В то утро на подушке лежала карточка с золотым тиснением: «Гала-вечер с капитаном — сегодня в семь — парадная форма одежды». Две недели — и целую жизнь — назад Валери уже читала эту строчку в программе поездки; она стояла в дверях моего домашнего кабинета, сжимая распечатку, словно судебную повестку, а я успокаивал её: не волнуйся, мол, корабль — это же плавучий торговый центр, что-нибудь да подберем на борту. И с тех пор я с нетерпением ждал этого момента — когда мы пойдем выбирать.

—"Это сегодня?" — Она подошла и заглянула в карточку через мое плечо; прошло два дня после того случая на пляже, и это были первые слова, которые она произнесла по собственной инициативе. Все эти дни она была тихой, осторожной, спала, прижавшись к самой стене. Но сегодня за этой осторожностью проглядывало что-то еще. — "Парадная форма? В смысле... по-настоящему торжественная?"

— "Вечерние платья, всё как полагается. Капитан будет пожимать руку на входе."

—" А у меня нет... "— Она осеклась; я видел, как она взвешивает, позволительно ли ей вообще этого хотеть. — "У меня нет ничего подходящего."

— "Для этого и существуют магазины. Сходим туда после завтрака."

—" Хорошо". — Она сказала это слишком поспешно, спохватилась, что выдала свое нетерпение, тут же спрятала эмоции и пошла чистить зубы. Но я всё заметил: это желание, пробившееся сквозь два дня напряженного молчания. Ребенок, у которого никогда не было настоящего вечернего платья, вдруг представил, что оно у него будет.

Два дня не стерли воспоминаний о пляже. Да и ничто бы их не стерло. Но она хотела это платье, этот праздник и один обычный вечер с обычным отцом — хотела так сильно, что была готова потянуться к ним, перешагнув через то, что я натворил. Мне оставалось лишь протянуть ей всё это.

Магазин располагался на прогулочной палубе, между ювелирным отделом и зоной беспошлинной торговли; внутри царили тишина и мягкий свет. Стоило двери издать приветственный звонок, как к нам тут же направилась продавщица в черном. "Вечернее платье?" С удивлением спросила продавщица "А вашей дочери есть хотя бы четырнадцать?" Я объяснил, что моей дочери нужно платье для торжественного вечера и что у нее нет ровным счетом ничего подходящего; я видел, как в глазах женщины заработал невидимый калькулятор: дорогое платье, любящий отец, готовый раскошелиться. С этой минуты она была у меня в кармане — работала на меня, сама того не подозревая.

Валери нерешительно замерла у входа; она хотела было коснуться рукава, но тут же отдергивала руку — словно не была уверена, что ей это позволено. Однако взгляд ее не знал покоя. Глаза то и дело устремлялись к стене с платьями — длинными, сияющими, по-настоящему «взрослыми» нарядами, — и неизменно возвращались к ним, даже когда она, смущаясь, стояла у дверей. Я наблюдал, как девочка, у которой в жизни не было ни одного настоящего платья, вдруг так страстно захотела заполучить одно из тех, что висели на стене, что почти забыла о своей робости.

— "Вот это", — выпалила она, не успев себя одернуть, и указала на темно-синее платье с глухим воротом и длинными рукавами. Симпатичное. Скромное. Именно таким представляла себе женский наряд юная девушка.

— "Хочешь — примерь". — Я снял его с вешалки, передал продавщице и прошел дальше, к концу ряда, где висели совсем другие платья. —" А вот это тоже примерь."

Оно было золотым — цвета бледного, струящегося золота; оттенок был настолько близок к тону обнаженной кожи, что издалека пришлось бы присмотреться дважды, чтобы понять, надето ли на ней вообще хоть что-то. Длинное, в пол, но плотно облегающее фигуру по всей длине; с глубоким вырезом спереди, открытой спиной (срез уходил ниже поясницы) и высоким разрезом сбоку, доходящим до самого бедра. Такое платье требовало живого тела под тканью и безжалостно подчеркивало каждый изгиб своей обладательницы. Валери взглянула на него и покраснела до самых ушей.

—"Я не могу такое надеть."

— "Почему?"

—"Да ты посмотри на него. У него же нет спины. Все увидят... "— Она понизила голос, сгорая от стыда. — "Под него даже бюстгальтер не наденешь, пап."

— "Значит, ты бюстгальтер и не наденешь". — Сказано это было легко, словно речь шла о цене на молоко, пока продавщица подыскивала вещь, которую можно было бы аккуратно сложить. — "У тебя отличные плечи — да и всё остальное тоже. А то темно-синее платье тебя просто «съест» — поглотит целиком. А это — ты будешь носить. Есть разница. Примерь оба, сделай мне одолжение."

Примерочная оказалась из тех, что получше: отдельная комнатка с ковром на полу, шторкой и трехстворчатым зеркалом — места вполне хватало на двоих. Она занесла платья внутрь и задернула шторку; я подождал с минуту, а потом отодвинул ткань и шагнул к ней.

— "Пап... "— Золотистое платье было надето лишь наполовину: одна рука в рукаве, передняя часть прижата к груди, а бок полностью обнажен. — "Нельзя же так просто... я же переодеваюсь..."

— "Молния сзади, сама не дотянешься. Повернись." — И она повернулась — ведь иначе пришлось бы повышать голос и звать продавщицу. Она стояла перед зеркалом в одном белье, а золотистая ткань свисала спереди, и я застегнул молнию. Медленно: костяшки моих пальцев скользили по всей обнаженной спине, от поясницы до самого затылка, а она наблюдала за этим в зеркале, сжав челюсти, с блестящими от влаги глазами.

— "А теперь замри. Оно должно сидеть как надо. "— Я положил на нее руки и не спешил. Провел по бокам, по изгибу бедер, по талии, а затем — вверх, по животу и груди, ладонями охватывая обе груди прямо поверх золотистой ткани, едва удерживавшей их; большие пальцы нащупали сквозь материю твердые пики сосков и задержались на них гораздо дольше, чем того требовала примерка. Она глубоко вдохнула и замерла — так, как когда-то училась замирать на пляже, — позволяя мне делать всё, что я хочу.

—" Но белье будет просвечивать." — Я прижал ладонь к нижней части ее живота, поверх очертаний белья, видневшихся сквозь золотистую ткань. — "Будут видны линии — весь вечер, прямо сквозь платье. Сними белье". «Пап». Её взгляд поднялся и встретился с его отражением в стекле. «Ты же здесь...»

«Я отвернусь». Но я не отвернулся. «Будет некрасиво топорщиться, если под платьем белье собьется в складки — да и не носят хлопковое белье под такими платьями. Снимай». Она потянулась рукой под подол — покраснев до самых корней волос, — стянула трусики, и ей больше некуда было их деть, кроме как в мою раскрытую ладонь, — так что она отдала их мне. Теперь под золотистой тканью не было ничего. Ни бюстгальтера, ни трусиков; моя девочка — обнаженная под этим легким, невесомым платьем, а ее отец сжимает в кулаке ее теплое белье.

«А этот разрез должен лежать ровно, иначе он будет топорщиться весь вечер». Я слегка присел и провел рукой внутрь — вверх по обнаженной внутренней стороне бедра, сквозь длинный разрез на золотистой ткани, до самого верха, туда, где она теперь была совсем нагой, без хлопковых трусиков, и обхватил ее ладонью. Пальцы скользили по ее обнаженной киске, основание ладони плотно прижималось к ней. Она издала тихий, сдавленный звук; обе ее руки метнулись вниз и вцепились в мое запястье — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать; все ее тело напряглось, глаза были крепко зажмурены.

Я подошел вплотную сзади и прижал свой член — твердый, как стальной прут, сквозь ткань брюк, — к обнаженной ложбинке между ее ягодицами. Так я и держал ее: одна рука — между ног моей дочери, всем телом прижавшись к ней; нас отделяли от торгового зала лишь десять футов ковра и штора.

Кольца шторы заскрежетали. «Дайте-ка я взгляну, как у нас там...» — штора шевельнулась, чья-то рука с той стороны начала отодвигать ее в сторону.

Внутри у меня все замерло. Моя рука у нее между ног, мой член прижат к ней, чужая рука на шторе — и на одно ослепительное мгновение всё повисло на волоске. «А... погодите!» — слова сорвались с губ легко, Бог весть как, перекрывая стук сердца, колотившегося, словно кулак в дверь. «Дайте ей минутку, она не одета... сами знаете, какие они в этом возрасте». Смешок в ответ. Рука замерла. — "Конечно. Не торопитесь, " — сказала женщина, и её шаги удалились вглубь магазина.

Я медленно выдохнул, чувствуя кожей шею Валери. Она дрожала под моими руками. Я не сразу убрал руку, лежавшую ниже, — позволил себе ещё раз медленно прижать ладонь к её обнажённой коже; просто потому, что мог, и потому, что хотел этого ещё с того дня на пляже, два дня назад, — а затем отстранился и выпрямился.

Потом я отступил назад, позволяя ей увидеть саму себя в зеркале.

А вот и та самая вещь, ради которой мы пришли. Платье сработало именно так, как я и ожидал: оно словно облекло мою дочь в женственность. Золотистая ткань струилась по её фигуре, повторяя каждый изгиб; высокий разрез открывал обнаженную ногу до самого бедра, плечи оставались открытыми, а лиф мягко подчеркивал грудь — весь её юный облик преобразился, став таким, что у любого перехватило бы дыхание.

Она разглядывала свое отражение. Губы её приоткрылись. Она едва не улыбнулась зеркалу — спохватилась, плотно сжала губы, как обычно делала, пряча брекеты, — но радость всё равно пробилась наружу. И на мгновение, прежде чем страх взял верх, я увидел, как побеждает желание. Увидел, как девочка влюбляется в женщину, смотрящую на неё из зеркала.

Затем она поймала мой взгляд, густо покраснела и прикрыла грудь руками.

— "Это чересчур", — сказала она. Но произнесла это, глядя на себя, а не на меня.

— "Мы берем это платье", — сказал я продавщице через шторку. — "Она пойдет в нем прямо сегодня вечером. Ей еще понадобится бесшовное белье — стринги или что-то такое, чтобы не было видно краев, — и туфли. На каблуках. Что-нибудь подходящее."

— "Пап!" — прошипела Валери, сгорая от стыда, что продавщица всё слышит.

Но та уже засуетилась, довольная как слон: такой чек намечается на вечер. Платье, крошечные стринги, туфли на каблуках — она приложила их к босой ноге Валери, чтобы определить размер, пока девочка стояла пунцовая и позволяла это делать. — "И темно-синее тоже заверните", — добавил я.

Вернувшись в каюту, она принялась долго и тщательно прихорашиваться; я уступил ей ванную и зеркало, а сам сел на балконе с бокалом, оставив дверь открытой, и ловил обрывки происходящего: как она укладывает волосы, как надевает маленькие золотые сережки — те самые, что достались ей от бабушки, — как неспешно наносит макияж. Когда она вышла в этом платье, меня словно ударило в грудь: открытая шея, новые туфли на каблуках, добавившие ей роста, с которым она пока не знала, что делать; она опиралась одной рукой о стену для равновесия и шла по тесной каюте — осторожно, выпрямившись, но пошатываясь, — словно девочка, примеряющая на себя роль женщины и не уверенная, что та ей впору.

И я знал: под всем этим — только стринги. Ведь это я сам протянул ей ту коробочку.

Я смешал ей коктейль. В основном шампанское из мини-бара, но с капелькой чего-то покрепче для остроты; я вложил бокал ей в руку, пока она крутилась перед зеркалом, и она, не задумываясь, выпила половину — сказывались нервы и привычка, — а я тут же долил еще.

— "Для успокоения", — сказал я. —"Вечеринка всё-таки. Можно и выпить."

— "У тебя молния расстегнулась". — На самом деле нет. Но я все равно подошел сзади, застегнул ее до самого верха, оставшимся движением положил руки ей на обнаженные плечи и так и замер; мы оба смотрели на ее отражение в зеркале. — "Вот. Посмотри на себя."

Она посмотрела. Два глотка шампанского уже подействовали: по шее разлился румянец, страх притупился, сгладился — она позволила себе взглянуть, ей понравилось увиденное, и я дал ей насладиться этим моментом.

Торжественный вечер проходил в большом кормовом зале — том самом, с окнами во всю высоту двух палуб и сияющими люстрами; сюда стекался весь корабль, нарядившись в лучшие костюмы, а на сцене играл оркестр в белых пиджаках. Наш столик располагался у самого танцпола. Когда мы вошли, половина сотрудников отдела уже была на месте, и я видел, как все они разом повернули головы в нашу сторону.

Дайана поднялась со стула. «Ох... только посмотрите», — она прижала ладонь к груди. — «Фрэнк, неужели это та самая девочка, что поднялась на борт? Дорогая, ты просто чудо — повернись, дай рассмотреть платье сзади...» Валери послушно повернулась, краснея и невольно радуясь вниманию; за столиком поднялся оживленный гул, жена Карла поинтересовалась, куда подевалась та маленькая девочка, а один из сотрудников отдела маркетинга просто смотрел, не говоря ни слова.

Всего неделю назад она поднималась по трапу, скрестив руки на груди поверх простой футболки, и никто не удостоил ее даже беглым взглядом. Теперь же они не могли отвести от нее глаз. Жена Карла хотела знать, насколько она выросла и есть ли у нее парень; одна из девушек из отдела маркетинга спросила, где ей сделали такую прическу; мужчины просто смотрели — и тут же находили предлоги, чтобы отвести взгляд.

Я позволял им суетиться вокруг, но держал свои мысли при себе. Они видели красивую девочку, нарядившуюся для вечеринки. А я видел перед собой всю эту неделю, воплощенную в золотом платье, — вино, ночную тьму, пляж, — всё это словно впиталось в нее; и только я один за этим столом понимал это.

Дайана тоже нарядилась к вечеру: черное платье с глубоким вырезом, призванным продемонстрировать, что она всё еще в отличной форме; она то и дело находила повод коснуться моего рукава, руки или спинки моего стула. Где-то в ходе этого путешествия она решила, что «веселый вдовец» — законная добыча для ее флирта, и сегодня пустила в ход всё свое обаяние: подавалась вперед, громко смеялась и то и дело касалась меня рукой.

А моя дочь, сидевшая через три стула от нас, замечала каждое такое прикосновение и ревновала, безумно ревновала. Она сидела, напрягшись всем телом, и ее взгляд то и дело метко падал на пальцы Дайаны, лежавшие на моей руке, а затем тут же отскакивал в сторону. Когда Дайана, желая что-то подчеркнуть, подалась через меня и ее плечо прижалось к моей груди, Валери с таким стуком опустила вилку, что та звякнула о тарелку, и слишком уж бодрым тоном произнесла: «Пап. Ты обещал мне первый танец». Ничего подобного я ей не обещал. Но это было заявление — решительное, брошенное в лицо той женщине; рука дочери уже тянулась ко мне, и я взял ее за руку, позволив Дайан сидеть и смотреть, как я встаю и ухожу вместе с прекрасной девочкой.

Танцпол был полон пар, медленно кружившихся под тихую музыку оркестра. Я вывел её в самый центр — моя ладонь лежала на обнаженной пояснице, открытой вырезом платья, её рука — в моей, а вторая легко касалась моего плеча; мы двигались так, как я учил её много лет назад, на какой-то свадьбе, когда она еще танцевала, стоя ногами на моих туфлях.

И зал был в восторге. Я чувствовал это всеобщее умиление. Жена Карла снова прижала руку к сердцу. Пожилые женщины наблюдали со слезами на глазах — так смотрят на отца и его дочь, — а кто-то рядом с музыкантами громко, так что было слышно всем, произнес: «Ну разве не прелесть?» Начальник и его дочь, нарядные, танцуют свой первый танец. Самое трогательное зрелище на всем танцполе.

Моя ладонь касалась обнаженной кожи её спины. Я чувствовал, как быстро бьется её сердце, ощущал исходящий от неё жар шампанского и близость её молодого, стройного тела — всего в дюйме от меня; она кружилась там, куда я её направлял, — платье, которое я ей купил, струилось по телу, с которым я не расставался всю неделю, — а двести человек в праздничных нарядах смотрели, улыбались и видели, как хороший отец танцует со своим ребенком. Я медленно кружил её под сиянием люстр, позволяя каждому смотреть на нас. Пусть видят, как я её обнимаю. У всех на виду, с рукой на её обнаженной спине — я словно заявлял на неё права перед всем залом, и весь зал находил это прекрасным.

Когда музыка стихла, Джош уже ждал у края танцпола. Конечно, он был там: в арендованном смокинге, с гладко зачесанными мокрыми волосами — он наконец-то набрался смелости.

«Не возражаете, если я...» Сначала ко мне — вежливый молодой человек спрашивает отца. А потом к ней, с открытым, полным надежды лицом: «Ты выглядишь... потрясающе. Правда. Можно пригласить тебя на следующий танец?»

И прежде чем ответить ему, она посмотрела на меня. Это был тот самый момент, который я запомнил из всего вечера: прежде чем сказать парню хоть слово, она бросила взгляд на меня — в поисках кивка, в ожидании разрешения. И я кивнул — легко, по-отечески: конечно, иди. Отказ на глазах у всех — вот что наверняка привлекло бы внимание. Но внутри у меня всё словно сковало железом; я стоял у края танцпола, сжимая в руке бокал — не помню даже, когда успел взять его с подноса, — и смотрел, как Джош кладет руку туда, где только что лежала моя — на обнаженную поясницу, — и кружит мою девочку в танце.

Он прижимал её к себе слишком крепко и слишком долго для первого танца с девушкой, которую знал всего неделю; он без умолку болтал, а она смеялась, прикрывая ладонью брекеты, — а я стоял и позволял этому происходить, потому что не было способа вмешаться, не заплатив за это свою цену. Когда музыка стихла, я уже двинулся к ним. Я положил руку ей на плечо со спины ещё до того, как Джош закончил свою фразу. «Я её у тебя заберу, — непринуждённо сказал я, салютуя парню бокалом. — Её мать с меня голову снимет, если я позволю ей выбиться из сил в первый же вечер». И я увёл дочь с танцпола, положив руку ей на затылок.

Вечер шёл своим чередом, как это обычно бывает на таких мероприятиях. Шампанское лилось рекой — я об этом позаботился, — и в какой-то момент она окончательно расслабилась и стала танцевать без запретов. Не только со мной. Она танцевала в центре зала с женой Карла и девушками из отдела маркетинга; волосы выбились из причёски и золотисто поблескивали в свете ламп; она была пьяна, беззаботна и прекрасна — и до конца вечера мне об этом сказали чуть ли не все присутствующие.

Затем музыка внезапно оборвалась, и ведущий взял микрофон — судя по всему, это была корпоративная традиция, обязательная для всех торжественных вечеров: танцевальный баттл отцов и дочерей для всех, кто достаточно захмелел, чтобы решиться на участие; судили конкурс те из начальников, кто ещё держался на ногах. Половина отдела застонала, а вторая — зааплодировала. Карл уже тащил на танцпол свою дочь — тринадцатилетнюю девочку, которую взяли с собой в поездку и которая сгорала от стыда.

«Мы должны». Валери, тяжело дыша, ухватилась за мой рукав — шампанского в ней было явно больше, чем я планировал. «Пап, ну же, все участвуют, мы должны...»

Я позволил ей увлечь себя на танцпол. Вышло полдюжины пар. Карл со своей сгорающей от стыда тринадцатилетней дочерью. Одна из девушек из отдела маркетинга со своим отцом, прилетевшим специально ради этого вечера. А на другом конце зала Чарльз выводил Алексу с той же неспешной уверенностью, с какой делал всё остальное; его рука легла ей на поясницу ещё до того, как музыка зазвучала снова.

Музыканты заиграли вещь с более выраженным ритмом, чем у первого танца, — настоящую танцевальную композицию, созданную для вращений, а не просто для покачивания. На этот раз я притянул Валери к себе по-настоящему: моя рука скользнула от поясницы к бедру, и я закружил её так, как требовала музыка, плотно прижимая к себе на каждом повороте, чтобы её спина вплотную касалась моей груди, а бедра идеально стыковались с моими — и между нами не было ничего, кроме нескольких граммов золота и ткани моих брюк. В зале, полном пар, танцующих в таком же тесном контакте, никто не вымерял расстояние до сантиметра. В этом и заключалось прикрытие: двадцать пар одновременно выполняли один и тот же поворот, и со стороны мы ничем не отличались от остальных.

Я отпустил её в поворот и тут же притянул обратно; на мгновение она оказалась ко мне спиной, плотно прижавшись к моей груди, а мои руки легли ей на бедра, готовясь к новому витку. Я задержал это положение на полсекунды дольше, чем требовал танец: её ягодицы вплотную упирались в ширинку моих брюк, а мои губы были всего в дюйме от её уха. «Улыбайся», — тихо сказал я, так, чтобы услышала только она, перекрывая музыку. — «Судьи смотрят на лица, а не на ноги». Она послушалась — улыбнулась широко и ярко, с тем самым блеском в глазах, который появляется от шампанского, и никто за столиками не увидел ничего, кроме девушки, которая наслаждается моментом, танцуя с отцом.

На другом конце танцпола Чарльз кружил Алексис в таком же тесном захвате — неспешно, так, как мужчина обращается с тем, что принадлежит ему безраздельно. На мгновение наши взгляды встретились поверх голов девушек: на его лице читалось лишь то же бесстрастное одобрение, с каким он оценивал всё вокруг — взгляд мужчины, оценивающего технику другого мужчины.

Джош наблюдал за нами с края площадки, не притрагиваясь к напитку. Когда судьи объявили первый отсев — половина пар выбыла, и Карл с дочерью, к счастью, оказались в их числе, — он громко и искренне зааплодировал Валери. Она поймала его взгляд и рассмеялась, а я на следующем такте закружил её еще энергичнее — просто чтобы был повод.

Мы не выиграли. Один папаша-бухгалтер со своей дочерью, судя по всему, проделывали этот номер уже три года подряд и исполняли его безупречно, выписывая настоящие танцевальные фигуры, тогда как мы, остальные, просто вцепились друг в друга и кружились на месте. Мы с Вэл заняли третье место; зал зааплодировал, а Дайана вскочила из-за нашего столика и закричала так, словно мы взяли золото. Валери сошла с танцпола раскрасневшейся, по-настоящему смеясь — шампанское, аплодисменты, моя рука, всё ещё лежащая у нее на пояснице: всё это действовало на нее одновременно и в одном ключе.

За третье место полагался фотоснимок; корабельный фотограф уже ждал у края танцпола, наготове со вспышкой — он снимал каждую призовую пару по очереди на фоне бутафорских звезд, пока позади играл оркестр. Он провел нас через стандартный набор поз. Щека к щеке, мы оба смеемся без видимой причины. Она кружится под моей поднятой рукой, юбка запечатлена в момент взлета. Снимок, где я слегка касаюсь ее плеч сзади, и мы оба улыбаемся в камеру, словно на открытке.

Потом он попросил сделать еще один кадр — «естественный», как говорят фотографы, когда хотят, чтобы люди перестали позировать; нам же больше не для кого было играть на публику, так что мы просто стояли так, как стояли весь вечер: моя рука на ее бедре, ее ладонь легко лежит у меня на груди. И за полсекунды до вспышки она подняла глаза — не на камеру, а на меня. Посмотрела прямо мне в лицо. И я ответил ей взглядом, вместо того чтобы смотреть в объектив, — просто не мог иначе, — и затвор поймал нас именно такими: не отец с дочкой, улыбающиеся для фото, а двое людей, смотрящих друг на друга так, как смотрят на того, с кем собираются уйти домой. Фотограф даже глазом не моргнул. Просто поблагодарил нас и жестом пригласил следующую пару. Никто на этом торжестве не увидел истинного смысла того момента — кроме одного человека, который позже той же ночью разглядывал контрольные отпечатки, решая, какие снимки оставить.

Дайана нашла меня у ограждения танцпола; в руке у нее был свежий напиток, а взгляд был устремлен на девочку. «Она еще разобьет немало сердец», — сказала она, наблюдая, как кружится Валери. — «Года через два тебе с ней придется нелегко, Фрэнк». Сказано это было легко, но за словами чувствовалось что-то иное. «Моя дочка сейчас звонит от отца только тогда, когда это необходимо. Ты даже не представляешь, как тебе повезло — у вас такие отношения». Поняв, что сказала лишнее, она отшутилась, подняла бокал в знак приветствия и пошла искать жену Карла, чтобы потанцевать с ней.

«Полагаю, так и будет», — сказал я. И выпил. И за ней тоже наблюдал.

Ближе к полуночи я отвел ее в каюту — пьяную и утомленную; в лифте она повисла у меня на руке, а туфли болтались в другой, свободной руке.

— "Ты видел меня там?" — Она вцепилась обеими руками в мой рукав. — "Все смотрели. И не потому, что я была самой молодой, — а потому, что я отлично выглядела. Я так здорово выглядела, пап". — Она приникла головой к моей руке. —"Лучший вечер за всю поездку. Наверное, лучший вечер в моей жизни. Я буду считать его именно таким". — А потом, расслабленная и разомлевшая — эффект, за который заплатило шампанское, — добавила: — "Обожаю это платье. Никогда его не сниму. И я тебя люблю. Я уже говорила?"

— "Дважды, " — ответил я.

Я завел ее внутрь и снова поставил перед зеркалом: мне хотелось еще раз полюбоваться этим зрелищем, прежде чем платье будет снято, — женщиной в золотом, моей девочкой, всем тем, что я создал в этот день. Она посмотрела на свое отражение, и лицо ее снова смягчилось от удовольствия; она слегка привалилась ко мне.

Затем я расстегнул молнию. Медленно потянул ее вниз — так же, как застегивал днем в магазине; платье распахнулось на спине, я осторожно спустил его с ее плеч и позволил упасть на пол. Она вышла из него, оставшись в белье, и позволила мне поднять наряд и повесить на место — слегка покачиваясь, слишком захмелевшая и слишком привыкшая ко мне, чтобы, как неделю назад, поспешно прикрыться.

Она легла в постель. Я повесил платье на дверь — так, чтобы оно первым бросалось ей в глаза, — и постоял мгновение, глядя на этот пустой золотой силуэт, висящий в темноте. Потом выключил свет и лег рядом. Она уже почти спала, отвернувшись к стене; дыхание ее было медленным и тяжелым от выпитого шампанского.

Первая неделя уже позади, но впереди — еще большая часть пути. Я лежал в темноте рядом с дочерью и слушал ее дыхание — так близко, что чувствовал тепло, исходящее от ее спины, — и никуда не спешил: так же, как в самую первую ночь и во все последующие.

К тому времени у нас с Халлораном уже было «свое» место в баре. Не то чтобы мы специально договаривались — просто именно туда мы обычно забредали по вечерам, когда девчонки уходили развлекаться вместе: тихий бар на верхней палубе, где из-за ветра почти все посетители предпочитали сидеть внутри. Халлоран поднимал два пальца — и нам тут же приносили выпивку; мы стояли и почти не разговаривали — два отца, чьи дети были где-то там, на борту этого огромного лайнера, за безопасность которого не стоило и волноваться.

Алекса нашла нас там незадолго до одиннадцати вечера, на следующий день после торжественного приема. Она поднялась на палубу босиком, держа сандалии на пальцах, и прислонилась к стойке между нами — так непринужденно, словно делала это сотни раз.

— "Пап, попроси его сделать нам две пина-колады. Настоящие, а то он вечно требует у меня удостоверение." — Она сказала это Чарльзу скучающим тоном, заранее зная ответ.

— "А где твоя подруга?"

— "В туалете. Сейчас подойдет." — Алексис вскарабкалась на высокий стул, повернула его на четверть оборота и бросила мне «привет» — так же просто, как здороваются на барбекю.

Чарльз поднял два пальца. — "Две пина-колады, те, что с ромом. Сюда, наверх." — Бармен даже не взглянул на девушку. Приготовил коктейли, поставил их на стойку, и Чарльз пододвинул оба бокала к ней — два высоких, светлых напитка с алкоголем для двух девочек, прямо под ярким светом палубных фонарей, и ни у кого на корабле это не вызвало ни тени сомнения.

— "Как она?" — спросил Чарльз. Это был не пустой светский треп. Так спрашивают прораба о ходе работ.

Алексис вытащила из одного бокала крошечный зонтик и бросила его на стойку. — "Хорошо. Лучше. Она перестала..." — она втянула голову в плечи, изобразив — быстро и едко — девчонку, пытающуюся казаться меньше, чем она есть, а затем отмахнулась. — "На самом деле с ней весело, когда она выпьет пару коктейлей. Правда, потом иногда плачет. Но нечасто." — Она говорила об этом так, словно упоминала, что машину немного ведет влево. — "Она до сих пор думает, что это происходит только с ней. Будто она единственная во всем мире, с кем такое случилось." Короткий, ровный выдох через нос. «Я работаю над этим».

«Не торопись».

«Я и не тороплюсь».

"Ты поторопилась с этой девчонкой Дельгадо."

"Она уезжала через три дня — это совсем другое дело." — Алексис закатила глаза — типичная девочка, спорящая с отцом о методах соблазнения, — и, поднеся один из стаканов к губам, отпила добрых пару сантиметров. — "У Валери в запасе целая неделя. Я с ней по-хорошему. Я ей нравлюсь."

Я опустил стакан и промолчал, потому что ничто во мне не желало это останавливать. Она думает, что дело только в самой девушке. Алексис вернется на ту террасу и скажет ей то самое, что заставляет таких девчонок раскрыться до конца — «ты не одна такая, это случается, ничего страшного», — именно то, чего я не мог сказать своей дочери, не выдав всей игры. И она скажет это просто так, движимая тем, что со стороны — но только не с моей — казалось добротой. Я возбудился еще до того, как вообще решил, что хочу этого.

Алекса заметила, что я притих, и приняла это за отцовское волнение.

— "Она очень милая, твоя Валери", — сказала она мягко, пытаясь меня утешить. — "Она всё время о тебе говорит. Проблем с ней не будет". — Она прижала оба стакана к груди, сжимая каждый в кулаке. — "С ней всё будет в порядке. После этого они всегда приходят в себя". — Она соскользнула со стула и зашагала обратно в темноту террасы с ромом в обеих руках — собираясь проявить доброту к моей дочери; а Чарльз смотрел ей вслед с той же спокойной уверенностью, с какой глядел на всё, что принадлежало ему, и поднял два пальца, подзывая бармена для нового заказа.

На следующую ночь, около одиннадцати, я поднялся наверх, чтобы найти Валери. Она говорила, что они с Алексис будут на тихой кормовой палубе — той, куда никто не заглядывал после закрытия бассейнов, — и я хотел проводить её вниз, пока она не увлеклась содержимым своего стакана. Свет наверху был выключен; горели лишь полоски подсветки вдоль края палубы, да лунная дорожка лежала на кильватерной струе. Ветер, огибавший кожух дымовой трубы, дул длинными, плавными порывами, заглушая стук моих шагов по металлическому настилу. Я завернул за угол и увидел их: два шезлонга, сдвинутых в одно длинное ложе, изголовья вплотную друг к другу, а между ними — стакан с ромом, оставивший на палубе влажный круг. Что-то в их негромком разговоре заставило меня ступать осторожнее и остановиться там, где меня скрывала тень от кожуха.

Алексис сидела, небрежно закинув ногу на подлокотник кресла; её рука медленно перебирала волосы Валери, выбившиеся из заколки, — она рассеянно пропускала прядь между пальцами, словно гладила существо, привыкшее к ласке. Валери полулежала, повернувшись к ней и подтянув колени к груди; обеими руками она обхватила свой стакан, словно это было единственное теплое место на всей палубе.

— "Но оно всё выходило и выходило", — говорила Валери, выглядя маленькой и несчастной. — "Весь остаток дня. Каждый раз, когда я шла в туалет, его становилось больше. Я думала, раз уж это случилось, то всё сразу и закончится — всё будет позади. Почему оно продолжало..."

— "Потому что так оно и бывает." — Пальцы Алексис продолжали медленно скользить по волосам Вэл. — "Оно выходит наружу еще несколько часов — или весь день, если его было много. Потом организм впитывает остатки, и всё прекращается. С тобой всё в порядке, это нормально." — Голос звучал ровно, словно она сообщала время прилива.

— "Это ненормально, Алексис. Он же мой папа."

«Мой папа тоже так со мной делал». Голос ровный, словно эти слова ничего ей не стоили. «Годами». Лед в стакане звякнул; послышался медленный глоток. «Хочешь кое-что узнать?» Рука, перебиравшая волосы Валери, замерла на полсекунды — словно она решала, стоит ли делиться тем, что последует дальше. «То утро, о котором ты рассказывала... когда проснулась мокрой и решила, что это просто овуляция, что это твое собственное тело». Холод пробежал у меня по спине. «Это тоже был он. Это не ты что-то сделала. Суть та же. Разница лишь в том, что он делал это, пока ты спала». Короткий, невеселый смешок — без тени юмора. «Мой никогда не ждал, пока я усну. Ни разу. Я бодрствовала каждый раз, когда он со мной это проделывал».

Внизу, за бортом, бурлил кильватерный след — белый в темноте, с шипением разрезаемый судном; Валери долго молчала, глядя на эту пену. Из-за надстройки я едва различала ее силуэт: она застыла на шезлонге, пальцы побелели, вцепившись в стакан; она не шевелилась — так замираешь, когда сказано то, что уже не вернешь назад. Пальцы Алексис продолжали невозмутимо перебирать ее волосы, словно она только что не вывалила на мою дочь самое страшное, что было в ее жизни.

«Это был он», — наконец произнесла Валери, так тихо, что слова едва не утонули в шипении воды. — «В то утро это был папа. Не я. Я спала, а он был прямо надо мной и делал это... я проснулась и... винила во всем собственное тело». На последних словах голос ее дрогнул и сорвался. Она секунду сидела, дрожа, а потом ухватилась за единственную деталь, которую могла осмыслить. «На пляже я хотя бы не спала. И потом, весь остаток дня, из меня все продолжало вытекать... а когда я спала — я даже не знала, что нужно обращать на это внимание». Это не было вопросом. Она просто пыталась придать случившемуся форму, которую можно было бы удержать в сознании.

«Это только потому, что ты не спала». Её рука медленно вернулась к волосам Валери. «Всё это — одно и то же: пляж, тот парень, что спал, — всё это. Точно то же самое, что делает и он. Бодрствование означает лишь, что ты это почувствовала — вот и вся разница». Она медленно сглотнула. «И от этого никак нельзя забеременеть. Чтобы это случилось, нужно, чтобы всё проникло глубоко внутрь, а этого никогда не было. Ты всё ещё девственница. Так что перестань себя накручивать. Ты не сделала ничего плохого, ты не единственная девушка, с которой такое случается, и с тобой ничего не будет».

Какое-то время слышны были только ветер да вода. Дыхание Валери стало прерывистым — её затягивало в воронку мыслей, — и Алексис это уловила. — "Эй. Остановись. Ты опять за своё." — Её рука крепко держала Валери за волосы, направляя её. — "Ты с ума сойдёшь, если будешь сидеть тут и всё это пересчитывать. Всё позади. Всё хорошо. С тобой всё в порядке." — Пауза, а затем — нарочито более лёгкий тон, попытка вытянуть Валери из этого состояния, словно меняешь тему разговора с ребёнком, который слишком разволновался: — "Ладно. Новая тема. Расскажи что-нибудь". — В голосе зазвучала усмешка. — "Твой папа... Он крупный? Там, внизу."

— "...Что?"

— "Просто интересно. Давай." — Она подалась вперёд, жадно ожидая ответа. — "Насколько большой? Больше обычного?"

Валери молчала; Алексис терпеливо ждала, пока та наконец — сгорая от стыда и едва двигаясь — не поднимет руки в свете палубного фонаря и не разведет их в стороны. А секунду спустя — развела ещё шире.

Брови Алексис поползли вверх, и она издала тихий, полный изумления вздох. — Ого, — протянула она, а затем подалась ближе — теперь уже серьёзно, всецело сосредоточившись на разговоре. — А толщина? Вот что на самом деле важно. Поверь, именно это чувствуешь сильнее всего. — И Валери, покраснев до самых корней, подняла руку и изобразила пальцами свободный круг — большой и указательный пальцы даже близко не смыкались, — показывая толщину. Я стоял за надстройкой и смотрел, как моя собственная дочь в лунном свете отмеряет руками мои размеры — для ребёнка другого мужчины.

— Да ладно. — Скука вмиг слетела с Алексис, она выпрямилась. — Это толще моего запястья. Серьёзно? — Тихий, восхищённый смешок. — Я так и знала — глядя на его руки, я никогда не ошибаюсь. Боже, как тебе повезло. Наверное, поэтому его было так много: у крупных мужчин его всегда гораздо больше. Затем — тише, с теплотой, сквозь которую проступал трепет: «Тебе придется потрудиться, чтобы всё это принять. А когда сможешь...» Она уловила выражение лица Вэл, но не стала развивать мысль, лишь тихонько усмехнулась: «Сама увидишь».

— Можно не говорить о том, что у моего папы...

— Ладно, ладно. — Ни капли раскаяния; рука продолжала перебирать волосы подруги.

Валери помолчала. А потом тихо спросила:

— Но разве нет... ну, таблетки? Можно же выпить её потом, да? На всякий случай.

— Таблетки? — Тихий выдох, почти смешок. — Они нужны, когда всё происходит по-настоящему — когда он входит в тебя, — а этого не было. И никогда не было. Ты ведь даже не занимаешься этим всерьёз, помнишь? — Тон уверенный, безапелляционный — так говорит та, кто знает всё наверняка. — С тобой всё в порядке. Не из-за чего пить таблетки.

Алексис выдержала паузу, продолжая перебирать волосы Валери, а затем выложила остальное — легко, словно делилась чем-то хорошим:

— Но это всё равно случится. Ты же понимаешь? Всё, что было до сих пор, — это лишь подготовка. Привыкание. С папашами всё всегда доходит до конца, каждый раз. — Ни тени тревоги — так говорят о погоде. — Но это вовсе не та ужасная вещь, какой ты её себе представляешь. Клянусь.

— Не та... — Голос Валери дрогнул. — Алексис, это же мой папа. Как это может быть не...

— Потому что это лучший расклад, какой только может быть, вот как. — Голос стал тихим и тёплым; она подалась ближе. — Как только ты начинаешь давать им *это*... они у тебя в кармане. Чего бы ты ни захотела — одежду, новейший телефон, машину, как только возраст позволит, — они всё тебе купят. Они не могут тебе отказать. Мой папа ни в чём мне не отказывал уже три года. — И тише, возвращаясь к тому, о чём она твердила постоянно: — И это приятно, Вэл. Я всё время говорю, а ты словно не слышишь. Когда твоё тело поймёт, для чего это нужно — по-настоящему поймёт, — лучше этого ничего не будет. Вот о чём никто не предупреждает. Не о том, что это страшно. А о том, что тебе самой этого захочется. «Мне это будет не нужно». Голос Валери стал глухим, срывающимся, готовым вот-вот перейти в рыдания. «Не надо... даже не говори так. Это мой папа, Алексис. Это же дикость. Я никогда не...» Она не смогла договорить, и эта недосказанность повисла в темноте — ведь мысль уже проникла в нее, хотела она того или нет, и я слышала, как сильно она ненавидела это вторжение.

Потом она отставила чашку и потянулась к единственной надежной, осязаемой вещи, что была под рукой: «Но когда всё по-настоящему... он ведь что-то использует? Правда? Презерватив, чтобы я не...»

Алекса тихо рассмеялась. «Не используют. Никто из них — это первое, что усваиваешь». Она медленно покрутила чашку на подлокотнике кресла. «Им нужно без всего. Кожа к коже, никаких преград, чтобы кончить внутри, в тепле. Мужчина не станет прокладывать резину между собой и этим, и ты не будешь той, кто заставит его это сделать». Медленный глоток, а затем еще тише: «Да и тебе самой так лучше. Когда ничего не мешает и ты чувствуешь всё до последней капли — чувствуешь, как в конце внутри разливается тепло». Алексис заметила выражение лица Валери и закатила глаза. «Я просто к слову».

«Впрочем...» Снова к делу, легко и просто. «Даже если когда-нибудь и залетишь — это поправимо. Идешь в клинику, там всё делают, делов-то на полдня, и всё исчезает, словно ничего и не было». И напоследок — мягко, с сочувствием: «Я сама через это проходила. Жизнь сразу возвращается в привычное русло».

Я стоял за перегородкой, и отрицать очевидное было невозможно: она ей всё рассказала. Пляж, насилие, то утро под дурманом, когда я выстроил целую башню из лжи, — всё это было выложено начистоту на темной террасе, среди тающего льда, пока пальцы другой девчонки всё это время перебирали волосы моей дочери, словно имели на это полное право. Я уже был в состоянии крайнего напряжения еще до того, как Валери произнесла слово «беременность»; стоял на ветру, безвольно опустив руки, и слушал, как Алекса превращает мои преступления в нечто обыденное.

И Валери не убегала.

От этой мысли у меня перехватило дыхание. Всё это обрушивалось на неё прямо сейчас — это дурманящее утро, этот пляж, названный своим настоящим именем, — а она не бледнела, не бросалась к телефону и не запиралась нигде. Она просто лежала, позволяя другой девочке гладить себя, и принимала это, изо всех сил стараясь поверить, что в этом нет ничего особенного.

Я мог бы обогнуть надстройку и поцеловать эту девочку. А мог бы так же легко перебросить её через леерное ограждение в черноту воды.

Я не сделал ни того, ни другого. То, чем занималась там Алексис, было не моей задачей: она подготовила почву — вот и всё, что она могла сделать. Устоит ли эта почва — уляжется ли осознание в душе Валери тихо или вырвется криком через час — я не узнал бы, пока не вернул бы её в каюту и не остался бы с ней наедине. Но если бы она устояла, если бы смогла принять всё это и не сломаться, тогда ложь стала бы мертвым грузом, который я наконец смог бы сбросить. Больше никаких легенд, нашептываемых ей, пока она спит. Я хотел бы, чтобы она осознала всё происходящее — полностью, до конца, — и чтобы именно я сделал остальное: своими руками, на виду у неё. Не какая-то девочка в шезлонге. Эта часть работы всегда должна была оставаться за мной.

Я подождал ещё минуту, прежде чем выйти из-за надстройки туда, где они могли меня увидеть; я ступал по палубе в обычном темпе, без спешки — просто отец, пришедший забрать своего ребенка. Рука Алексис неспешно скользнула с волос Валери обратно к её бокалу — словно она нигде больше и не была. Валери всё же вздрогнула — сработал ещё не угасший рефлекс — и выпрямилась, быстро стерев что-то под глазом основанием ладони, прежде чем я подошел достаточно близко, чтобы разглядеть, было ли там вообще что стирать.

— Привет, пап. — Голос ровный. Она уже научилась этому.

— Поздно уже. — Я держал руки в карманах, а на лице у меня было лишь выражение человека, готового ко сну. — Пожелай спокойной ночи.

Алекса приподняла бокал на дюйм над подлокотником кресла — короткий, небрежный жест приветствия. — Спокойной ночи, — сказала она — ровно и непринужденно, специально для меня. Затем, уже тише — «Спокойной ночи, Валери». Два слова, вместившие в себя целый разговор, ключ к которому был лишь у них двоих.

В тот вечер я шёл с Валери до каюты, как и всегда, положив руку ей на поясницу, — и если она и почувствовала что-то необычное в тяжести моей руки, то ничего не сказала.

В тот вечер она сидела с книгой, в которую даже не заглядывала: двадцать минут смотрела на одну и ту же страницу, теребя пальцем её уголок, но так и не перевернув лист. Я знал, что означает эта её тишина: внутри неё что-то зрело, медленно поднимаясь на поверхность.

Валери решилась заговорить, когда свет уже приглушили и мы лежали в постели; она повернулась ко мне на бок, укрывшись простыней до пояса, и подтянула колено так, что оно оказалось между нами. Я чувствовал исходящий от неё жар — теперь я всегда его ощущал; расстояние в полметра между нами никак не спасало меня от этого тепла. Я лежал и ждал, пока она сама будет готова высказаться, наблюдая, как шевелятся её губы, подбирая слова, прежде чем они наконец прозвучат вслух.

— Можно тебя кое о чем спросить? Только не реагируй странно.

— Спрашивай о чем угодно.

Она принялась теребить нитку на краю простыни, не поднимая глаз. — Тот случай... на пляже. — Она быстро взглянула на меня; теперь она всё понимала — знала ещё с того разговора на террасе с Алексис, — но говорила так, словно это была наша общая ноша, а не то, что я с ней сделал. — Алекса клянется, что так забеременеть невозможно — мол, нужно, чтобы всё произошло глубоко внутри, а этого никогда не случалось. И я ей верю. В основном. Но тот случай на пляже... я тогда всё почувствовала — это было совсем не то, что в прошлый раз, когда я даже не поняла, что что-то было. И я не могу перестать думать: а вдруг этот раз — другой? Вдруг это считается? Я искала информацию, но стало только хуже. — Голос её дрогнул. — Мне было так страшно, пап. Всё это время.

Это был последний настоящий страх, живший в ней, — страх, достаточно сильный, чтобы заставить её бороться, если бы вообще что-то могло её заставить. У меня участился пульс: она сама дошла до этого признания, и на этот раз не нужно было подслушивать — дочь сама открывала мне всё, беззащитно и прямо, словно передавая хрупкую вещь тому, в ком уверена: он её не уронит. «Но Алексис сказала...» — и выражение её лица тут же переменилось: страх ушёл из него, словно воздух из спущенной шины, — «...она сказала, что даже если это случится, я просто смогу сделать аборт. Что в этом нет ничего страшного, люди делают это постоянно, и всё просто вернётся на круги своя». Она вглядывалась в моё лицо, пытаясь разглядеть за девичьим обликом взрослое «да», и пододвинулась ближе по простыне — словно не замечая собственного движения, — так близко, что её колено коснулось моей ноги и осталось там. «Так что это не конец жизни. Даже если это случится. Правда?»

Я смотрел на дочь в полумраке — ей так мало лет, и лицо её светилось облегчением в ожидании избавления, которого не будет, — и позволил ей верить в это.

Я не сказал ей, что то простое и быстрое решение, которое наобещала Алексис, неосуществимо — и дело не в отсутствии клиник, их было полно, — а в том, что внутри неё, возможно, уже притаилась крошечная, теплая жизнь, зачатая еще два порта назад. Я попал точно в цель. Я чувствовал, как это произошло. И я скорее утопил бы нас обоих, чем позволил кому-то это из неё вытравить. Она успокаивала себя, прижавшись к двери, которую я уже наглухо заколотил, — и я не мешал ей.

— Ну что ж, — сказал я. — Ничто не конец света, милая. — Я протянул руку, убрал волосы с её лица и оставил ладонь на её щеке; она не возражала. — С телом может случиться всё что угодно, но со всем можно справиться. У тебя есть я. У тебя есть умная подруга. Тебе больше нечего бояться.

— Ладно. — Она глубоко выдохнула и расслабленно откинулась на подушку, уже не боясь и став ближе ко мне, чем простыня, — последнее, за что она цеплялась, ушло из неё, словно она сама вложила это в мою ладонь.

Она долго молчала, и я подумал, что она уже заснула. А потом тихо, не открывая глаз, произнесла: — Алексис говорит, что это... ну, целая история. Отцы и их дочери. Что таких случаев гораздо больше, чем принято говорить, и что с девушками всё потом нормально, и вообще это не такая уж большая проблема. — Она обдумывала это в полусне, примеряя ситуацию на себя. — Что таких, как я, полно. Это правда?

— Такое случается чаще, чем говорят вслух, — ответил я. — Гораздо чаще.

Она впитала эти слова. А потом сделала то, чего никогда раньше не делала: открыла глаза в темноте и скользнула взглядом по мне — вниз, вдоль всего тела под простыней, и снова вверх, к моему лицу; один медленный, неуверенный взгляд. Алексис подарила ей новый взгляд на мир, и вот она, в темноте, примеряла его — на собственном отце.

Я позволил ей смотреть. И раз уж она смотрела, я выложил ей остальное — тихо, вполголоса: «Девушки, которые становятся покорными своим папам... те, кто перестает сопротивляться... многие из них в итоге вовсе не хотят уходить из этих отношений. Это становится для них самым лучшим, что у них есть. Лучше всего, что ждет их там, снаружи».

Услышав это, она тут же зажмурилась и уткнулась лицом в подушку; от нее повеяло жаром — стыд, или то, другое чувство, или всё это, сплетенное воедино, — а я лежал не шевелясь, позволяя этим чувствам овладеть ею.

Я держал руку на ее лице, пока ее дыхание не стало медленным и тяжелым, затем убрал ладонь и лег плашмя, прижав к постели возбужденный член; и теперь между мной и ею, всей ею, оставалось лишь несколько дней пути по воде.