POV: Вика

Вечер был тихим. После визита Леры прошло три дня, и я видела, что Алекс ещё не до конца переварил тот вечер. Он стал каким-то притихшим, задумчивым — даже когда стоял на коленях и лизал мне туфли, в его глазах мелькало что-то похожее на вопрос. Его язык двигался по лакированной коже, но мысли были где-то далеко. «Что дальше?» — вот что он хотел спросить, но не решался. Я видела это по тому, как он задерживал дыхание перед тем, как заговорить, и как снова замолкал, утыкаясь в мои ноги. И я решила: пора ответить. Пора открыть ему ту часть меня, о которой он только догадывался. Пора показать, с кем он связался.

Я сидела на диване с бокалом красного вина — терпкого, с нотками вишни и дуба, — он стоял на коленях у моих ног, как обычно. Голый, если не считать ошейника и клетки. Его плечи были опущены, руки лежали на бёдрах ладонями вверх — поза, которую я вдолбила в него за эти дни. Только сегодня я была в настроении поговорить. Не просто приказывать и унижать, а рассказывать. Делиться. Потому что он должен знать, с кем имеет дело. Должен понимать, какая женщина держит ключ от его клетки. Не просто жена, не просто хозяйка — а та, кем я была до него.

— Знаешь, — начала я, поигрывая бокалом и глядя, как вино оставляет маслянистые дорожки на стекле, — ты ведь совсем меня не знаешь.

Он поднял голову. В его глазах — тех самых, которые смотрели на меня с обожанием пополам со страхом, — мелькнуло недоумение.

— Я знаю тебя, хозяйка. Ты — моя жена. Ты — моя...

— Это не то, — перебила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Ты знаешь меня как жену. Как хозяйку. Как женщину, которая запирает твой член в клетку и заставляет лизать ноги. Но ты не знаешь меня как ту Вику, которая была до тебя. Которая трахалась, экспериментировала, пробовала всё, что можно попробовать. Которая не пропускала ни одной вечеринки, ни одной возможности, ни одного члена. Ты вообще знаешь, сколько у меня было мужчин?

Он сглотнул — я увидела, как дёрнулся кадык под ошейником. Его член в поясе дёрнулся тоже — пластина тихо звякнула, и я заметила, как головка внутри клетки начала набухать.

— Ты никогда... не говорила точно, — его голос был хриплым.

— И сейчас не скажу, — я улыбнулась, наслаждаясь его реакцией. — Скажем так: много. Больше, чем ты можешь представить. Больше, чем пальцев на двух руках. Может, на трёх. Может, на четырёх. Я перестала считать после первого десятка — это было ещё в школе. А потом пошло-поехало.

— На четырёх?! — он поперхнулся, и его глаза расширились. — Это же... сорок? Шестьдесят?

— Это просто цифры, — я пожала плечами и сделала глоток. — Важно не количество, а качество. И разнообразие. У меня были высокие и низкие, толстые и худые, с большими членами — такими, что я ртом не могла обхватить, — и с маленькими, как у тебя. Были мужики, которые трахали меня так, что я ходить не могла на следующий день. Были те, кто кончал за три минуты и потом плакал от стыда, а я утешала их, хотя внутри смеялась. Были женщины — много женщин, с разными грудями, с разными кисками, с разными языками. Были пары — муж с женой, которые хотели попробовать третью. Были групповые вечеринки, где я была единственной девочкой на пятерых парней. И я всё это впитывала, как губка.

Он слушал, и его лицо менялось — как облака в ветреный день. Смесь ужаса, ревности и острого, животного возбуждения. Я видела, как его грудная клетка ходит ходуном, как пальцы на бёдрах сжимаются в кулаки и снова разжимаются. А член в клетке — о, этот предательский член — уже стоял, прижатый к пластику, и смазка выступила на головке.

— Что, нравится? — я наклонилась и провела пальцем по его ошейнику, чувствуя, как бьётся жилка на его шее. — Нравится представлять свою жену с другими? Как её имеют? Как она стонет под чужими руками? Как она берёт в рот чужие члены? Как она раздвигает ноги перед незнакомцами?

— Да... — выдохнул он, и в этом «да» было больше правды, чем во всём, что он говорил до этого. — И... нет. Я ненавижу это. И хочу слушать ещё.

— Честный ответ, — я откинулась обратно на спинку дивана и закинула ногу на ногу. — А хочешь знать кое-что конкретное? Кое-что, о чём я тебе никогда не рассказывала? То, о чём молчат школьные дневники и о чём не говорят на встречах выпускников?

— Да, хозяйка, — он подался вперёд, и его глаза горели.

— Тогда слушай, — я сделала глоток вина, поставила бокал на столик и откинулась назад. — Школа. Старшие классы. Мне семрнадцать. Я уже не девочка — к тому времени я попробовала многое. Но я была той ещё шлюшкой, если честно. Уже тогда знала, что мне нравится секс — много секса, разного, без ограничений. И однажды у меня был эксперимент. Сразу с двумя парнями. В попу.

Он замер. Его глаза расширились так, что я видела белки вокруг радужки. Член в клетке дёрнулся и зазвенел пластиком.

— Два... в попу?.. — его голос сорвался на шёпот.

— Да, — я усмехнулась, наслаждаясь эффектом. — Два члена. Одновременно. В задницу. Это было непросто, скажу я тебе. Пришлось постараться — и мне, и им. Мы использовали много смазки, много терпения. Они входили по очереди — сначала один, потом второй пристраивался. Было больно, честно. Так больно, что я кусала подушку. Но в какой-то момент — не знаю, через пять минут или через пятнадцать — боль превратилась в такое наслаждение... Такое острое, такое глубокое, что я забыла, как дышать. В общем, я кончила. Сильно. Один из лучших оргазмов в моей жизни.

Он молчал. Только член в поясе пульсировал так, что пластик тихо постукивал — тук-тук-тук, — как маленькое сердце, запертое в клетке. Его глаза остекленели — он был там, в моём прошлом, представлял ту школьную вечеринку, двух парней, меня между ними. Я видела, как его кадык ходит вверх-вниз, как желваки играют на скулах, как пальцы на бёдрах то сжимаются в кулаки, то разжимаются.

— Что, возбудился? — я кивнула на его пах, где пластик уже блестел от выступившей смазки. — Представляешь, как твою жену растягивают два хуя сразу? Как она кричит от боли и наслаждения? Как просит ещё? Как один входит, пока второй ждёт своей очереди, трётся о её ягодицы, размазывая смазку?

— Я... я не... — он попытался отвернуться, но я схватила его за подбородок и заставила смотреть мне в глаза.

— Не ври, — я поставила бокал на столик с резким стуком и встала. — У тебя стоит. Я вижу. Даже сквозь пластик видно, какой он твёрдый и красный. И знаешь что? Это охуенно. Потому что нормальный мужик бы ревновал. Злился. Может, ударил бы меня — или того, кто это сделал. А ты — ты возбуждаешься. Ты хочешь слушать. Ты хочешь знать подробности — сколько сантиметров, как глубоко, как быстро, сколько раз я кончила. Ты готов дрочить на эти истории. Это потому что ты — не мужик. Ты — мой. Моя дырочка. Моя девочка. И сегодня я покажу тебе, каково это — быть на моём месте. Каково это — когда тебя имеют в задницу и рассказывают истории. Каково это — быть принимающей стороной.

Я подошла к шкафу и достала страпон — тот самый, чёрный, с рельефными венами и крупной головкой, который уже был в деле. Он блестел в свете лампы, и я провела по нему пальцами, стирая пыль.

— Раздевайся, — скомандовала я. — Полностью. Кроме ошейника. Сегодня у тебя будет урок анатомии. Я буду трахать тебя в задницу, как когда-то трахали меня. И ты будешь терпеть. Будешь чувствовать то же, что чувствовала я. А когда я разрешу — кончишь. От члена в заднице. Без прикосновения к себе. Как девчонка. Как шлюха. Как я когда-то.

Он стянул одежду дрожащими руками — рубашка полетела на пол, брюки упали к щиколоткам, он переступил через них, — и остался голым, в одном ошейнике и клетке. Я надела ремни — страпон привычно упёрся в лобок, чёрный пластик торчал вперёд, как оружие. Алекс стоял передо мной на коленях, голый, с ошейником на шее, и его член внутри пояса был багровым от напряжения — я видела, как головка распухла, прижатая к пластику, как смазка выступила и растеклась маленькой лужицей. Я взяла смазку — холодный тюбик, — выдавила на пальцы и помахала перед его лицом.

— На четвереньки. Лицом к дивану. И молись, чтобы я была в хорошем настроении. Потому что когда я вспоминаю прошлое, я становлюсь... ненасытной. Злой. Голодной. Я хочу трахать, пока не устану. А ты — мой тренажёр.

Он развернулся и встал на четвереньки. Его задница — бледная, поджарая, с двумя маленькими ямочками над ягодицами — была прямо передо мной. Я видела его анус — сжатый, розовый, нетронутый. Я выдавила смазку на пальцы — холодный гель, — и начала разрабатывать его. Сначала один палец — медленно, круговыми движениями, растягивая тугое колечко мышц. Он застонал и уткнулся лицом в диванную подушку. Потом два пальца — глубже, раздвигая стенки, подготавливая его к тому, что будет дальше.

— Тише, сладкий, — прошептала я, наклоняясь к его уху. Моя грудь прижалась к его спине, и я почувствовала, как он дрожит. — Ты разве не мужик? Потерпи. Скоро тебе станет хорошо. Я знаю, о чём говорю. Я сама через это прошла. Десятки раз. Сотни. И каждый раз было хорошо — даже когда было больно. Особенно когда было больно.

Я убрала пальцы — они блестели от смазки, — и приставила головку страпона к его анусу. Чёрный пластик упёрся в розовое колечко, и я надавила — совсем чуть-чуть.

— Готов?

— Да... хозяйка...

И я вошла. Медленно, но глубоко — сантиметр за сантиметром, — чувствуя, как его мышцы сопротивляются и сдаются. Он вскрикнул, сжал подушку, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев. Я начала двигаться — сначала плавно, давая ему привыкнуть, потом быстрее, глубже, жёстче. Его стоны заполнили комнату — низкие, грудные, полные боли и наслаждения.

— Больно? — спросила я, не сбавляя темпа. Мои бёдра били по его ягодицам с влажным шлепком.

— Да-а-а...

— Потерпи, — я схватила его за бёдра — пальцы впились в кожу, оставляя красные следы, — и вошла ещё глубже, до самого упора. — Потерпи, сладкий. Ты разве не мужик? Скоро тебе станет хорошо. Я сама всю школьную молодость с удовольствием в попку трахалась, знаю о чём говорю.

И тут я это увидела. Его член — в поясе, но видимый сквозь прозрачный пластик, — болезненно дёрнулся. Полная эрекция. Багровая головка упёрлась в стенку клетки, раздутая, пульсирующая. Капля смазки выступила на кончике и потекла вниз. Он возбудился — не от страпона, а от истории. От рассказа о том, как его жену драли. Я замерла на секунду, а потом расхохоталась — громко, от души.

— Охуеть! — я вытащила страпон резким движением, и он застонал от пустоты. Я развернула его к себе — он попытался отвернуться, но я держала его за волосы. — У тебя встал! От рассказа о том, как твою жену драли в задницу два парня! Ты реально конченый! Это даже не смешно — это клинический случай!

Он закрыл лицо руками. Его плечи дрожали — то ли от стыда, то ли от возбуждения, то ли от того и другого сразу.

— Смотри на меня, — я схватила его за волосы и отдёрнула руки от лица. Его глаза были красными, на ресницах блестели слёзы. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. Твой член сейчас твёрже, чем когда-либо за последний месяц. Твёрже, чем когда ты меня трахал — хотя это было давно и неправда. Твёрже, чем когда ты лизал Лере ноги. И это не от страпона. Это от истории. Ты возбудился от того, что узнал, как твою жену имели двое. Ты представил это — и у тебя встал. Это... это просто пиздец, Алекс. Нет, не Алекс. Ноль. Ты — ноль. Ходячий детектор чужих хуёв.

— Прости... хозяйка... я не специально... — его голос дрожал, как натянутая струна.

— Я знаю, что не специально, — я отпустила его волосы и снова расхохоталась, на этот раз почти истерически. — В этом-то и прелесть. Ты даже контролировать это не можешь. Твоя эрекция — это рефлекс. Как у собаки Павлова. Услышал про чужой член — встал. Услышал про мою задницу — встал. Представил, как меня дерут двое, — у тебя каменный стояк. Ты — ходячий индикатор моих измен. И это самое жалкое и самое охуенное, что я когда-либо видела.

Я снова обошла его сзади — он всё ещё стоял на четвереньках, дрожащий, с напрягшимся членом в клетке.

— А теперь — продолжим. Я не закончила. И ты не закончил. Я хочу, чтобы ты кончил. От страпона в заднице и от моих рассказов. Без прикосновения к члену. Без трения о пластик. Просто от того, что я буду трахать тебя и рассказывать, как трахали меня. Как девчонка. Как шлюха. Как моя сломанная, конченая, идеальная игрушка.

И я вошла снова. Глубже. Жёстче. Мои пальцы впились в его бёдра, страпон входил до упора, и я начала рассказывать. Про школу — не только про двух парней, но и про учителя физкультуры, который трахал меня в подсобке после уроков. Про институт — про профессора анатомии, который принимал у меня экзамен на своём столе. Про случайные связи — про бармена, который кончил мне в бокал с мартини и заставил выпить. Про Дениса — про то, как он дерёт меня во все дырки и как я кричу под ним. Про то, как я люблю большие члены — длинные, толстые, с набухшими венами. Про то, как я стону под ними — громче, чем когда-либо под Алексом.

Он стонал, вжимался в диван, его пальцы рвали обивку, а член в поясе пульсировал всё сильнее — багровый, раздутый, сочащийся смазкой. Я видела, как он приближается к грани — мышцы на его спине напряглись, дыхание стало рваным, стоны превратились в сплошной вой. И я знала: он близко. Ещё немного — и он кончит. От моего страпона и моих историй. Как девочка. Как шлюха. Как мой идеальный, сломанный, конченый...

***

Я не дала ему передышки. Он лежал на диване — голый, в ошейнике, с всё ещё стоящим членом в поясе. Его грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные меха, по лицу текли слёзы и пот, смешиваясь в солёные дорожки, а задница была красной от моих толчков — на бледной коже проступали следы моих пальцев. Но я не закончила. О нет. Я только разогрелась. Самое интересное — та часть, где он сломается окончательно, — только начиналась.

— Перевернись, — скомандовала я, и мой голос прозвучал как щелчок кнута. — На спину. Ноги задери. Подтяни колени к груди. Хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь кончать. Хочу видеть каждую эмоцию — стыд, боль, наслаждение, — когда ты примешь мой страпон и мои истории одновременно.

Он перевернулся — неуклюже, стыдливо, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Задрал ноги, согнув их в коленях и притянув к груди, — его поза была открытой, уязвимой, абсолютно женской. Его анус, растянутый страпоном, был розовым и блестел от смазки — маленькое колечко мышц, которое уже начало привыкать к вторжению. Член в поясе стоял колом, прижатый к пластиковой стенке, багровый, с набухшими венами, и смазка текла по внутренней поверхности клетки, собираясь в маленькую лужицу у основания. Я встала между его раздвинутых ног и снова приставила страпон — чёрную головку к розовому входу.

— А теперь, — сказала я, надавливая, и головка начала погружаться в него, — я расскажу тебе подробности. Хочешь знать, как это было? С двумя? Хочешь знать каждую деталь — кто, где, как глубоко, как быстро?

— Да-а-а... — выдохнул он, и в этом стоне было больше мольбы, чем в любых словах.

— Тогда слушай, — я вошла. Медленно, сантиметр за сантиметром, давая ему почувствовать каждую вену на пластиковом стволе. Он застонал — низко, грудью. — Школа. Мне семнадцать. Я уже не девочка — к тому времени у меня было парней двадцать, может, тридцать. Я не считала — зачем? Важно не количество, а удовольствие. Но анал пробовала только с одним — и мне понравилось. Очень. Это было другое ощущение — более острое, более глубокое, более... запретное. И однажды я подумала: а почему бы не попробовать два? Если один член в заднице — это хорошо, то два — должно быть ещё лучше. И я оказалась права.

Я начала двигаться — плавно, размеренно, с длинными толчками. Страпон входил и выходил, блестя от смазки, и Алекс дрожал подо мной, вцепившись руками в край дивана. Его глаза были закрыты, но я знала — он слушает. Каждое моё слово впечатывается в его мозг, как раскалённое клеймо.

— Была вечеринка. День рождения моей подруги — Светки, — ты её не знаешь. Её родители уехали на дачу, оставили нам четырёхкомнатную квартиру. Мы пригласили полшколы — человек тридцать, не меньше. Выпивка, музыка, кто-то уже трахался в ванной, кто-то курил на балконе. А я пришла туда с конкретной целью — найти кого-нибудь. Или нескольких. Я была очень... голодной в тот вечер. Очень, блядь, голодной. На мне была короткая юбка и белая блузка — сейчас бы это назвали «школьница», но тогда я просто хотела выглядеть доступной. И это сработало.

— И ты... — прохрипел он, не открывая глаз, —. ..ты нашла?

— Двоих, — я улыбнулась и ускорила темп. Мои бёдра задвигались быстрее, страпон входил глубже. — Два старшеклассника. Оба спортсмены — я специально выбирала таких, потому что у них выносливость и обычно большие члены. Один — баскетболист, высокий, под метр девяносто, с длинным, как моя ладонь, членом — не очень толстым, но достающим до самой глубины. Второй — борец, коренастый, ниже меня на полголовы, но с толстым, как пивная банка, хуем — я даже пальцами не могла обхватить. Я выбрала их специально. Контраст, понимаешь? Чтобы почувствовать разницу — как длинный и тонкий скользит глубоко, а толстый растягивает стенки. И это был... идеальный дуэт.

Он застонал. Его член в поясе дёрнулся так сильно, что пластик звякнул, и я увидела, как капля предэякулята выступила на головке и потекла вниз, оставляя мокрый след на внутренней стенке.

— Мы ушли в спальню Светкиных родителей — большая кровать, тёмные шторы, прикроватная лампа. Они сначала стеснялись — два парня, одна девушка, всё такое. Переглядывались, не знали, куда девать руки. Но я быстро их развела. Я разделась первая — скинула юбку, расстегнула блузку, осталась в одном белье. Потом встала перед ними на колени и сказала: «Кто первый?» Баскетболист вызвался — он был смелее, или просто член уже стоял так, что терпеть не было сил. Он лёг на спину, раскинувшись на кровати, а я оседлала его — и взяла в задницу. Знаешь, как это ощущается? Член в попе, когда ты сверху? Ты можешь контролировать глубину — хочешь, садишься до самого конца, хочешь, приподнимаешься и дразнишь головкой. Ритм — медленно, быстро, с паузами. Угол — чуть вперёд, чуть назад, находя ту самую точку, от которой темнеет в глазах. Я скакала на нём, как наездница, и его длинный член доставал до самого нутра. А борец стоял рядом и дрочил — его толстый хуй блестел от смазки, и он смотрел на меня с таким голодом, что я поняла: пора. И тут я сказала: «Давай. Попробуем». Он подошёл сзади — я всё ещё была на баскетболисте, — и начал пристраиваться. Было тесно, мокро от смазки, сначала больно — очень больно, я даже вскрикнула. Но я терпела. Я знала, что через минуту эта боль превратится в наслаждение. И она превратилась.

— Два... в тебе... — Алекс почти задыхался. Его глаза были закрыты, но по лицу текли слёзы — не от боли, от возбуждения. Губы дрожали, как будто он сам был там, со мной, принимал эти два члена.

— Да, — я вошла до упора — резко, глубоко, — и наклонилась к его лицу. Мои волосы упали ему на грудь, мои губы были в сантиметре от его губ. — Два члена в моей заднице. Одновременно. Один снизу — длинный, достающий до самой глубины. Другой сзади — толстый, растягивающий стенки до предела. Они двигались в разном ритме — баскетболист снизу толкался медленно и глубоко, борец сзади вбивался быстро и жёстко. Это было... охуенно. Непередаваемо. Как будто меня разрывали изнутри, но в этом разрыве было больше удовольствия, чем во всём, что я пробовала до этого. Я орала так, что соседи стучали в стену — они, наверное, думали, что кого-то убивают. Я кончила три раза за полчаса. Три, блядь, раза. От двух членов в заднице. Без прикосновения к клитору, без пальцев в киске — только анал, только два хуя, которые двигались внутри меня. Понимаешь?

Он простонал что-то нечленораздельное — смесь мольбы, боли и наслаждения. Его тело дрожало, как натянутая струна, готовое вот-вот лопнуть. Член в поясе был багровым, почти фиолетовым — я никогда не видела его таким твёрдым, таким раздутым. Головка прижалась к пластику, расплющившись о прозрачную стенку, и смазка текла ручьём — не капли, а сплошная струйка, стекающая по внутренней поверхности в лужицу у основания клетки. Я чувствовала, как он балансирует на грани — мышцы его живота напряглись, дыхание стало рваным, из горла вырывались короткие, судорожные всхлипы. Вот-вот кончит.

— И знаешь, что самое смешное? — я ускорилась, трахая его всё быстрее, всё глубже. Страпон входил до упора, мои бёдра били по его ягодицам с влажным шлепком, смазка текла по его промежности на диван. — После того случая меня прозвали «двойная Вика». Это прозвище ходило за мной всю оставшуюся школу — до самого выпускного. Парни выстраивались в очередь, чтобы попробовать со мной анал. Представляешь? Очередь! Как в столовой! Они передавали мой номер из рук в руки, записывались на переменах, договаривались, кто после кого. Я стала легендой. Легендой школьных туалетов. Легендой вечеринок. Легендой заднего прохода. Твоя жена, Алекс. Твоя хозяйка. Школьная анальная шлюха.

— Бля-я-ядь... — выдохнул он, и это слово вырвалось из него, как последний вздох.

— Вот именно, — я вбивалась в него изо всех сил, уже без всякого ритма, просто жёстко и глубоко. — Блядь. Я была блядью. Самой настоящей, конченой, беспросветной блядью. И мне это нравилось. Нравилось, что меня хотят все — от ботаников до физруков. Нравилось, что меня трахают на переменах, после уроков, на выходных. Нравилось, что я могу принять двух, трёх, пятерых — и кончить с каждым. Я была ненасытной. Я была свободной. Я была...

Я замолчала и замерла. Страпон был полностью внутри него — до самого основания. Я наклонилась к его уху, прижалась грудью к его груди, чувствуя, как колотится его сердце, и прошептала, обжигая дыханием его мокрую от пота кожу:

— А теперь посмотри на себя. Посмотри, в кого ты превратился. Ты — не тот парень, который меня трахал. Те парни были мужиками. У них были члены — настоящие, большие, которыми они меня имели. А ты — тот, кого трахают. Ты — та дырочка, которой я когда-то была. Только я была дырочкой добровольно — потому что хотела, потому что мне нравилось, потому что я кончала от этого. А ты... ты стал ею потому, что я так захотела. Потому что я тебя загнала в эту роль. Разница есть?

Он открыл глаза. В них стояли слёзы — не боли, а какого-то странного, глубокого катарсиса. Его взгляд был открытым, беззащитным, и в нём читалось всё: стыд за то, кем он стал, боль от того, что он это заслужил, возбуждение от того, что он это принимает, и обожание — абсолютное, безграничное, направленное на меня.

— Разницы... нет... — прошептал он, и его голос был тихим, как дуновение ветра. — Я... тоже добровольно... я сам выбрал... я хотел этого... я хочу этого...

— Правильно, — я вытащила страпон медленно, давая ему почувствовать каждый сантиметр, и стянула ремни. Чёрный пластик блестел от смазки — его и моей. Я бросила страпон на пол и села в кресло напротив дивана. Закинула ногу на ногу — голая, всё ещё разгорячённая. Он лежал на диване — растянутый, дрожащий, с всё ещё стоящим членом в поясе. Его анус пульсировал, сжатый и снова расслабленный, на бёдрах краснели следы моих пальцев.

— Ты сам. Ты всегда сам, — продолжила я, поправляя волосы. — Это твой выбор. Ты мог уйти месяц назад, когда я впервые защёлкнула клетку. Мог уйти вчера, после Леры. Мог не надевать ошейник — никто тебя не заставлял. Но ты надел. Ты остался. Ты хочешь этого — каждой клеткой своего жалкого, запертого тела. Ты кончаешь от моих историй, от моего страпона, от моего унижения. Ты — моё творение. Мой Франкенштейн. Мой сломанный шедевр.

Я замолчала. Он лежал передо мной — мокрый от пота и слёз, с багровым членом в клетке, с ноющим анусом, с ошейником на шее, — и ждал. Ждал моего разрешения. Ждал, когда я позволю ему кончить.

— А теперь — кончай, — скомандовала я, и мой голос прозвучал как выстрел. — Без рук. Без страпона. Без трения о пластик. Просто от моих историй. От моего голоса. От мысли, что твою жену когда-то драли в задницу два парня на школьной вечеринке, а теперь она дерёт тебя и рассказывает об этом. Кончай, Алекс. Кончай, как девчонка. Как шлюха. Как моя сломанная игрушка.

И он кончил. Его тело выгнулось дугой — так, что только пятки и затылок касались дивана, — из горла вырвался хриплый, почти животный крик. Сперма брызнула в пластик — густая, белая, обильная, — заливая внутреннюю поверхность клетки, стекая по бёдрам на диван. Он дёргался и стонал, его руки хватали воздух, ноги дрожали, и каждая мышца его тела пульсировала в такт оргазму. Это длилось долго — дольше, чем любой его оргазм до этого, — и когда он наконец затих, его клетка была полностью залита спермой, а сам он лежал, обессиленный, как выброшенная на берег рыба.

— Охуеть, — сказала я, когда тишина снова наполнила комнату. Я смотрела на него — на это жалкое, дрожащее, залитое собственной спермой тело, — и улыбалась. — Ты кончил от рассказа. Просто от рассказа о том, как меня трахали двадцать лет назад. У тебя даже нет собственного возбуждения — только моё. Ты питаешься моим прошлым, как паразит. Ты — паразит на моих воспоминаниях. Жалкий, конченый паразит.

— Да... — прошептал он, всё ещё дрожа, и его голос был едва слышен. — Я паразит... я жалкий... я конченый... спасибо, хозяйка... спасибо, что рассказала... спасибо, что позволила...

— Вот именно, — я встала и направилась в ванную, переступая через его одежду, валявшуюся на полу. — Приведи себя в порядок. Вытри диван. Проветри комнату — здесь пахнет твоей спермой. И запомни: теперь это будет регулярно. Каждый раз, когда я захочу, я буду трахать тебя в задницу и рассказывать о своих бывших. У меня таких историй — на годы вперёд. Ты будешь кончать и благодарить. Это твоя новая реальность. Твоя жизнь. Твоё место.

Я закрыла дверь ванной и включила воду. В зеркале отразилась я — раскрасневшаяся, довольная, с хищной улыбкой на губах. Идеальная хозяйка. Идеальная женщина. Идеальная блядь, которая нашла свою идеальную пару — мужчину, который готов слушать о её похождениях и кончать от этого. Кто бы мог подумать, что школьные эксперименты пригодятся мне через десять лет — не для секса, а для пытки собственного мужа? Жизнь — удивительная штука.

***

Я вышла из ванной, закутанная в халат, с мокрыми волосами, которые прилипали к плечам и оставляли тёмные капли на ткани. В спальне было тихо, только слышалось его дыхание — слишком ровное для спящего. Я остановилась в дверях и присмотрелась. Он лежал на полу — на своём обычном месте, у кровати, свернувшись калачиком, как пёс. Но я знала, что он не спит. Слишком напряжённые плечи. Слишком неестественно застывшая поза. Он ждал меня. Всегда ждал.

— Алекс, — позвала я.

— Да, хозяйка? — он тут же поднял голову, и его голос был настороженным, как у солдата, который ожидает приказа. Глаза красные — то ли от слёз, пролитых во время нашего «урока анатомии», то ли от недосыпа. А может, от того и другого. Он не спал нормально уже несколько недель — с тех пор, как я надела на него клетку.

— Подойди. Разговор есть.

Он подполз на четвереньках — быстро, умело, уже привычно — и замер у моих ног. Его тело было по-прежнему голым, если не считать ошейника и пояса верности. Я села на край кровати, закинула ногу на ногу и несколько секунд просто смотрела на него — такого жалкого, такого покорного, такого моего. Его член всё ещё был полувставшим после недавнего оргазма — даже после того, как он кончил, залив всю клетку спермой, его плоть не могла успокоиться. Мои истории всё ещё работали в нём, как медленный яд, как наркотик, который продолжает действовать даже после того, как доза получена.

— Я давно хотела тебе кое-что сказать, — начала я, поправляя волосы. — Вернее, кое-что объяснить. О нас. О том, что происходит. О том, к чему всё идёт.

Он смотрел на меня с обожанием пополам со страхом. Это идеальное выражение лица — смесь щенячьей преданности и ужаса перед неизвестностью, — я уже видела его десятки раз и каждый раз наслаждалась им.

— Ты, наверное, думаешь: зачем всё это? — продолжила я, и мои пальцы рассеянно коснулись его ошейника. — Зачем я рассказываю тебе о своих бывших? О том, как меня трахали два парня на школьной вечеринке, как я брала в рот у незнакомцев, как я стонала под ними? Зачем трахаю тебя страпоном в задницу? Зачем заставляю кончать от унижения и благодарить за это? В чём, блядь, смысл всего этого цирка?

Он молчал, но его глаза говорили громче любых слов: да, я думаю об этом. Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду, пока стою на коленях и лижу твои ноги.

— Дело не только в том, что мне это нравится, — я чуть улыбнулась. — Хотя да, мне это охуенно нравится. Мне нравится твоя боль. Мне нравится твой стыд. Мне нравится, как ты дрожишь и плачешь, пока я трахаю тебя. Это моё удовольствие — чистое, незамутнённое, почти сексуальное. Но есть и другое. Дело в том, что я перестраиваю тебя. Полностью. От фундамента до крыши. Как старый дом, который сносят, чтобы построить новый. Ты был мужчиной — по крайней мере, пытался им быть. Ты стал ничем — запертым, бесполым, покорным. Но это не финал. Финал — это когда ты станешь чем-то новым. Чем-то, чего ещё не было.

— Чем? — прошептал он, и его голос дрожал от предвкушения и страха одновременно.

Я улыбнулась — медленно, как кошка, которая знает, что мышь уже в когтях.

— Моей девочкой.

Он вздрогнул. Член в поясе дёрнулся — предательски, мгновенно, — и я услышала, как пластик тихо звякнул. Я заметила это и рассмеялась — низко, грудью.

— Видишь? Даже сейчас. Стоит мне сказать «девочка», и у тебя встаёт. Это рефлекс, который уже не скрыть. Ты не просто хочешь подчиняться. Ты хочешь быть мной. Точнее, той, кем я была. Юной, развратной, ненасытной девочкой, которая трахалась со всеми подряд и кончала от каждого. Ты хочешь прожить мою жизнь — не как наблюдатель, а как участник. Но не как мужчина — как женщина. Как дырочка. Как принимающая сторона.

— Я... — он запнулся, и я видела, как его мысли мечутся в поисках ответа. — Я не знаю... может быть... я никогда не думал об этом так...

— Зато я знаю, — я наклонилась и взяла его за подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Его кожа была горячей, влажной, на щеках ещё блестели следы слёз. — Посмотри на себя. Посмотри, что с тобой стало. Ты кончил сегодня от того, что я трахала тебя в задницу и рассказывала, как меня драли двое. Ты кончил без прикосновения к члену — даже через пластик. Как женщина. Как девочка. Твой оргазм был женским — глубоким, внутренним, без эякуляции в привычном смысле. Ты стонал в подушку, пока я вбивалась в тебя, и твой голос был высоким, почти девичьим. Ты — уже не мужчина. Ты — моя девочка. Только у тебя нет киски. Но это поправимо.

Я отпустила его и встала. Подошла к шкафу, открыла нижний ящик — тот самый, где хранила свои секреты, — и достала то, что приготовила заранее. Анатомический пояс. Я заказала его неделю назад, и он пришёл три дня назад, но я ждала подходящего момента. И вот он настал. Я повернулась и показала ему — пластиковые половые губы телесного цвета, аккуратный клитор, ремешки. Всё как настоящее — только искусственное. Как и он сам теперь.

— Это твоё будущее, — сказала я, держа пояс перед его лицом. Он смотрел на него, как на приговор — с ужасом, с возбуждением, с голодом. — Пока ты носишь обычную клетку — прозрачную, сквозь которую видно твой жалкий, дрожащий член. Но скоро — очень скоро — ты наденешь это. И тогда твой член исчезнет. Не физически — он останется внутри, сжатый и беспомощный. Но визуально. Для всех. Для меня, для себя, для любого, кто увидит тебя. Останется только твоя новая киска. Пластиковая, да. Но для тебя — самая настоящая. Ты будешь тереть этот клитор, как я тру свой. Ты будешь стонать, как я стонала под теми парнями. Ты будешь кончать, как я кончала от двух членов в заднице. Ты станешь моей девочкой. Во всех смыслах. Не пародией. Не имитацией. А самой настоящей девочкой — просто в мужском теле.

Он смотрел на пояс, и его зрачки расширялись — медленно, как будто открывались ворота в бездну. Я видела, как внутри него борются два желания: ужас перед тем, во что он превращается, и восторг от того, как глубоко он может пасть. И восторг побеждал — всегда побеждал. Его член в клетке снова дёрнулся, и я заметила, как новая капля смазки выступила на головке. Третий раз за вечер. Он был готов кончить снова — просто от мысли о том, чтобы надеть этот пояс и стать моей девочкой.

— Хозяйка... — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от пластиковых губ. — Я... можно вопрос? Только один. Я должен знать.

— Спрашивай, — я опустила пояс на кровать и скрестила руки. — Сегодня ты заслужил право на вопрос. За три оргазма за вечер. За то, что не разочаровал меня.

— Та девочка... — он сглотнул, и его голос дрожал. — Та, о которой вы рассказывали... которая принимала двух парней... в школьной спальне... это были вы? По-настоящему? Всё это было на самом деле? Или вы придумали, чтобы меня... завести? Чтобы я кончил?

Я расхохоталась — искренне, от души, запрокинув голову. Мой смех разнёсся по спальне и отразился от стен. Он смотрел на меня — растерянный, возбуждённый, — и ждал ответа.

— Ты серьёзно? — я вытерла выступившие от смеха слёзы. — После всего, что было, после трёх оргазмов, после страпона, после моих рассказов — ты хочешь знать, правда ли это? Тебе мало того, что ты кончил? Тебе нужно подтверждение, что твоя жена действительно была школьной анальной шлюхой?

— Да, хозяйка, — его голос стал твёрже. — Потому что если это правда... если вы действительно делали это... с двумя парнями... в семнадцать лет... то я... я не знаю... я даже не знаю, как это описать... это меняет всё... это делает вас... это делает меня...

— То ты что? — я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Мои глаза были в нескольких сантиметрах от его глаз. Я чувствовала его дыхание — горячее, частое, пахнущее солью и возбуждением. — Возбуждаешься ещё больше? Хочешь знать каждую деталь — как они входили, как двигались, как я стонала? Хочешь знать, кто ещё был у меня — после них, до них, вместе с ними? Хочешь знать, сколько членов побывало в твоей жене до тебя? Хочешь знать, что ты — просто один из многих, но единственный, кого я заперла в клетку?

— Да, — выдохнул он, и в этом «да» было больше страсти, чем во всех его признаниях в любви за годы брака. — Да, блять, да. Я хочу знать всё. Каждую деталь. Каждый член. Каждый стон. Я хочу знать, кем вы были. Потому что это... это делает вас... богиней. Настоящей. Живой. И это делает меня... никем. И я хочу быть никем. Рядом с вами.

— Тогда слушай, — я понизила голос до шёпота и наклонилась к самому его уху, так что мои губы почти касались его кожи. Мой халат распахнулся, и он почувствовал тепло моего тела. — Всё, что я рассказала, — правда. Абсолютная. От первого до последнего слова. Школа, два парня, «двойная Вика» — всё это было. Я действительно взяла два члена в задницу на дне рождения Светки. Я действительно кончила три раза за полчаса. Я действительно стала легендой школьных туалетов — и это не метафора. Парни действительно выстраивались в очередь, чтобы попробовать мой анал. Некоторые ждали неделями. Некоторые приходили по второму разу. Я была самой популярной девочкой в школе — и не из-за оценок.

Я сделала паузу, чтобы он переварил. Его дыхание стало ещё чаще — он почти задыхался.

— Но это ещё не всё, — продолжила я, и мой шёпот был как нож, медленно входящий в его сознание. — Ты услышал только одну историю. Про школу. Про двух парней. А у меня их сотни. Сотни, Алекс. Не десятки — сотни. Понимаешь? Школа — это только начало. Потом был институт. Потом работа. Потом случайные связи, вечеринки, клубы, курорты. Я трахалась на пляжах, в машинах, в лифтах, в примерочных. Я сосала в туалетах ресторанов, пока мои подруги ждали за столиком. Я принимала клиентов после работы — некоторые из них были женаты, и я знала об этом, и мне было плевать. Я была блядью — самой настоящей, конченой, беспросветной блядью. И я была счастлива. Каждую минуту. С каждым членом. С каждым оргазмом.

Я отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. Его зрачки были огромными — две чёрные дыры, в которые проваливался весь его мир.

— И знаешь, что самое главное? — прошептала я. — Хватит на годы. На годы историй, Алекс. Я буду трахать тебя страпоном и рассказывать каждую. По одной в неделю. По две. По три. Ты будешь кончать под каждую и знать: это не фантазия. Это не порно. Это реальность. Твоя жена — бывшая школьная шлюха. Бывшая институтская блядь. Бывшая королева групповух. Женщина, у которой было больше членов, чем ты видел в своей жизни. И теперь она — твоя хозяйка. И она сделает из тебя ту, кем когда-то была сама. Мою девочку. Моего Ноля. Моё отражение в кривом зеркале.

Он кончил. Прямо сейчас. Без прикосновений. Без страпона. Без трения о пластик. Просто от моих слов. Его тело выгнулось дугой, сперма брызнула в пояс — четвёртый раз за вечер, — и он рухнул лицом вниз, дёргаясь в оргазме. Его стоны были приглушены полом, его пальцы царапали ламинат. Я стояла над ним и смотрела, как мой муж — бывший муж, будущая девочка — корчится в агонии наслаждения.

— Четыре раза за вечер, — констатировала я, когда он затих и только дрожь пробегала по его телу. — Четыре оргазма, Алекс. Один от страпона, три — от историй. Ты побил свой собственный рекорд. Ты — самый конченый муж на планете. И самый счастливый. Ведь правда?

— Правда... — прошептал он в пол, и его голос был едва слышен. — Самый счастливый... самый конченый... спасибо, хозяйка... спасибо...

— Тогда слушай мой приказ, — я наклонилась и прошептала ему на ухо, и каждое моё слово впечатывалось в его мозг, как клеймо. — С завтрашнего дня ты начинаешь носить анатомический пояс. Каждый день. Круглосуточно. Твой член исчезнет — не физически, но для всех. Ты будешь тереть клитор. Ты будешь называть это своей киской. Ты будешь моей девочкой. И когда кто-то спросит, кто ты — Лера, или Катя, или кто угодно, — ты ответишь: «Я — девочка хозяйки. Бывший мужчина. Бывший муж. Будущая дырочка». Понял?

— Да, хозяйка... я — девочка хозяйки... бывший мужчина... будущая дырочка...

— Умница, — я поцеловала его в лоб — почти нежно, почти по-матерински. — А теперь спи. Завтра новый день. И новые истории. У меня ещё институт, помнишь? Там было о-о-очень весело. Особенно на втором курсе. Особенно с преподавателем анатомии. Знаешь, старый профессор, седой, в очках... он трахал меня прямо на кафедре, пока за дверью ждали его студенты. А я зажимала рот рукой, чтобы не закричать. Но это — на завтра. Сладких снов, моя девочка.

Я легла в кровать и выключила свет. В темноте слышалось его дыхание — всё ещё неровное, сбивчивое, прерывистое. Он лежал на полу, мокрый от пота и спермы, с ошейником на шее и прозрачной клеткой на члене. Но завтра клетка исчезнет. Завтра он наденет пластиковую киску. Завтра он начнёт тереть клитор. Завтра он сделает ещё один шаг в пропасть — и я буду стоять на краю и смотреть, как он падает. И рассказывать истории. Много, очень много историй. Про институт. Про работу. Про Дениса. Про случайные связи, о которых он даже не догадывался. Про всё, что сделало меня той, кто я есть.

Потому что моя жизнь — это бесконечный источник унижений для него. И он будет пить из этого источника — жадно, бесконечно, — пока я не решу, что хватит.

А я ещё не решила. О нет. Я только начала. Профессор анатомии, второй курс, кафедра — это только завтрак. Обед и ужин ещё впереди. И он будет глотать каждое моё слово и кончать, кончать, кончать — пока его клетка не переполнится, пока его сердце не разорвётся от возбуждения, пока он не станет тем, кем я хочу его видеть.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня