Я проснулся, первым делом ощутив этот запах. За ночь воздух в каюте стал тяжелым и спертым: пот, соль и тот особый животный дух, оставшийся после того, чем мы занимались, — всё это наслаивалось друг на друга в комнате, где балконная дверь была приоткрыта всего на пару дюймов, а вентилятор не работал. А под всем этим — запах крови, старой, с ржавым оттенком. И еще глубже — едва уловимый, уже выдохшийся и диссонирующий со всем остальным — призрак ее духов, исходивший от платья. Неделю назад я бы сравнил этот запах с содержимым спортивной сумки, которую слишком долго не открывали. А сегодня утром я лежал, вдыхая его, прежде чем пошевелиться, и думал: «Мое. Всё это — мое».

Судя по всему, за ночь она даже не перевернулась. Она по-прежнему лежала на боку лицом к стене; простыня сползла, обнажив бедро, а подушка, которую я подложил ей под таз, так и осталась на месте. Я осторожно, стараясь не разбудить ее, выбрался из-за ее спины и сел на край кровати, чтобы оглядеться в сером утреннем свете.

Простыня была безнадежно испорчена. Темное пятно засохшей крови размером с мою ладонь, а рядом — пятно побольше, ставшее жестким и бледным там, где оно высохло; еще мазок на внутренней стороне бедра — она не смыла его, прежде чем провалиться в сон. Белье, снятое накануне вечером, валялось на полу там, где я его бросил. Золотистое платье висело на двери, ловя утренний свет и казавшееся принадлежащим какому-то совсем другому утру.

За ночь простыня сползла с нее еще ниже, открыв бедро, и я позволил себе посмотреть на нее, прежде чем что-либо предпринять. При дневном свете было видно, как сильно распухла ее киска. Наружные половые губы стали припухшими, темными и мясистыми, а из-под них выглядывали внутренние — розовые, с краями, казавшимися почти воспаленными. Она не сомкнулась до конца. Всё там оставалось слегка приоткрытым — мягкий темный проем, который я растянул своим членом и который словно не хотел отпускать его обратно; всё было растянуто так широко и глубоко, что мышцы, казалось, начисто забыли те более тесные очертания, которые они сохраняли до этой ночи.

То, что я оставил в ней, высохло неравномерно. Первые порции — им было уже по несколько часов — превратились в густые белые хлопья, застывшие на лобковых волосах и внутренней стороне бедер; они трескались там, где она ворочалась во сне. Но были и более поздние выделения — от второго раза и последующих, случившихся уже под утро, когда времени на высыхание просто не хватило. Они лежали тяжелее и влажнее, блестящей лужицей скапливаясь у самого входа, готовые — стоило ей только встать — поддаться силе тяжести и потечь по ноге. В этой массе была и кровь — не только на простыне: темный, уже побуревший мазок на одном бедре, запекшиеся капли в той смеси у входа; мы вместе оставили на ней следы всех стадий нашего соития — и тех, что случились часы назад, и тех, что были совсем недавно.

Я легко коснулся двумя пальцами мягкой плоти и провел по приоткрытой щели. Она даже не шелохнулась — все еще пребывала в глубоком забытьи, совершенно обессиленная, за гранью любых ощущений. Я чувствовал жар, исходящий из самой ее глубины — жар тела, измученного и растянутого так, как не было предусмотрено ни для одного организма девочки столь юного возраста... до прошлой ночи. Я посидел немного, глядя на то, во что я ее превратил. Затем натянул простыню обратно, нашел свои шорты и встал, чтобы разобраться с запахом, пока она не проснулась и не осознала всё остальное.

Валери проснулась сама — минут через двадцать, наверное, — пока я стоял у балконной двери, решая, насколько можно ее приоткрыть, чтобы ветер не занес штору внутрь комнаты. Я услышал шорох простыни и обернулся.

Сначала она молчала. Она лежала и пыталась осознать происходящее — я наблюдал за ней так же, как следил бы за человеком, отходящим от наркоза, ожидая того самого мгновения, когда чувство догонит осознание факта. Ее рука медленно скользнула под простыню и первым делом наткнулась на болезненное место; я видел, как она вздрогнула от простого прикосновения собственных пальцев — гримаса боли, которую она не смогла бы скрыть, даже если бы захотела. А потом — другое ощущение. Влажнее, чем она ожидала: липкое там, где успело подсохнуть, и скользкое там, где осталось влажным. Я видел, как в ней столкнулись эти два факта — то, что она чувствовала, и то, что это означало, — и выражение ее лица разом переменилось.

— С добрым утром, — сказал я. Спокойно, как в любой другой день.

Валери слишком резко села и вынуждена была опереться рукой о матрас, чтобы удержать равновесие, снова поморщившись от боли. Ее взгляд обежал комнату — простыни, пол, я, стоящий в одних шортах у открытой балконной двери, — и я видел, как она разом охватила всё это, включая запах: ее нос непроизвольно сморщился.

— Господи. — Негромко. Просто, без тени сомнения — словно она читала заголовок новости о ком-то другом. — Господи, это правда... — Она осеклась. Натянула на себя простыню — хотя это уже ничего не меняло — и просто сидела, придерживая ее.

— Папа, ты меня изнасиловал.

Она произнесла это так, словно зачитывала вердикт с карточки. На этот раз — не вопрос. И не те невнятные, проглоченные слова, что звучали ночью. Ровный голос, прямой взгляд мне в глаза.

Я не стал спорить.

— Знаю, — сказал я.

Валери уже открыла рот, чтобы выпалить следующее — что бы там ни было, с чем она приготовилась бороться, — но я видел, как этот порыв угас, как из нее словно разом вышибло дух: ведь я не дал ей никакой опоры для сопротивления. Она ждала лжи. Я не лгал ей с самого вчерашнего вечера и не собирался начинать сегодня утром.

— Вот как, — произнесла она, словно само это слово было чем-то чужеродным у нее во рту. — И это всё? Это то, что ты...

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Валери? — Я сел на край кровати — не слишком близко, чтобы не коснуться ее, — и дал ей пространство, чтобы она могла дать волю эмоциям. — Я это сделал. Я не собираюсь стоять здесь и рассказывать тебе сказки. Ты видела всё от начала до конца. И я тоже.

— Ты даже не... — Ее голос дрогнул, и она возненавидела это — я видел, как она злится на собственную слабость, — и оборвала фразу, не дав голосу сорваться окончательно. — Ты должен сожалеть. Ты должен хотя бы притвориться.

— Я не жалею, — сказал я прямо, словно сообщал о погоде. — И врать тебе об этом тоже не стану. Я хотел этого с тех пор, как твое тело начало меняться — год назад, может, чуть больше, — и наконец позволил себе получить тебя. А притворяться, что я чувствую вину, — значит дать тебе еще один повод для разоблачения, которое всё равно рано или поздно случилось бы. Не хочу, чтобы ты тратила на это силы.

Валери долго смотрела на меня. Я видел, как что-то внутри нее пыталось обрести опору, но не находило ее: она пришла готовой к битве, а я выбил почву из-под ног в том единственном бою, который она умела вести.

«Я заявлю на тебя». Голос её дрожал, но она всё же произнесла это внятно, сжимая обеими руками простыню на коленях так крепко, что костяшки пальцев побелели. «Мне плевать, что будет дальше. Я расскажу маме, как только мы сойдем с этого корабля».

«Хорошо». Я выдержал паузу, прежде чем продолжить — спокойно, без тени раздражения. «Раз уж ты об этом заговорила, давай обсудим, как всё будет выглядеть на самом деле».

«Не надо». Её подбородок задрожал — той самой резкой, неудержимой дрожью, которую невозможно было остановить, как ни стискивай зубы; глаза блестели от влаги, и в них пылал гнев. «Не пытайся меня отговорить».

«Я тебя ни от чего не отговариваю. Я просто объясняю, что произойдет дальше, а решение — за тобой». Я смотрел ей прямо в глаза. «Если ты расскажешь матери — или кому-либо еще — о том, что случилось на этом корабле, я сяду в тюрьму. Не условный срок, не штраф. Тюрьма, Валери. Надолго. И судимость никуда не денется. Я не угрожаю тебе. Таков закон: он карает человека, поступившего с собственной дочерью так, как я. Я не собираюсь притворяться, что всё иначе, лишь бы нам обоим стало легче».

«Хорошо». Она выпалила это слишком быстро и громко — слово сорвалось с губ раньше, чем она сама осознала, что именно говорит; всё её тело затряслось — мелкой, непрерывной дрожью, которую она была не в силах унять. «Хорошо, так и надо, ты этого заслуживаешь...»

— Может, я этого и заслуживаю, — я дал этим словам повиснуть в воздухе. — Но подумай, как это отразится на вас всех — не только на мне. Стоит тебе произнести это вслух при ком-то из официальных лиц, как под удар попадает не только моя жизнь: они захотят узнать, что знала твоя мать, когда она это узнала и как позволила собственной дочери две недели жить со мной в одной каюте, не задав ни единого вопроса. Ты будешь месяцами обсуждать с соцработником, где тебе ночевать, пока они будут во всем этом разбираться. К тому же, одного только дохода твоей матери не хватит, чтобы выплачивать ипотеку, — ты это знаешь, ты сама слышала, как она об этом говорила. Если меня посадят, ей придется продать дом в течение года, а взрослеть ты будешь в тех условиях, что останутся после того, как адвокаты и государство заберут свою долю от того, что было нашей семьей. И каждый, кто когда-либо спросит тебя об отце — парень, будущий муж, твои собственные дети, желающие узнать о дедушке, — всем им придется объяснять всё это тебе, снова и снова, всю жизнь, хочешь ты того или нет. От этого не избавиться только потому, что за решеткой окажусь я. — Я говорил ровным, спокойным голосом. — Я не пытаюсь тебя запугать, чтобы отговорить. Я говорю это, потому что ты должна понимать, во что ввязываешься, и знать цену — всю целиком, а не только ту ее часть, которую сейчас приятно представлять.

Валери долго молчала. Дыхание у нее сбилось, каждые несколько секунд слышались судорожные всхлипы; наконец, по щеке скатилась слеза, добежав до самого подбородка, прежде чем она сердито смахнула ее тыльной стороной ладони. Я видел, как боевой настрой покидает ее — не сразу, не так, как накануне вечером, а постепенно: дрожь утихала шаг за шагом, словно вода, уходящая из ванны, когда вытащили пробку и остается только ждать, пока она течет до конца.

— Я не хочу, чтобы ты попал в тюрьму, — наконец произнесла она. Снова маленькая, охрипшая от плача, она всё ещё сжимала простыню в кулаках. И я видел, как она злится на саму себя за сказанное.

«Я знаю, что ты этого не хочешь». Я не стал тянуться к ней. Я позволил ей самой разобраться. «Никто не говорит, что ты должна что-то решить сегодня. Я просто говорю тебе, что на самом деле находится по ту сторону этой двери, если ты пройдешь через нее».

«Я не буду говорить», — тихо ответила она, словно кладя что-то, что больше не хотела держать в руках.

«Хорошо», — тихо сказал я, без всякого триумфа, потому что не было смысла показывать ей этот триумф. «Это твое решение. Я не буду поднимать этот вопрос снова, если ты сама этого не сделаешь».

Кто-то дважды постучал в дверь каюты, пока она сидела, погруженная в свои мысли и тишину, и бодрый, механический голос за дверью произнес: «Уборка, доброе утро...» — а я уже пересек комнату еще до того, как ручка успела повернуться, и прижал ладонь к двери изнутри.

«Нам не нужно, спасибо». Спокойный, слегка хриплый спросонья голос человека, который только что проснулся и хотел бы поспать еще пять минут — ничего зловещего. «Зайдите после обеда».

«Конечно, сэр. Оставить вам свежие полотенца у двери?»

«Нам ничего не нужно. Спасибо».

Я услышал, как тележка покатилась дальше по коридору, и медленно выдохнул, прежде чем обернуться. Валери подтянула простыню к подбородку и смотрела на меня с выражением, которое я пока не мог прочесть: нечто среднее между благодарностью и отвращением к самой себе за эту благодарность.

«Надо разобраться с этим до обеда», — сказал я, кивнув на кровать. — «Я сам сниму белье и сложу его в мешок, а мы просто оставим записку с просьбой заменить постельное белье, без уборки номера. В прачечной видят кровь на простынях по дюжине раз в неделю — одни только женские месячные чего стоят. Никто не обратит на это особого внимания, если не дать им повода».

«Ты так спокоен». Она произнесла это как обвинение, глядя в стену и крепко скрестив руки на груди. — «Словно ты уже точно знал, что будешь делать с простынями, со стюардом и со всем остальным».

«Я и знал». Нет смысла притворяться. «У меня была неделя на раздумья, а не пять минут, Валери. Это не делает меня каким-то экспертом. Просто я не настолько глуп, чтобы оставлять улики на виду, когда уже решил что-то сделать».

Валери ничего не ответила. Через некоторое время она поднялась сама — медленно, осторожно перенося вес на ноги, словно проверяя, выдержат ли они; и я видел, как в ту же секунду, когда она выпрямилась, всё настигло её: гравитация наконец завершила то, чего ждала всё утро, — свежая теплая струйка сорвалась и потекла по внутренней стороне бедра, прежде чем она успела хоть как-то среагировать. Она замерла в ужасе, вскинув руку, чтобы перехватить поток, но опоздала на полсекунды; она поморщилась, когда сделала первый полноценный шаг. Затем она ушла в ванную и закрыла за собой дверь. Минуту спустя я услышал шум воды: душ включался и выключался — снова и снова. Так стоит под водой человек, который долго и тщетно пытается смыть с себя то, что воде не под силу.

Пока она была там, я снял постельное белье. Простыни местами затвердели там, где жидкость высохла, а в других местах оставались липкими; я скомкал самые грязные участки внутрь, пряча пятна, и запихнул всё это в мешок для стирки, который достал из шкафа. Нашел запасное одеяло и постелил его под чистую простыню — чтобы ничего не просочилось на сам матрас, пока не дойдут руки до основательной чистки. К тому времени, как она вышла, завернувшись в полотенце, с мокрыми волосами, постель была уже застелена, а самые резкие запахи перебиты мылом и соленым морским воздухом, тянувшимся с балкона, — но лишь отчасти. Комнату такого размера не проветрить и за час, как широко ни открывай дверь. Остатки запаха просто оседали вниз и затаились там, терпеливо ожидая того, кто войдет и поймет, что именно он чувствует.

Валери подошла к зеркалу, чтобы заняться волосами, но замерла на полпути. Застыла. Одной рукой она нырнула под полотенце, прикрывающее бедра, и вытащила пальцы — мокрые; это была свежая влага, не вода из душа — разницу ни с чем не спутаешь. Она терла кожу докрасна, двадцать минут стояла под самым горячим душем, какой только был в каюте, а оно всё равно продолжало выходить из нее.

Валери посмотрела на свои пальцы в зеркале, потом на меня — я стоял позади, — и по ее шее пополз румянец.

— Я мылась целую вечность, — тихо сказала она, словно с легким упреком. — А оно всё равно... оно никак не перестает выходить.

— Оно еще какое-то время будет выходить. — Я не поднимал глаз, застегивая рубашку. — То, что проникло так глубоко, милая, просто так не вымоешь. Большая часть осталась там, куда никакой душ не достанет. В этом-то и смысл — поместить его именно туда.

От этих слов Валери покраснела еще сильнее — от самой сути сказанного, от осознания того, сколько же его там было, раз уж душ не смог всё смыть, и от того, что я говорил об этом так буднично, словно о погоде. Потом она притихла, размышляя о чем-то, глядя в зеркало, а я наблюдал, как она собирается с духом, чтобы задать вопрос.

— Можно тебя кое о чем спросить? — Она по-прежнему обращалась к собственному отражению, не глядя на меня.

— Спрашивай.

— Есть такая таблетка... — Она произносила это, глядя в зеркало, а не на меня; руки ее продолжали тереть волосы полотенцем — словно вопрос мог сойти за пустяковый, если она не перестанет двигаться. — Ну, которую принимают сразу после... Чтобы не... чтобы этого не случилось. Если успеть вовремя. — Металл на ее зубах блеснул в свете лампы, когда она выговаривала слова. — Есть ли где-нибудь на корабле... врач или кто-то еще...

— На лодке нет аптеки, Валери. — Сказано просто, без злобы, и я видел, как эти слова дошли до нее — как тень легла на ее лицо. — А когда вернемся домой, тебе понадобится, чтобы я для тебя достал эту таблетку, сама ты её не купишь, — но я этого не сделаю. Я всю дорогу пытался добиться, чтобы ты забеременела, — и не собираюсь в день нашего возвращения вручать тебе то, что всё это перечеркнет. — Я дал ей время осознать сказанное. — Так что пусть остается. Всё как есть. Теперь твое тело само решает, что с этим делать, а не ты. — Я пальцем убрал с ее шеи прядь мокрых волос. — Вчера ты утратила право решать это сама.

Она помолчала. — Значит, потом, — сказала она. — Когда вернемся домой. Если окажется, что я... — Слово всё еще застревало у нее в горле. — Я ведь смогу тогда от него избавиться? Правда? Способ-то есть.

— Если захочешь, когда мы вернемся, и если там действительно что-то есть — да. Способ есть. Никто не заставит тебя его оставлять. — Сказано прямо, потому что это была правда, а правда удерживала ее лучше, чем ложь. — Но ты не знаешь наверняка, беременна ли ты, Вэл. И я не знаю. Возможно, и решать-то будет нечего.

— А если всё-таки...

— Тогда и будем разбираться с тем, что есть на самом деле. Когда это станет реальностью. Не раньше. — Я подошел к ней сзади, глядя в зеркало — так же, как когда-то, целую вечность назад, в примерочной, — и положил руки ей на плечи. Она замерла под моими руками, но не отстранилась.

— Посмотри на себя. — Я провел руками с ее плеч вниз по рукам, обхватил ее и прижал ладони к животу — низко, поверх полотенца. Она смотрела в зеркало, наблюдая за моими движениями. — Представь, что всё получилось. Через пару месяцев здесь всё начнет округляться. Станет тугим. — Я медленно надавил ладонью ей на живот. «Ты чувствуешь это раньше, чем кто-либо заметит. А потом это становится видно — и уже не скроешь: такой живот у девчонки твоих лет красноречиво говорит каждому встречному, что какой-то мужчина уже добрался до тебя». Я говорил это, прижавшись губами к её виску, и наблюдал в зеркале, как сбивается её дыхание. «Грудь наливается. Тяжелеет. Соски становятся чувствительными. Всё твоё тело на долгие месяцы делается мягким и словно налитым спелостью. Это вовсе не то наказание, которое ты себе представляешь, Валери. В это время ты будешь выглядеть лучше, чем когда-либо в жизни, — и это я вложил в тебя эту жизнь».

«И примерно в это же время это перестает быть просто словами. На третьем месяце он впервые толкает тебя изнутри — посреди ночи, и рука сама тянется к животу, еще до того, как ты окончательно проснешься, — прямо туда, где сейчас лежит моя». Я дал ей время это осознать. «Те, кто с пеной у рта твердит, что избавится от ребенка, чаще всего этого не делают. К тому моменту это уже не просто идея. Это — твое». Я склонился к ее уху. «Наполовину мое. Наше».

Валери не ответила. Но и руки мои не убрала — сегодня утром у нее просто не осталось сил ни на что подобное. То, что читалось в ее взгляде, отраженном в зеркале, было очень далеко от принятия; я это видел, но мне пока и не нужно было, чтобы она смирилась.

Я поселил в ней эту мысль так, что она уже не могла бы ее вытащить — как и всё остальное, что я вложил в нее за последние двенадцать часов, — и оставил ее там, чтобы она начала действовать. Она еще долго будет сопротивляться. Но впереди у меня были остаток путешествия, дорога домой и все последующие обычные дни под одной крышей с ней — и не было такого места, куда она могла бы сбежать от всего этого, не заплатив за это более высокую цену, чем стоило бы просто остаться. Время было на моей стороне. Так было с самого пляжа.

Мы уже оделись и почти убедительно разыгрывали сцену обычного утра — она сидела на кровати с телефоном, я застегивал рубашку, — когда снова раздался стук: три быстрых удара, совсем не похожих на привычный двойной стук стюарда.

— Это я, — крикнула из-за двери Алексис, уже полусмеясь чему-то. — Валери, ты вообще встала? Мы же должны были...

Валери посмотрела на меня. Я посмотрел на дверь. Не было такого варианта действий, при котором не открывать дверь обошлось бы дешевле, чем открыть её, поэтому я пересек комнату и открыл.

Алексис стояла в бикини и шортах, сдвинув солнцезащитные очки на волосы; она уже собиралась пройти мимо меня — так же, как проходила мимо всего остального, — но вдруг замерла, не успев до конца переступить порог. Я заметил, как отреагировал её нос — раньше, чем изменилось выражение всего лица. Легкое раздувание ноздрей. Пауза, затянувшаяся ровно настолько, чтобы стало ясно: это не случайность.

Её взгляд скользнул мимо меня к кровати. К Валери, сидящей на самом краю в вчерашней рубашке, с еще мокрыми волосами и всей позой, выдававшей осторожность человека, оберегающего скрытую, неназванную травму. К самой кровати — широкой, двуспальной, застеленной так безупречно свежим бельем, что оно словно кричало о случившемся. Алексис не проронила ни слова. Ей это было и не нужно. Я наблюдал, как до неё доходит смысл увиденного — словно смотришь, как человек читает на языке, которым владеет с тех пор, как вообще себя помнит; и то, что отразилось в глубине её взгляда, мелькнуло и исчезло слишком быстро, чтобы я мог быть уверен, что уловил всё до конца.

— Привет, — сказала Алексис вместо этого — так непринужденно, словно вовсе не заметила того, что происходило в дверях. — Ты не отвечала на сообщения. Всё в порядке?

Взгляд Валери метнулся ко мне, потом обратно к Алексис; между девушками проскользнуло что-то, не имеющее ко мне никакого отношения, — целый разговор, спрессованный в один взгляд, который исчез раньше, чем я успела понять его смысл.

— Да, — тихо отозвалась Валери. — Всё нормально. Просто... сегодня мне не хочется идти в бассейн.

— Понятно. — Алексис произнесла это мягко — так говорят с человеком, когда уже знаешь, каков ответ на самом деле. Она не стала настаивать — ни капельки. — Тогда я загляну к тебе позже. Когда получится.

Алексис ушла так же, как и пришла: не спеша, с тихим шлепаньем сандалий по коридору. Я закрыла за ней дверь и постояла секунду, не отнимая от нее руки, прежде чем обернуться к дочери. Валери сидела неподвижно на краю кровати, глядя в пустоту; ее мокрые волосы сохли под струей кондиционера.

Я пересек каюту и сел рядом с ней на свежую простыню — на этот раз достаточно близко, чтобы между нами не осталось пространства для каких-либо домыслов. Она не отодвинулась. Но и навстречу мне не подалась. Она просто позволила мне быть рядом — так позволяют какому-то факту присутствовать в комнате, когда уже выбился из сил, пытаясь его оспорить.

— Алексис ничего не скажет, — произнес я.

— Знаю. — Едва слышно, не отрывая взгляда от стены. — Никто не скажет.

Для нее это было худшим из всего возможного: некому рассказать, выхода нет, все расчеты сделаны, а результат — пустота. Она не слышала, как эти слова отозвались во мне. Никто не придет. Никто не видит. Только мы вдвоем, каюта, запирающаяся изнутри, остаток путешествия и девочка, которая сама — тихим, слабым голосом — сказала мне, что помощи нам обеим ждать неоткуда. Я положил руку ей на затылок. Она замерла под этим напором — больше не вздрагивая, просто застыв; силы бороться иссякли в ней до конца.

Какое-то время Валери провела, замкнувшись в себе: свернувшись калачиком на дальнем краю кровати, она держала телефон перед собой, словно щит. Но я видел переписку, которую она то и дело открывала, не отвечая: имя Алексис наверху, три сообщения, ставших серыми и так и не прочитанных с тех пор, как она принимала душ.

Ближе к вечеру она встала, натянула толстовку и замерла у двери, положив на нее руку, — ожидая, как я понял, что я запрещу ей уходить. Еще вчера я бы так и сделал. Но не сейчас. Она сама сказала мне, что никому ничего не расскажет, и это удерживало ее надежнее любого замка: она могла обойти весь корабль, но все равно принесла бы всё это обратно, потому что снаружи не было места, где можно было бы это оставить. Поэтому я не стал ее останавливать. Я смотрел, как дверь легко поддается ее руке — слишком легко, учитывая, какое у нее было утро, — и видел, как до нее доходит: в этой легкости и был весь смысл. Дверь открылась сейчас потому, что стало уже неважно, откроется она или нет.

— Передавай привет Алексис, — сказал я. Потому что уже знал, куда она направляется, и не было на этом корабле человека, которому я бы охотнее доверил эту ношу.

Валери не было почти три часа. Вернувшись, она тихо вошла и села на край кровати — ближе, чем позволила бы себе утром, — и это была уже не та девушка, что ушла. Она не исцелилась — в ней ничего не исправилось. Но та болезненная острота, что мучила ее с утра, притупилась, сгладилась; теперь она могла держать эту боль в руках, не рискуя порезаться до крови.

— Ты уже знаешь. Про нее и ее отца. — Это не было вопросом. Она вглядывалась в мое лицо, пытаясь уловить ложь. — Вот почему тебе все равно, сколько времени я там провожу. Ты прекрасно знаешь, кто она такая.

— Я знаю Чарльза, — сказал я. Просто, без обиняков — ведь любую фальшь она бы сразу распознала. — И знаю, чем он занимается. Он этого не скрывает — по крайней мере, от тех, кого считает такими же, как он сам. «Так же, как и ты».

«Так же, как и я».

Для нее это не стало новостью — скорее, она уже сама пришла к этому выводу, просто не хотела слышать это вслух. «У нее это уже много лет, — тихо сказала она. — От отца. С тех пор, как она была моложе, чем я сейчас». Она сжала челюсти. «Она говорила, что самое тяжелое — это начало. Что со временем боль притупляется. Что я тоже привыкну». Вздох. «А уж ей-то лучше знать, правда?»

Вот оно что. Всё то, что я пытался вложить ей в голову всё утро, но не мог — потому что у меня слова выходили корявыми и резкими, а от девушки-ровесницы, прошедшей через всё это, они звучали просто и понятно. Мне даже не пришлось ничего говорить самому.

«Она права, — сказал я. — Становится легче».

«Ясно». Валери сама легла на кровать. «Вот это меня и пугает. Что станет легче».

Я ничего не ответил. Не осталось ни одного правдивого слова, которое могло бы ей помочь, а лгать ей я перестал еще два утра назад. Я просто позволил ей лежать рядом — уже не такой израненной, как в полдень, — и думал о том, как много я прошел по пути домой благодаря одной встрече с подругой, хотя ни та, ни другая девушка даже не подозревали, что именно произошло.

Валери так и лежала — расслабленная, совсем рядом, без следа той борьбы, что вела весь день. Она переоделась в тонкую ночную рубашку, в которой спала почти каждую ночь, и когда я обнял ее, она не напряглась, как делала это всю неделю, а прильнула ко мне. Когда моя рука скользнула под подол, она позволила это — не сжала ноги, не одернула рубашку обратно, не затеяла ни одной из тех мелких ссор, которые наверняка начала бы еще вчера. Когда я приподнял ее лицо и поцеловал, она тоже не стала противиться. Не ответила на поцелуй — пока еще нет, — но и не отвернулась; просто приняла его, расслабленно и без сопротивления. Она больше не сопротивлялась. В выражении её лица не осталось ни тени борьбы. Она просто перестала тратить последние силы на то, чтобы удерживать дверь перед мужчиной, который уже и так оказался внутри.

Я не стал развивать эту тему — по крайней мере, в тот вечер. В этом не было нужды. Впереди была вся остальная поездка, и, чувствуя, как она, расслабленная и теплая, прижимается ко мне, я понимал: всего один день, проведенный с тем, кто тебе по-настоящему близок, сделал каждый предстоящий час этого путешествия куда легче.