В бюро экскурсий это место называли «уединенной бухтой»: полстраницы в каталоге береговых туров, белый песок, ни души — и цена выше, потому что туда не возили автобусами шумные толпы туристов. Я заказал поездку для нас двоих. Убеждал себя, что делаю это, чтобы хоть на день оградить её от Джоша и компании у бассейна — да и от Алексис тоже; и отчасти это было правдой.

Всё утро она молчала: встала и оделась ещё до того, как я успел даже перевернуться на другой бок, и старалась держаться от меня на расстоянии. Но никакая хандра не устоит перед настоящим приключением: к тому моменту, как водное такси обогнуло мыс, она уже немного оттаяла — стояла на носу, подставив лицо ветру, в полосатом микробикини под моей старой рабочей рубашкой. Но оттаяла Валери лишь частично. Она всё так же замирала, стоило мне к ней приблизиться, и не забыла ни слова из того, что я сказал ей в темноте. Да я и не хотел, чтобы она забывала.

Затем лодка обогнула скалу и вошла в бухту, и я снова увидел, как Валери замерла. Сотни две ярдов белого песка, за ним — пальмы, прозрачная зеленая вода, а на берегу — несколько десятков людей; и ни на ком — ни клочка одежды. Пожилые пары, загорелые до цвета старой кожи. Группа обгоревших на солнце молодых девушек лет двадцати двух. Семья у самой кромки воды — мать, отец и двое малышей; все они были обнажены и ничуть этого не стеснялись. Никого ее возраста. Получалось, что Валери будет здесь самой молодой — причем с отрывом лет в десять — и единственной, кто одет. В путеводителе значилось слово «нудисткий» —но я специально пропустил это и не стал ей его зачитывать.

«О боже, папа». Она судорожно запахнула мою рубашку у самого горла; голос ее звучал как испуганное шипение. «Пап, тут все голые. Тут маленькие дети. Вези нас обратно — я не выйду на берег».

«Лодка вернется только в четыре, милая, — терпеливо ответил лодочник — человек, которому приходилось повторять это тысячу раз. — Никто не обратит на тебя внимания. Это просто пляж».

Варианта остаться в лодке не было. Она ступила на песок в моей рубашке и бикини, обхватив себя руками — единственная одетая девочка в этой бухте. Я отнес сумку к кромке деревьев и выбрал место в стороне — ярдах в двадцати от ближайшей компании, поодаль от той семьи с детьми, но недалеко от расщелины в скалах, куда в четыре часа должна была подойти лодка. Достаточно далеко, чтобы осторожный человек мог наконец заняться своей дочерью незаметно для окружающих — если, конечно, правильно выберет ракурс. Я расстелил рядом два наших пляжных полотенца и наблюдал, как отдыхающие начинают обращать на нее внимание; ведь именно этого Валери не предвидела: здесь взгляды притягивала как раз одежда.

— "Почему все на меня пялятся?" — прошипела она, обхватив себя руками. — "Я тут единственная, кто... Ненавижу это, хочу уйти."

— "Потому что ты одета." — Я стянул с себя рубашку, а потом и всё остальное — так же легко, как раздеваюсь перед сном; здесь это ничего не стоило. — "Единственный способ перестать привлекать взгляды на таком пляже — выглядеть как все остальные. Нас здесь никто не знает. Это просто кожа, Валери."

У неё ушло на это добрых полчаса, и я не торопил: чем дольше она сидела одетой, тем чаще взгляды людей в бухте обращались к единственной девочке в одежде на песке, и я позволил этому обстоятельству говорить за меня. Сначала она сняла рубашку и аккуратно сложила её на коленях. Потом — верх от купальника: быстро, неумело развязала завязки, тут же вскинув руку, чтобы прикрыться, — но не успела: чашечки упали, и они показались — всего на полсекунды: обнажённая грудь моей дочери под ярким солнцем — молочно-белая там, где купальник всю неделю защищал её от лучей, и этот цвет так резко контрастировал с загорелыми плечами, а розовые соски сжались от морского воздуха. Затем она плотно прижала к ним руку и покраснела до самых корней волос. Я касался этой груди губами в темноте, пока она спала. Но сейчас всё было иначе: она сама обнажилась, всего в шаге от меня, зная, что я смотрю. И я смотрел — недолго, чтобы никто не застукал отца за таким занятием, — но всё же успел увидеть.

С плавками пришлось повозиться дольше. Она засунула их под подтянутые к груди колени и сжалась в комочек, стараясь стать как можно меньше, — но я успел уловить тот мимолетный миг: темные волосы, обнаженную развилку ног, кожу там внизу — такую же нетронуто-белую, как и грудь. И вот она — моя дочь, обнаженная на людном пляже средь бела дня. Ей некуда было деть глаза — ни на незнакомцев, ни на себя, и уж тем более не на меня, спокойно раздевшегося рядом; полотенце лишь усугубило бы ситуацию, так что оставались только собственные руки, плотно скрещенные на груди.

Я достал солнцезащитный крем и открыл крышку. «Садись. Половина этой кожи солнца отродясь не видела — сгоришь так, что волдыри пойдут в самых болезненных местах». Каждое слово — чистая правда, и в этом-то и была вся прелесть.

Валери распрямилась: солнечный ожог — вещь реальная, а из-за ссоры все взгляды снова устремились бы на нее. Я опустился на колени позади нее и стал мазать ей спину, плечи, спускаясь к ягодицам — это делает любой отец, — и она позволяла мне это, молча, решив еще по дороге сюда, что молчание — лучший способ пережить этот момент. «Спереди тоже. Повернись».

«Я сама спереди намажу».

«Полосами обгоришь. Повернись». Она развернулась, стоя на коленях, красная до самых ушей, крепко скрестив руки на груди; я отвел их вниз за запястья и коснулся ее тела. Я не спешил: крем ложился на ключицы, а затем обе мои ладони накрывали ее обнаженную грудь прямо под солнцем — я обхватывал ее, приподнимал, ощущая тяжесть каждой груди, словно распределяя лосьон под кожей, и при каждом движении большие пальцы медленно скользили по соскам. Она замерла, не шевелясь, и смотрела на воду, стиснув челюсти и терпя всё это, — ведь если бы девочка оттолкнула руки отца на таком пляже, на нее тут же уставилась бы вся бухта. Но дыхание у нее участилось, стало прерывистым, а соски под моими большими пальцами напряглись и затвердели — хотела она того или нет; она чувствовала, как это происходит, и видела, как румянец разливается по ее груди. «Пап...» — едва слышно, без настоящего протеста. «Знаю», — сказал я и продолжил свои действия. В этом и заключалась особенность здешних мест: единственное, что заставляло людей глазеть, — это попытки что-то скрыть, поэтому открытые ласки — когда я касался ее тела у всех на виду — были самым безопасным занятием на свете: вокруг полно наблюдателей, и каждый из них воспринимал это как проявление заботы.

Я намазал кремом её живот, потом ноги, поднимаясь по мягкой внутренней стороне бедер, куда никогда не заглядывало солнце; большие пальцы скользили вплотную к самой складке в паху, прежде чем я отстранялся — так близко, что она вздрагивала. И где-то там, под моими руками, со мной случилось то, чему суждено было случиться: я возбудился, и мой член, тяжелый и твердый, уперся в собственный живот — прикрыть его было нечем.

Валери заметила это, стоило ей взглянуть, и тут же отвела глаза обратно к воде. «Тело просто делает то, что ему свойственно», — сказал я непринужденно, откидываясь назад, словно это не стоило мне никаких усилий. Но я не остановился. Я потянулся к ней сзади и провел двумя пальцами по складке между ягодиц, где скопился густой слой крема, которым я её только что мазал; набрав полную горсть, я обхватил себя — медленное движение кулака вверх и вниз, покрывающее член от основания до головки. Казалось бы, самое естественное дело на таком пляже: мужчина приводит себя в порядок там, где его может коснуться солнце. Вот только внизу я не отпустил руку. Я повторил движение, еще медленнее. И её взгляд опустился с воды на мой кулак, работающий с членом в каких-то тридцати сантиметрах от её лица; ее взгляд прилип к этому зрелищу и не мог оторваться. Валери издала тихий, полный отвращения звук и поспешно отползла назад на свое полотенце. Я разжал руку и откинулся назад, а член мой встал еще тверже и покраснел — скрыть его было уже невозможно, как и унять возбуждение.

А нудистский пляж — единственное место на земле, где мужчине не спрятать стояк. Везде в другом месте это скрыто за ширинкой. Здесь же я лежал на солнце, и он торчал вверх на виду у всей бухты — единственный твердый член среди множества вялых, — и его тут же заметили. Жена пенсионера бросила один взгляд и отвернулась. Двое девушек лет двадцати с небольшим засекли это и перестали улыбаться. А мать, сидевшая у кромки воды, замерла, затем встала — не показывая виду, что спешит, — и увела двоих детей к прибою, всю дорогу загораживая их собой, словно щитом; так движется женщина, решившая, что мужчина опасен.

Именно это пробрало меня до дрожи. Не взгляды. Она. Эрекция на семейном пляже — это просто повод для людей увести детей подальше; но эрекция рядом с девочкой возраста Валери... если бы кто-то из них сложил два и два, меня бы прижали к песку и вызвали полицию. Чужая земля, никакого корабля или адвоката под боком, а мои люди — далеко на океанском лайнере. Достаточно было бы одному человеку задержать взгляд чуть дольше положенного и всё понять.

Валери тоже заметила эти взгляды. Я видел, как в ней поднимается страх — не передо мной, а от того, что она сидит рядом с тем, кто только что заставил весь пляж нервничать. «Пап». Губы едва шевелились, глаза метались от той женщины к паре пенсионеров и обратно. «Пап, та женщина только что... все смотрят... сделай так, чтобы это исчезло, ты должен...» «Знаю. Сиди смирно». Тихо, только для нее. «Не давай им на это глазеть. Дай мне разобраться».

Я перевернулся на живот и прижал его к полотенцу, скрывая от чужих глаз, — словно мужчина, решивший подставить спину солнцу. «Подожди минуту, — сказал я ей. — Пройдет».

Но эрекция не прошла. Я слишком сильно возбудил себя сам — смазывая, медленно поглаживая, заставляя её смотреть, — и теперь просто лежать неподвижно было недостаточно. Стояк пульсировал, упираясь в полотенце, — казалось, даже сильнее, — и никуда не девался. Прошла минута, за ней другая. «Ну что?» — прошептала она. «Пока нет».

У кромки воды лодочник начал складывать свои подушки. Приближались четыре часа — время последнего рейса катера; опоздай мы — и застряли бы в этой бухте, а корабль уходил в пять, независимо от того, на борту мы или нет. Мне предстояло встать с полотенца, пройти через весь пляж и подняться на катер, миновав каждого из них, — а в таком состоянии я этого сделать не мог.

В тридцати футах шумел холодный прибой. Стоило мне зайти в воду по пояс — и всё бы утихло за пару минут. Я подумал об этом, но отбросил мысль — так отпускают дверь, которую не собираются открывать. Был и другой способ унять возбуждение, и я знал о нем с той самой секунды, как понял, что эрекция сама по себе не пройдет, — знал, честно говоря, еще с того момента, как выбрал этот пляж, где человеку не спрятать свою истинную суть.

Я пристроился сбоку, позади Валери. «Ложись. Спиной ко мне, лицом к воде». «Зачем... что ты...» «Давай, Вэл. Пока кто-нибудь не подошел». Сказал я ей жестко. "Или, клянусь Богом, я изобью тебя в каюте как только мы приедем туда!". Валери покорно легла. Она еще не знала зачем; понимала лишь одно: если она начнет спорить со мной вслух здесь, на виду, то заставит всех на пляже обернуться. И если она сейчас покажет свой гонор, то я изобью ее в каюте. Ее спина прижалась к моей груди.

Ее рука метнулась к полотенцу, чтобы натянуть его на нас и всё скрыть. Я перехватил ее запястье. «Нет. Оставь — полотенце первое, на что они обратят внимание». Прямо ей на ухо: «Лежи смирно, не шевелись, ни одного движения». Валери начала дрожать всем своим разгоряченным телом.

Я плотно прижался к ней сзади, грудью к спине, и подал член вперед, в теплое пространство между ее бедрами, где он должен был скрыться от чужих глаз. Она напряглась — резкий вдох сквозь сжатые зубы, тело дернулось от того, как я надавил снизу, — а затем замерла, потому что поняла всё быстрее, чем я мог бы объяснить: я прятал его между ее ног, в единственном месте на этом пляже, недоступном для чужого взора. Вот только я оказался слишком велик для этого. Головка высунулась за линию ее бедер и поднялась на открытом воздухе, возвышаясь над ее лобком, так что любой, кто смотрел вдоль кромки воды, мог всё прекрасно разглядеть. Валери почувствовала, как мой член вышел из-за ее бедер и оказался снаружи, и дыхание ее сбилось.

«Пап...» — Валери начала тихо и сухо рыдать, ее голос сорвался, едва слышный шепот; взгляд метнулся вдоль пляжа и обратно. — «Пап, люди увидят... он слишком большой, все увидят...» Валери дрожала мелкой дрожью и рыдала в свою руку.

«Тогда спрячь мой член. Колено... подними, быстро!». Резко и сухо приказал я. Она подтянула верхнюю ногу, прижимая колено к груди — в порыве поскорее скрыть его от чужих глаз, — и опустила бедро поверх меня, укрывая всё мое тело в тени и пряча его под собой. Пляж потерял нас из виду.

Но стоило Валери подтянуть колено, как она раскрылась. Ее бедра раздвинулись, пропуская меня, и ее киска подалась навстречу нижней стороне моего члена, так что головка оказалась не между сомкнутых бедер, а вплотную к мягкой, влажной щели. Она спрятала меня, распахнувшись навстречу, но сделала это с запозданием. Все ее тело напряглось, дыхание перехватило — Валери почувствовала, где именно оказалась головка моего члена.

«Пап». Едва слышный шепот вместе с рыданиями; Валери по-прежнему смотрела на море глазами полными слез, а голос ее срывался на высокие ноты. «Пап, оно... оно прямо тут, оно касается...» Ее взгляд метался по пляжу, выискивая того, кто мог бы заметить. «Можно мне опустить ногу, пожалуйста, можно просто...»

«Опустишь ногу — и весь пляж увидит твоего отца. Ты этого хочешь? Опустишь ногу и я сделаю тебя инвалидом в каюте!» Я накрыл ее рукой, словно тенью. «Ногу держи наверху. Не двигайся».

Валери держала ногу, рыдая и дрожа как осиновый лист, а я лежал рядом еще несколько секунд, прижавшись головкой своего члена к ее мягкому телу; каждое ее испуганное дыхание заставляло ее тереться о меня, и мой член даже не думал падать. Он и не собирался. Я уже усвоил это, пока лежал лицом в песок.

«Ладно. Слушай меня». Я говорил тихо, прямо ей на ухо — как мужчина, рассуждающий о спущенном колесе. «Само мой член не упадет — ты же чувствуешь. Поэтому я сам с этим разберусь, быстро, а потом мы встанем и пойдем к той лодке, словно ничего не случилось. Держи ногу наверху и не двигайся».

«Разберешься... нет. Нет, пап, не надо...» Она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но я силой прижал ее обратно к песку. Дыхание у нее стало частым и поверхностным, ее душили рыдания, она уже была в истерике. «Там же женщина, там ее дети...» Ее взгляд метнулся к ним и обратно ко мне — полный ужаса. «Кто-нибудь увидит, пожалуйста, мы можем подождать следующую лодку, должна же быть еще одна...»

«Другой нет. Слушай — двигатель уже работает». И правда, у самой воды он тарахтел. «Минута — и все кончено, и никто на этом пляже ничего не узнает. Но если ты будешь сопротивляться и нога опустится — тогда все узнают. Ты этого хочешь? Чтобы весь пляж смотрел на твоего отца? И не забывай, если ты сейчас будешь мне сопротивляться, то я изобью тебя в каюте!»

Это заставило ее замолчать. Хуже того, что я собирался сделать, было лишь внимание всей бухты, уставившейся на меня в этот момент и ее будущее избиение в каюте; она это понимала, поэтому так и осталась лежать, подтянув колено и дрожа. Я взял себя в руки и начал двигаться: ствол скользил вперед, входя в ее раскрытую щель, а головка с трением проходила по ее киске — вверх и снова вниз, — пока она, удерживая ногу поднятой, не могла сомкнуть бедра и преградить мне путь. От первого же движения она вздрогнула, словно от ожога.

«Он слишком... Пап, он слишком большой, он сейчас...» Она не договорила. Да и не нужно было. Всю прошлую ночь в темноте я рассказывал ей, что такой член делает с девушкой в первый раз, — и вот он здесь, твердый, настоящий, скользит прямо по тому самому месту, и она была уверена: сейчас всё случится.

«Он не войдет внутрь. Вдоль тебя, а не внутрь. Замри и держи ногу поднятой».

Валери замерла и позволила мне водить нижней стороной члена по ее раскрытой щелке; головка при каждом движении поднималась вверх по ее киске и оттягивалась назад. Она смотрела на воду, челюсти сжаты так, что, казалось, вот-вот треснут, а взгляд метался — то на пару пенсионеров, то на мать, то на лодку, то обратно; она считала свидетелей, высматривая ту, что обернется, — и каждый такой рывок взгляда отдавался в ее теле новым спазмом напряжения.

И та, та что должна была обернуться, обернулась. Там, у кромки прибоя, мать вышла из воды и посмотрела в нашу сторону — прикрыв глаза ладонью от солнца, глядя прямо на нас.

Валери увидела ее в ту же секунду, что и я; ужас пронзил ее спину, словно электрический разряд — она вся напряглась, как доска, прижавшись к моей груди, дыхание перехватило, а рука метнулась назад и вцепилась в мое предплечье так, что пальцы побелели. Это был не мой страх. Ее: чистый, животный ужас от того, что чужой человек увидит ее — распахнутую, на собственном отце, посреди залитого солнцем пляжа. Я замер на полудвижении, с членом, упершимся в ее щелку, и придал лицу ничего не выражающее спокойствие — вид дремлющего мужчины, отца, который просто охлаждается рядом с дочерью, — в то время как мое сердце бешено колотилось, ударяясь о ее позвоночник. Сорок футов расстояния, и она смотрит прямо на нас. Один крик этой женщины — и всё кончено.

Я не дышал. Я так и замер, прижавшись к ней, и позволил женщине вдоволь насмотреться на «ничего» — на папашу, лежащего рядом со спящей дочкой, — пока она не повернулась обратно к своим детям, плескавшимся на мелководье. Я выдохнул с дрожью и снова начал двигаться — теперь быстрее, потому что пляж уже дважды был на грани того, чтобы всё раскрыть, и я хотел поскорее закончить и убраться отсюда. А потом её тело сделало то, на что она не могла повлиять. Мои движения стали легче, более скользкими; из самой её глубины хлынула влага — отклик на трение, жар и тот простой животный инстинкт, что пробуждался от прикосновений, — и я ощутил это в ту же секунду, что и она. Она издала тихий, сдавленный звук — словно из неё разом вынули душу, — но тут же резко оборвала его, не дав вырваться наружу; её рука метнулась назад и втиснулась между ног, словно пытаясь всё остановить, коснулась влажной кожи и тут же отпрянула, будто это была чужая рука. Она резко мотнула головой раз, другой — отрицая происходящее, хотя отрицать было не перед кем, — и впилась зубами в запястье той самой руки, которую только что отвела назад: зубы вонзились в собственную кожу — и это был единственный звук, оставшийся ей, звук, который так и не услышал бы пляж.

«Это всего лишь тело. Ничего особенного — такое же, как у меня». Я прошептал ей это в волосы — самую жестокую правду, какая у меня была. «У всех так бывает. Почти всё. Не двигайся».

Валери опять начала рыдать, но беззвучно — не подала этому пляжу ни единого звука; только слёзы стекали вбок, на полотенце, а верхняя нога оставалась подтянутой вверх — она не смела её опустить, удерживая себя раскрытой навстречу члену собственного отца, пока влага смазывала трение, и напор шёл с обеих сторон сразу. Я ненавидел то, что не мог действовать быстро.

В самом конце я перестал скользить и с силой вогнал головку в неё — вверх, в разрез, заставляя её половые губы широко расступиться, охватывая толщину члена; её тело приняло головку, мягкие внутренние складки поглотили её, плотно обхватив и втягивая меня внутрь, пока кончик не упёрся в единственную преграду: девственную плеву. Ту самую тонкую кожицу, которая, как она клялась, оставалась нетронутой — ту самую, которую я рассматривал при свете, держа губы в дюйме от неё, пока она спала. Её поднятая нога удерживала её раскрытой, не давая сомкнуться или отступить.

«Пап...» — хриплый, влажный шёпот, в котором нарастал ужас; она узнала это место — ту самую точку, которую он описывал ей в темноте меньше двенадцати часов назад: печать, разрыв, каждый миллиметр этого процесса. «Пап, не туда... не туда... пожалуйста...»

«Тсс. Не внутрь. Помнишь, что я говорил вчера вечером? Это не то». Прямо ей на ухо — и я надавил на неё всем телом. Не чтобы порвать; я знал эту грань и не переступал её. Но я с силой прижал головку члена к этой тонкой преграде и напрягся, всем весом навалившись на единственную оставшуюся в ней дверь, и почувствовал, как она растягивается и натягивается под моим напором, не поддаваясь — тугая, как барабанная перепонка за мгновение до разрыва.

Она чувствовала каждое мгновение этого давления. Ее губы растянулись, обхватывая меня, головка уперлась в последнюю преграду; я с усилием входил внутрь, и тонкая кожа натянулась до предела, обжигая там, где я давил, — вспышка настоящей боли, а под ней — непоколебимая уверенность, что я пройду.

«Рвется... Папа, ты рвешь меня, остановись, пожалуйста...» — этот крик, сдавленный и резкий, вырвался у нее в полотенце; все ее тело вытянулось в струну — она ни на миг не сомневалась, что это именно то, о чем он говорил ей в темноте, и вот оно настигло ее сейчас, когда всего в тридцати футах находились чужие люди.

«Не порвется. Держится... Чувствуешь? Держится. Не двигайся». Я все же продолжал давить, напрягая все силы: головка уперлась в тугую преграду, и преграда держалась — эта тонкая кожица была единственной границей между мной и сокровенной глубиной моей собственной дочери, — и я подался вперед.

Она ахнула и застыла, словно окаменев, когда в нее ударила первая струя — именно туда, где она всю ночь со страхом ждала этого момента; так неподвижно она и пробыла до самого конца. Я плотно прижал головку члена к ее сомкнутым половым губам, втиснув ее как можно глубже к этой преграде, и направлял каждый толчок прямо в цель — рывок за рывком, стремясь пробиться в единственный вход, повинуясь древнему инстинкту, который требовал продавить путь и доставить семя туда, где ему положено быть.

Проникновения не случилось — девственная плева устояла, эта последняя тонкая кожица не порвалась, не пустив меня внутрь и сохранив ее девственность в единственном смысле, который имеет значение. Но я целился точно в крошечное, уже немного растянутое отверстие, оставленное самой природой. Прижавшись вплотную, я чувствовал, как часть семени находит этот путь — как часть того, что я выплескивал, просачивается сквозь отверстие внутрь, в тепло и темноту. Остальному деваться было некуда. Оно заполняло тесное пространство, образованное ее половыми губами вокруг головки моего члена, скапливалось густой белой лужицей у преграды, а затем переливалось через край, стекая по ее губам и внутренней стороне бедра.

Мое семя осталось и в ней, и на ней — прямо на общественном пляже: часть — у девственного входа, который никогда не был рассчитан на подобное вторжение, а часть — гораздо глубже. Она чувствовала каждый толчок. А я чувствовал, как она их ощущает.

И наконец, мучительное напряжение начало спадать.

Оно отступило. Это было единственным облегчением во всей этой истории — хотя облегчением это назвать было трудно: она сделала именно то, что я велел, и теперь я мог встать.

— "Хорошо, " — выдохнул я. — "Молодец. Всё кончено, всё позади". — Но времени приводить ее в порядок не было: лодочник уже стоял в своей лодке с работающим мотором, протянув руку, а часы показывали, что уже четыре. Я сунул ей в руки бикини и полотенце и помог подняться на ноги. — "Сумка. Лодка. Иди". Она встала, и я увидел, как моя сперма потекла по ней: густая белая струйка, скользнувшая из ее губ и поползшая вниз по внутренней стороне бедра, — и у нас не было ни секунды, чтобы что-то с этим сделать. Она почувствовала, как это вытекает. Из ее груди вырвался тихий, надломленный стон; она прикрыла себя рукой и слегка согнулась, а я взял ее под руку и повел — по горячему песку к воде: мы шли обнаженными, она прижимала одежду к груди, а по ее ноге стекала моя сперма; мы торопливо проходили мимо той парочки пенсионеров и матери с детьми, и я изо всех сил старался сделать так, чтобы всё это выглядело невинно — словно мы просто семья, которая в последний момент спешит на последний рейс катера.

Лодочник помог ей забраться на борт, даже не взглянув на нее, и вывел нас в море, огибая мыс.

И прямо там, на жесткой скамье этой маленькой лодки — под рев мотора, с ветром, бьющим в нос, и широкой спиной лодочника, обращенной к нам, — она одевалась. Надевала верх, полуотвернувшись; руки у нее так дрожали, что она дважды не могла завязать завязки, а глаза то и дело вскидывались на лодочника — словно она была уверена: он обернется и поймет, поймет по запаху, наполнившему тесную лодку, что именно с ней только что проделали там, на песке. Но он так и не обернулся. Он перевез с того пляжа тысячи загорелых девочек, и у него не осталось ни малейшего любопытства к очередной из них. Я все же прикрыл ее бедра полотенцем, словно ширмой; она первым делом поспешно и со стыдом стерла с себя то, что все еще вытекало из нее, — и увидела это на ткани, густое и белое, прежде чем натянула плавки поверх всего этого и того, что не успела убрать.

Валери не проронила ни слова. Всю дорогу вокруг скалы она просидела, вжавшись в край скамьи — одетая, влажная, глядя на воду и не в силах взглянуть на меня, — пока моя сперма беззвучно впитывалась в ткань ее купальника.

Бухта скрылась за мысом, а вместе с ней ушло и все, что там произошло, — исчезло из виду, пусть и не из памяти.

Всю дорогу до домика Валери молчала, молчала и пока готовилась ко сну; я не мешал ей, потому что видел: она что-то обдумывает, и хотел понять, что именно, прежде чем она сама это озвучит. Я лег в постель, пока она была в ванной, — на этот раз под одеяло, а не поверх него, как в прошлую ночь. Сегодня мне не хотелось быть просто телом, на которое ей приходится смотреть. Я хотел быть отцом: спокойным, надежным, тем, к кому можно прийти с чем угодно.

Валери вышла из ванной в ночной рубашке — пробыла там долго, гораздо дольше, чем нужно, чтобы почистить зубы и умыться, и я догадывался почему. Она уже дважды приводила себя в порядок за день, но там, внутри, все равно оставалось то, что медленно выходило наружу весь ужин, сколько бы она ни вытиралась, пока мы были в лодке. Она стояла у кровати, не ложась.

Она не садилась. Стояла, обхватив себя руками, и когда слова наконец вырвались наружу, голос ее звучал тихо, дрожаще и яростно.

«Ты трахал меня». Это не был вопрос. Валери подняла взгляд от пола — глаза блестели от влаги и горели. «В самом конце. На пляже. У тебя был...» Она не смогла произнести это спокойно, а просто выпалила: «Твой член, пап. Твой член упирался прямо в меня, и ты давил. Я чувствовала, как все растягивается, прямо там... было больно... ты насиловал меня, ты насиловал меня, и все это время я думала: это же мой папа, это делает мой собственный папа, а ты говорил, что этого не будет, но все равно сделал».

«Послушай. Иди сюда...»

«Нет». Валери отступила, оказавшись вне досягаемости, и вот она — та самая девочка, которая сумела настоять на том, чтобы поехать со мной в круиз; та, в ком, несмотря ни на что, чувствовался твердый стержень. «Не говори мне, что этого не происходило. Ты ведь тоже это чувствовал — я знаю, что чувствовал. Еще немного — еще одно усилие, и ты бы действительно всё порвал, прямо там, на людном пляже, когда вокруг полно народу, всего в десяти метрах, а ты всё равно собирался...» Голос её дрогнул, и она плотно сжала губы, злясь на саму себя за эту слабость.

Я больше не пытался к ней прикоснуться. Я позволил повиснуть тишине и говорил тихо и ровно — сохраняя спокойствие тем большее, чем сильнее она злилась.

—" Ничего не порвалось. Ты точно такая же, как была сегодня утром — иди и проверь прямо сейчас, если тебе так спокойнее будет, сама увидишь". — Я смотрел ей прямо в глаза. — "И послушай, что я скажу дальше: тебе нечего бояться. Я бы никогда не допустил, чтобы это случилось. Ни случайно, ни на пляже, никак. Я не мальчишка-подросток, который теряет над собой контроль, Валери. Я знаю свое тело до миллиметра. Я каждую секунду точно чувствовал предел, и сдерживал себя ровно на нем — ни на волосок дальше, — намеренно. Тебе только казалось, что всё было так близко. Я всё время держал ситуацию под контролем."

Ей хотелось в это верить, и я видел, как она позволяет себе поверить: испуг постепенно сходил с ее лица — папа всё контролировал, папа не допустил бы беды. Остальное я вслух не сказал. Что раз я так точно всё контролировал, то и решение остановиться принимал я. И я его принял.

Напряжение ушло из ее плеч. Больше она об этом не говорила.

Через некоторое время Валери забралась в постель, но не легла. Села, прислонившись к изголовью и укрывшись одеялом до пояса; когда она заговорила снова, голос ее стал тише — гнев исчез, остался только страх.

— "То, что вышло... "— Она не могла подобрать другого слова. — "Я всё вытерла там, на лодке. Но оно всё равно... продолжает выходить, только что еще немного было. Если оно не попало внутрь, то почему продолжает..". — Ее шею залил румянец. — "Может ли девушка всё-таки... ну, ты понимаешь... забеременеть от этого?"

— "Просто его было много, вот и всё. "— Я сказал это спокойно и уверенно, не дав слову «беременность» окончательно сорваться с ее губ. «Оно не просто остается на поверхности, откуда его можно стереть, — оно проникает повсюду: в складки кожи, в волоски, впитывается глубоко, а потом еще несколько часов выходит наружу — сколько бы его там ни было. Можно вытереть всё дочиста, а через час оно появится снова; это не значит, что оно откуда-то берется заново. Просто выходят последние остатки. "— Я пристально посмотрел ей в глаза. — "Чтобы хоть как-то тебе навредить, оно должно было попасть внутрь, милая, а этого не случилось. Ты надежно защищена — ты ведь сама проверяла, помнишь? Внутрь ничего не попало. А от того, что осталось снаружи, никакой беды не будет. Договорились?»

Это была ложь, и я понимал это, как только слова слетали с моих губ. Я целился прямо в то маленькое отверстие и чувствовал, как часть содержимого проникла внутрь — сейчас оно было глубоко внутри нее, теплое, в ту самую неделю, когда ее организм был максимально готов к зачатию. Возможно, она уже была беременна. После того случая на пляже или после ночи в постели двумя днями ранее. Я посмотрел на испуганное лицо дочери и сказал, что она в безопасности, — ведь именно мысль о безопасности удерживала ее от похода в аптеку, покупки теста и разговора с матерью; а еще потому, что какая-то низменная, животная часть меня отчаянно хотела знать: сработало ли?

Ее плечи опустились на пару сантиметров. «...Ладно».

Но в постель Влери не легла. Она стояла, обхватив себя руками, словно что-то обдумывая, а я наблюдал, как она подходит к той самой черте, до которой, как я весь день гадал, она доберется или нет.

«То вещество...» Голос ее стал ровным и осторожным — как у ребенка, который вслух решает задачу и которому не нравится полученный ответ. «То, что вышло из тебя. На пляже». Она посмотрела на свои пальцы, словно оно все еще было на них. «Оно было густым. Белым. Тянулось нитями, когда я вытирала его — там, в лодке». Она сглотнула. «Я уже видела такое».

Еще бы она не видела. Я позаботился об этом — тем утром после танцев, когда она проснулась в мокром белье и тихо впала в панику, а я уводил ее от любых объяснений, кроме того единственного, которое позволило бы ей спать по ночам. Я не называл ей это слово прямо. Я закрывал перед ней двери одну за другой, пока открытой не осталась лишь дверь с надписью «овуляция», и позволил ей войти туда и самой найти ответ. Она приняла его и спрятала за ним все воспоминания того утра; я видел это и думал, что та история похоронена навсегда.

«В нижнем белье. В то утро, после того как мы танцевали». Она говорила медленнее, словно выкладывая факты один за другим. «Его было много. А ты сказал, что это я — мое собственное тело, мое... что это нормально». Она подняла взгляд от пола; страх исчез, но то, что застыло в ее глазах теперь, было хуже. Она пыталась осмыслить увиденное. «Но это то же самое, пап. Точно такое же, как то, что вышло из тебя сегодня. Тот же белый цвет. Та же густота. То же самое». Дыхание ее участилось и стало поверхностным. «И если сегодня было *это*... то в то утро это была вовсе не я, правда? Это вышло не из меня. Это вышло из...»

«Ладно. Хватит». Голос звучал тихо и устало — так говорит отец, измученный тем, что его ребенок причиняет себе боль. Я не стал спорить с логикой ее рассуждений; спорить было бессмысленно — она была абсолютно права. «Послушай, что ты с собой делаешь. Ты сильно испугалась на том пляже, а теперь — глубокая ночь, и ты стоишь здесь, выстраивая из этого кошмар, который не дает тебе спать до утра». Я похлопал по матрасу рядом с собой. «То, что вышло сегодня — мерзость, случившаяся с моим телом, чего быть не должно было; теперь с этим покончено, и больше это не повторится. А то утро... то утро было просто тем утром: ты взрослела, именно так, как я тебе и говорил. Ты берешь самый тяжелый день в своей жизни и мажешь этой грязью всё, что было до него. С тобой всё в порядке. Слышишь? Иди сюда. Ложись в постель».

Валери подошла не сразу. Она стояла, продолжая прокручивать всё это в голове, а я позволил ей стоять, потому что уже знал, к чему всё идет. Она знала правду — дошла до самой сути, до последнего слова, — и теперь ей нужно было что-то с этим делать, а сделать было нечего. В домике не было других дверей, кроме той, что вела в коридор. В руках — никакого телефона. Мать — за пол-океана и неделю пути отсюда. На всем корабле не было никого, к кому она могла бы с этим пойти, кроме того самого человека, который это с ней сотворил. А под всем этим — тяжкий груз самой истины: если она права, то родной отец сделал это с ней, пока она спала, а наутро смотрел ей в глаза и лгал, — и ребенку такой груз не под силу: не устоять под ним на ногах.

И я видел, как она этот груз сбрасывает. Не то чтобы она мне поверила — она была слишком умна, чтобы верить, и мы обе это знали, — просто она отложила эту ношу в сторону (иначе ей грозил бы душевный надлом посреди ночи, в комнате, где, кроме меня, никого не было) и приняла вместо нее ту, что я ей предложила: ложь — более мягкую и не столь тяжкую. Плечи ее опустились. Лицо разгладилось.

Валери пришла. Забралась в постель, прижавшись к стене, натянула одеяло до подбородка и позволила мне выключить свет.

В темноте я слышал, что она не спит: дыхание было слишком осторожным, слишком ровным — она всё ещё пыталась совладать с мыслями. Я снова разрушил то хрупкое равновесие, которое она едва успела обрести. Но мысли никуда не делись. Она вернется к ним — завтра, послезавтра, в какую-нибудь тихую минуту, когда меня не окажется рядом, чтобы отвлечь её. Поэтому я не собирался давать ей ни минуты покоя. Ни одной — в течение следующих семи ночей. Я легко положил руку ей на бедро, почувствовал, как она напряглась под моим прикосновением, и мы оба молчали.