быстрее, — сказала она в пол. — У меня левая затекла. И он смотрит.

— Кто? — спросила Вера.

— Сосед. С папиросой. Ему неинтересно, символ я или смета. Ему интересно, что Гриша держит меня раскрытой, как карту, которую забыли сложить.

Вера посмотрела в окно, увидела майку и дым и отвернулась с брезгливостью человека, которому испортили эпиграф.

— Обыватель. Обыватель не читает. Пишите, Аркадий. Пока кризис не схлопнулся.

Гриша держал до конца этюда. Пальцы побелели. Ягодицы под ними покраснели по краям захвата. Анус то сходился, то снова зиял, когда она невольно подавалась от холода. Нижняя щель блестела уже без спора, сама по себе, и пьяный гумилёвец сказал, что вот этим блеском Гумилёв и брал Африку, после чего Вера назвала его пошляком и ушла курить в форточку, ту самую, напротив которой сосед как раз затушил папиросу о раму и исчез в глубь кухни.

Когда Гриша отпустил, кожа сошлась не сразу. На ягодицах остались белые пятна от пальцев, потом красные. Лиза стояла ещё минуту, раскрытая чужими руками и чужим спором, и слушала, как в колодце хлопнула форточка. Стыд ушёл вместе с майкой 3го этажа.

Пятый этюд Аркадий объявил «Геополитической картой».

— Гриша, тащи гуашь! Детскую, самую дешевую! Родина любит, когда подешевле и погрязнее!

Лиза опять рухнула на табурет, уткнувшись носом в пол. Аркадий подошел не к холсту, а к ее абсолютно голому телу. Холодная, липкая синяя гуашь ляпнула прямо на левую ягодицу — это был Урал (река), выходивший кривым и косым, потому что у художника от коньяка уже тряслись руки.

Лиза вздрогнула всем тазовым дном. Краска была ледяной, как ноябрьская лужа, и сразу же потекла по глубокой межягодичной складке вниз. Синяя струйка уверенно обогнула сжатый анус, окрасив его темно-синим венчиком, и потекла дальше — по большим губам, затекая между малых прямо к клитору, который от этого температурного шока мгновенно сжался в крошечную твердую точку.

Красная гуашь («Москва и Золотое Кольцо») легла совсем невпопад — прямо на внутренний скат правой ягодицы. Поправляя мазок, Аркадий без всякой жалости провел жесткой кистью прямо по влажному входу. Кисть застряла. В подвале на секунду воцарилась гробовая, зловещая тишина. Все присутствующие вдруг четко осознали: еще миллиметр — и это будет уже не этюд, а банальная статья Уголовного кодекса или то, о чем даже Шнур поет исключительно в пьяном состоянии.

Аркадий с бранью отдернул руку.

— Быстро на холст! Пока эта херня не утекла совсем внутрь! Внутри нам карта не нужна, там и так безвизовый хаос!

Он начал переносить это всё на полотно. Гуашь на коже Лизы сохла мгновенно, стягивая ягодицы в жесткую корку. Синяя краска смешивалась между ее ног с собственной естественной влагой, стекая мутной, синеватой нитью по бедрам. Анус под синим гуашевым кольцом непроизвольно подрагивал от холода.

— Шнур бы назвал это кратко: «Размалевали пизду и продают как патриотизм!» — со знанием дела резюмировал первый критик.

— А Блок бы просто упился и умер, — добавил второй.

Вера Пахомова застегнула пальто на все пуговицы.

— Завтра я напишу в колонку: «Синяя гуашь на женских гениталиях как символ утечки мозгов и сырьевого кризиса». Словосочетание «влага времени» отлично закроет тот факт, что модель просто хочет жрать и в душ.

Когда краска окончательно встала дыбом и начала трескаться, Лизе разрешили встать. Колени не разгибались, в суставах будто застрял щебень. Сине-красная гуашь пошла белыми трещинами по обеим ягодицам, превратив задницу в развалившийся асфальт после суровой зимы. Между ног все было слипшимся, синим и грязным.

Она не стала просить чистую тряпку — бессмысленно. Накинула свой халат и поплелась к ведру с грязной, синюшной водой, где Аркадий мыл кисти.

За ее спиной Аркадий громко доказывал пьяной толпе, что натуру он допишет по памяти, потому что натура уже поплыла и пахнет отнюдь не искусством. Вера наговаривала в телефон: «Левая ягодица держала империю, правая слилась, а между ними зияла та самая дыра, которую никакой бюджет не залатает...»

Лиза опустила край халата в ведро, выжала грязную тряпку и начала с бранью оттирать Москву со своей ягодицы. Краска отходила плохо, въедаясь в поры. Она соскребала ее с кожи, потом с ложбинки, а потом, уже рыча от злости, протерла между губ, смывая синюю муть Урала вперемешку со своей влагой. Кожа горела огнем. В грязной воде ведра окончательно растворялась вся эта «великая родина», «русская идея» и пьяный подвальный спор.

А на холсте у стены родина осталась навсегда. Красивая, раком, с бугристым задом и аккуратно кадрированная. Без щели и без ануса — потому что реальная, разверзшаяся дыра ни в какой каталог не влезала по цене, и Лиза унесла ее с собой под халатом: синюю по краям, смятую и холодную — туда, где никакой Блок никогда не бывал, а Шнур просто не протрезвел бы, чтобы дойти.