5. Рога благородного оленя

День регистрации брака выдался пасмурным, но для меня он был солнечным. Алина официально стала моей мачехой. Отец сиял, глядя на неё в белом платье, и казался самым счастливым человеком на земле.

Вечером они устроили небольшой ужин для близких друзей. Я сидел за столом скромно, почтительно, ловил каждое движение Алины. Она пила шампанское, смеялась, касалась руки отца. Но я видел в её глазах ту самую холодную искру, которая говорила мне: она играет роль любящей жены. На самом деле она — королева, и этот брак для неё лишь трон, с которого удобно править.

Ночью я не спал. Какая-то тревога смешалась с любопытством, и я вышел в коридор, чтобы попить воды. Но, проходя мимо спальни отца, я услышал приглушённые голоса. Дверь была приоткрыта — щель сантиметров в пять. Внутри горел ночник, и я снова, как в детстве, замер у щели, не в силах уйти.

Отец сидел на краю кровати в домашнем халате. Алина стояла у туалетного столика, снимая серьги. Она была в шёлковом пеньюаре, распустив длинные волосы. В их голосах звучала та особая интимность, которая бывает у супругов в первую брачную ночь, но слова были совсем не о любви.

— Саша, — начала Алина, не глядя на него, — мы теперь муж и жена. И я хочу, чтобы ты знал обо мне правду. Всю правду. Потому что я не собираюсь ничего скрывать.

Отец настороженно посмотрел на неё, но кивнул.

— Я слушаю, Алиночка, — сказал он с готовностью.

Она повернулась к нему, скрестив руки на груди. Её лицо было серьёзным, почти суровым.

— До тебя у меня было много мужчин. Порядка тридцати. Может, больше, я не считала точно. Я не была примерной девочкой, Саша. Не была святой.

Отец сглотнул. Я видел, как напряглись его плечи, но он сдержал себя.

— Я понимаю, — ответил он тихо. — Ты взрослая женщина. У тебя была жизнь до меня. Я не имею права осуждать.

— О, это не всё, — усмехнулась Алина и подошла ближе к нему. Она положила ладонь ему на плечо, но в этом жесте не было нежности — была власть. — Я хочу, чтобы ты знал: моя история началась не с красивых романов. Когда мне было семнадцать, я пришла в гости к друзьям. Было много алкоголя. И меня изнасиловали. Четверо. В комнате, на старой продавленной кушетке.

Отец побледнел. Его рука дрогнула, но Алина продолжала говорить спокойно, почти отстранённо:

— Это было больно и страшно. Но знаешь, что странно? После этого я что-то поняла про себя. Мне перестали быть интересны нежные, романтичные мальчики. Мне стали нравиться грубые мужчины. Те, кто берёт силой. Те, кто не спрашивает разрешения. Те, кто знает, чего хочет, и берёт это.

Я прижался лбом к двери, почти не дыша. Моё сердце колотилось от волнения. Это было откровение. Моя Госпожа была не просто королевой — она была королевой с ранами, которые сделали её сильнее. И это вызывало у меня ещё большее преклонение.

— Поэтому, Саша, — продолжила Алина, проведя пальцем по его щеке, — я хочу, чтобы ты понял. Ты — хороший, добрый, заботливый. Ты даёшь мне стабильность, деньги, дом. Ты даёшь мне статус. И я ценю это. Правда.

Она взяла его подбородок и приподняла, заставляя смотреть в глаза.

— Но для удовольствия мне иногда будут нужны другие мужчины. Грубые. Сильные. Я буду им изменять. Не потому, что ты плохой, а потому что я такая. Мне это нужно, как воздух. Я могу сдерживаться неделю, месяц, но потом я сорвусь. И я хочу, чтобы ты знал об этом заранее. Чтобы ты не страдал, когда узнаешь. Или если узнаешь.

Тишина в комнате была такой густой, что её можно было резать ножом. Я смотрел на отца. Его лицо покрылось красными пятнами, по виску скатилась капля пота. Он смотрел в пол, переваривая услышанное. Я ждал, что он взорвётся, закричит, выгонит её. Но вместо этого он медленно поднял глаза. В них стояла влага.

— Алина, — сказал он голосом, который дрожал, но был твёрд. — Ты же знаешь... моя первая жена тоже изменяла мне. Я пережил это. Я научился принимать её выбор. Научился терпеть. И я прошу тебя: делай что хочешь. Только оставайся со мной. Только возвращайся. Я всё стерплю.

Он поднялся и встал перед ней на колени, прямо на ковёр, взял её руки и прижался к ним губами.

— Я буду носить свои рога с достоинством, — прошептал он, и в голосе его звучала не горечь, а странная гордость. — Я буду благородным оленем, который носит свой трофей с высоко поднятой головой. И все будут знать: моя жена — желанная женщина. Я могу этим только гордиться.

Алина засмеялась. Это был не злой смех, даже не насмешливый. Это был довольный, тёплый смех женщины, которая только что получила всё, что хотела.

— Ты забавный, Саша, — сказала она и погладила его по голове, как собаку. — Ты действительно самый лучший муж для меня. Именно такой, какой мне нужен.

Она приподняла его лицо за подбородок и, наклонившись, поцеловала в лоб.

— А теперь иди спать, мой верный олень. Завтра у нас медовый месяц, но мне нужно будет съездить по делам. Одной. Ты не против?

Он замотал головой, всё ещё стоя на коленях.

— Конечно, Алиночка. Конечно, я не против. Дела так дела.

Она улыбнулась, зевнула, потянулась кошачьим движением и, улегшись в кровать, отвернулась к стене, показывая спину. Отец ещё пару минут стоял на коленях, потом встал, погасил свет и лёг рядом, оставляя между ними широкую пустоту.

Я бесшумно, как тень, отступил в коридор и пошёл к себе.

Я был в восторге. Меня колотила дрожь — не от холода, от счастья. Моя королева оказалась ещё более настоящей, чем я мог себе представить. Она будет изменять отцу. Она будет брать грубых любовников. Она будет поступать так, как ей хочется, наплевав на приличия и на чувства мужа.

И это было прекрасно. Так и должна вести себя настоящая Госпожа. Она не ограничена условностями. Её желания — закон. Её прихоти — истина. Её измены — не предательство, а проявление её высшей природы.

Стоя у себя в комнате, я смотрел в тёмное окно и улыбался.

— Моя королева, — прошептал я в темноту. — Моя Госпожа.

Я упал на колени прямо у своей кровати, сложил руки на груди и поднял глаза к потолку, как будто там было небо, на котором восседала она.

— Ты изменяешь — и я преклоняюсь. Ты грешишь — и я поклоняюсь. Потому что ты выше любых грехов. Ты та, кому всё позволено.

Я знал, что отныне буду обожать её ещё сильнее. Каждый её любовник, каждый мужчина, который будет обладать ею, станет для меня не врагом, а подтверждением её величия. Я буду мысленно целовать следы её ног после каждой ночи, проведённой не с отцом.

Мне казалось, что я слышу её смех сквозь стены. Смех королевы, которой только что подарили целое королевство.

А завтра, когда она поедет по своим "делам", я буду ждать её возвращения. Я буду стоять у дверей, снимать с неё туфли и смотреть на неё снизу вверх, с обожанием, с преданностью, с готовностью принять любую её волю.

Потому что я — её раб. Навеки.

6. Сладкая горечь

Она отсутствовала почти пять часов. Я сидел в своей комнате, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Отец слонялся по дому как неприкаянный — я слышал его тяжёлые шаги по коридору, звон стакана на кухне, приглушённые вздохи. Он ждал. Как пёс, который знает, что хозяин вот-вот вернётся, но не знает, с каким настроением.

Когда в четверть десятого вечера за окнами блеснули фары и хлопнула дверца автомобиля, я замер у своей двери, чуть приоткрыв её. Отец уже стоял в холле. Он успел переодеться — надел свой лучший домашний костюм, причесался, даже побрызгался одеколоном. Его руки мелко дрожали.

Щёлкнул замок входной двери. Алина вошла — растрёпанная, с лёгким румянцем на щеках, в чёрном платье, которое сидело на ней как вторая кожа. Волосы были чуть растрёпаны, помада на губах почти стёрта. Она пахла улицей, табаком и чужими духами — тяжёлыми, мужскими, с древесными нотами.

Я видел это. Я вдыхал этот запах через приоткрытую дверь. И моё сердце билось в бешеном ритме.

Отец, не говоря ни слова, опустился на колени прямо у входа. Медленно, торжественно, как перед алтарём.

— Ты вернулась, — прошептал он, снимая первую туфлю. — Я так ждал тебя.

Алина стояла неподвижно, опершись рукой о стену. Она смотрела на отца сверху вниз с лёгкой, слегка усталой улыбкой. Она позволила ему разуть себя.

— Ты, как всегда, Саша, — произнесла она мягко, но с ноткой превосходства. — Верный, преданный... хороший мальчик.

Отец припал губами к её босым ступням. Я видел, как его плечи затряслись — то ли от волнения, то ли от сдерживаемых рыданий. Он целовал каждую родинку на её ногах, каждый изгиб. Он не спрашивал, где она была. Он не спрашивал, с кем. Он просто принимал.

— Ты пахнешь... — прошептал он, — чужим. — И в голосе его была не боль, а какая-то благоговейная тоска. — Это приятно. Это напоминает мне, какая ты нужная, желанная. Моя королева.

Алина погладила его по голове, запустив пальцы в его седеющие волосы.

— Не ревнуй, олень, — сказала она. — Это было просто... развлечение. А ты — мой причел. Ты мой покой.

Она наклонилась и поцеловала его в макушку. Потом отстранилась и, не обувая тапочки, пошла к лестнице, босая, почти бесшумная. Отец поднялся с колен и покорно побрёл следом.

Я слышал, как они поднялись на второй этаж, как открылась дверь их спальни, как она тихо закрылась за ними.

Я стоял в своей комнате, прижавшись спиной к стене. Дыхание перехватило. Я закрыл глаза и представил то, что происходило за стеной. В моём воображении это было прекрасно, торжественно, сакрально.

Отец стоял на коленях у кровати. Она лежала на покрывале, уставшая, чуть сонная, но всё ещё царственная. И он, мой отец, которому только что принесли подарок — её тело, уставшее от грубого любовника, — не смел прикоснуться к ней грубо. Нет, он касался её кончиками пальцев, словно боялся разбудить. Он не занимался с ней любовью. Он поклонялся её телу.

Он целовал её ступни, пальцы ног, щиколотки. Поднимался выше, к икрам, целуя тёплую кожу. Я знал, что он делает это не для того, чтобы получить удовольствие. Он делал это, чтобы дать ей наслаждение — ощущение собственной божественности.

Он целовал её колени, её бёдра. Каждый сантиметр её тела, который ещё хранил тепло чужого мужчины. Я представлял, как он опускает голову к её животу, целует плоский пресс, пупок. Как поднимается выше, к груди, оставляя нежные поцелуи на её ключицах.

Он не занимался с ней сексом. Нет. Он служил ей. Он одаривал её лаской, которая ничего не требовала взамен. Он целовал её от кончиков пальцев на ногах до самого сокровенного — туда, где ещё пахло её недавней изменой. И он вдыхал этот запах и благодарил судьбу за то, что она выбрала его, такого недостойного.

А я... Я опустился на колени посреди своей комнаты. Передо мной стояла моя коробка с сокровищами — туда я складывал всё, что касалось моей Госпожи. Записка, которую она случайно обронила. Платок, который она выбросила. И теперь — те самые чёрные туфли. Те, в которых она ходила сегодня к своему любовнику.

Я взял их в руки и прижал к лицу. Запах. Смесь её духов, уличной пыли и её пота. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри меня поднимается волна счастья.

— В этих туфлях она шла к нему, — прошептал я. — В этих туфлях она переступала порог чужой квартиры. В этих туфлях она раскрывалась перед другим мужчиной. И она вернулась в них.

Я поставил одну туфлю на паркет, склонился и поцеловал её носок. Потом каблук. Внутреннюю сторону, где сохранился её жар. Я делал это медленно, благоговейно, как священнодействие.

— Ты изменяешь — я целую следы твоей измены. Ты грешишь — я принимаю твой грех как благословение.

Я лёг ничком на пол, прижавшись щекой к холодному паркету, и положил её туфли перед собой, словно они были святилищем. Я лежал так несколько минут, слушая тишину за стеной. Оттуда иногда доносились приглушённые звуки — её смех, его всхлипывания, мягкий скрип кровати. Она наслаждалась его поклонением. Он наслаждался её присутствием.

— Моя Госпожа, — шептал я в пол. — Ты достойна всего. Ты достойна всей нашей жизни, всей нашей крови, всей нашей покорности.

Я взял её туфли, которые целовал, и вернул их в коридор на место. Потом пришел к себе, лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове крутились мысли о том, что сегодня она принадлежала другому. Но завтра она будет здесь. С нами. И я снова буду стоять перед ней на коленях.

Я закрыл глаза и улыбнулся в темноту.

Спать я не собирался. Я хотел просто лежать и чувствовать этот вечер. Этот запах. Эту сладкую горечь осознания того, что я — раб неверной женщины, моей любимой прекрасной мачехи.

7. Жажда розог

После того вечера, когда я подслушал разговор Алины с отцом и целовал её туфли, я долго не мог уснуть. Но не от перевозбуждения — от навязчивой, жгучей мысли, которая сверлила мой мозг. Мне хотелось порки. Мне хотелось ощутить на своей попе, на своей голой коже ожог розог и жгучую боль от женской руки. Эта мысль преследовала меня годами, но сейчас она обрела плоть и голос.

Мама никогда меня не наказывала. Ни разу. Она была холодной королевой, но она не опускалась до того, чтобы тратить на меня силы. Я всегда был для неё слишком незначительным, чтобы даже шлёпнуть. И теперь, годы спустя, я остро жалел об этом. Я хотел знать, каково это — лежать, обнажённым, беспомощным, и чувствовать, как женская рука наносит удары. Я хотел знать унижение, сладость боли, благодарность за наказание.

Я решился. На следующий день, когда Алина уехала по магазинам, я нашёл отца в его кабинете. Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, но я видел, что мысли его далеко. Я закрыл дверь и сел напротив него.

— Пап, — начал я, чувствуя, как краснеют щёки. — Я хочу тебя кое о чём спросить. Очень личном.

Отец поднял глаза и, увидев моё смущённое лицо, отложил бумаги.

— Говори, Серёжа. Ты же знаешь, я всегда слушаю.

Я сделал глубокий вдох. Слова давались тяжело, но я знал, что если не скажу сейчас, то никогда не решусь.

— Пап... когда ты был ребёнком... тебя когда-нибудь наказывали розгами?

Отец удивлённо поднял брови. На его лице отразилась гамма чувств — удивление, растерянность, а потом... тёплая, ностальгическая улыбка.

— Зачем тебе это, сын? — спросил он осторожно, но без осуждения.

— Я хочу понять, — запинаясь, сказал я. — Я всю жизнь мечтал... мечтал о том, чтобы властная женщина меня высекла. Чтобы я лежал у неё на коленях, беззащитный, и чувствовал... всё. Я жалею, что мама никогда меня не наказывала. Она считала меня недостойным даже этого. И теперь я хочу знать, каково это. Расскажи мне, пап. Пожалуйста.

Наступила тишина. Отец откинулся на спинку кресла, посмотрел в окно, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах стояла какая-то странная влага — смесь нежности и понимания.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я расскажу тебе. Садись поближе.

Я пододвинул стул, почти касаясь коленями его стола. Он откинулся назад и начал говорить, устремив взгляд куда-то в прошлое.

— Моя мать, твоя бабушка, была слишком мягкой. Она никогда не поднимала на меня руку. Но каждое лето я ездил в деревню, к её сестре, моей тёте Вере. Это была суровая женщина, высокая, крепкая, с железным характером. И у неё была дочь, Маринка, года на три старше меня.

Я представил эту картину — старую деревянную избу, высокую тётю с жёсткими руками и девушку-подростка с хитринкой в глазах. Отец продолжал:

— В деревне все дети работали. Я помогал на огороде, в сарае, носил воду. Но иногда я ленился. Или делал плохо. Или грубил. За это меня наказывали. У тёти Веры была специальная лавка — длинная, низкая, обитая грубой тканью. На ней меня укладывали животом вниз, спускали штаны и секли.

Он усмехнулся, поглаживая край стола, будто вспоминал эти ощущения.

— Секла тётя Вера. У неё была тяжёлая рука. А иногда, если она была занята, секла Маринка. И это было ещё более унизительно. Потому что Маринка была всего лишь немного старше меня, она была девушкой, и она наслаждалась своей властью. Я помню, как она держала розги тонкими пальцами, как она размахивалась... как, свистели прутья.

Я чувствовал, что тяжело дышу. Слушая отца, я почти физически ощущал эти удары, этот свист и жар на коже.

— Самое страшное, — продолжал он, понижая голос, — было не боль. Боль проходила. Самое унизительное было после. Когда порка заканчивалась, тётя Вера или Маринка приказывали мне встать на колени. Я должен был благодарить их. Стоя на коленях, там, где меня только что секли, я целовал им руки. Те самые руки, которые меня наказывали.

Он замолчал, и в его глазах блеснул странный огонь. Я не смел дышать.

— Знаешь, Серёжа, — сказал он почти шёпотом, — я ненавидел это тогда. Мне было стыдно, больно, обидно. Я плакал в подушку ночами. Но... прошло время, и эти воспоминания стали для меня самыми дорогими. Я вспоминаю, как лежал на этой лавке, как вертел попой под розгой, пытаясь уменьшить боль, сжимая и разжимая ягодицы... и у меня перехватывает дыхание. Это было больно. Но это было правильно. Это было прекрасно.

Отец замолчал, глядя на меня с каким-то новым пониманием.

— Ты знаешь, — добавил он тихо, — те наказания сделали меня мужчиной. Они научили меня подчиняться. Они научили меня уважать женскую власть. Без них я был бы просто мальчишкой, который не знает своего места.

Я смотрел на отца и чувствовал, как в груди разрастается тёплое, трепетное чувство. Я не ошибся в нём. Я не ошибся в нашей крови.

— Пап, — сказал я, и голос мой дрожал от волнения, — я хочу этого. Я хочу, чтобы меня наказывала Алина. Чтобы она секла меня, как тебя секли тётя Вера и Маринка. Чтобы я лежал обнажённый, и чувствовал её руку, её власть.

Я встал из-за стола и опустился перед отцом на колени. Прямо там, в кабинете, на паркете.

— Попроси её, пап. Пожалуйста. Попроси её наказывать меня. Назначать мне наказания. Строго. По-настоящему. Без поблажек.

Отец смотрел на меня, и в его глазах зажглась гордость. Он встал из-за стола, подошёл ко мне и положил руку на мою голову, как благословляющий священник.

— Молодец, сын, — сказал он с чувством. — Настоящий мужчина. Ты весь в меня. Я попрошу её. Я уговорю её сечь тебя построже. Потому что только так можно стать мужчиной, который по-настоящему подчиняется, преклоняется и боготворит женщин. Ты понял это раньше, чем я.

Я поднял на него глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы — слёзы облегчения и радости.

— Спасибо, пап, — прошептал я. — Спасибо, что понимаешь.

Он наклонился и поцеловал меня в макушку.

— Завтра же вечером, — сказал он тихо, — когда она вернётся, я поговорю с ней. И мы устроим твой первый экзамен. Ты готов?

— Да, — выдохнул я. — Я готов. Я ждал этого всю жизнь.

Отец помог мне подняться. Мы стояли друг напротив друга, отец и сын, два раба, два поклонника, готовые служить одной госпоже.

— Спасибо, пап, — прошептал я. — Спасибо за всё.

Отец кивнул и положил руку мне на плечо.

— Иди, сын. Готовься. Завтра будет твой день.

Я вышел из кабинета в голове кружились мысли о завтрашнем вечере. О том, как я буду стоять перед Алиной на коленях. О том, как она будет держать в руках прутья. О том, как я буду кричать, плакать и благодарить.

Моя Госпожа наконец-то накажет меня.

8. Субботняя профилактика

Мои руки дрожали, когда я нарезал прутья в городском парке. Тонкие, гибкие ивовые ветки, которые я выбирал с особой тщательностью — каждая должна была быть идеальной длины, без сучков, с гладкой корой. Я представлял, как они будут касаться моей кожи, как будут свистеть в воздухе, и от этого по телу пробегала сладкая дрожь.

Вернувшись домой, я занёс прутья в гостиную, где уже стояли четыре кухонных табурета, составленных в ряд. Алина стояла рядом, скрестив руки на груди, и с любопытством рассматривала мою ношу.

— Это всё? — спросила она, приподняв бровь.

— Да, Госпожа, — ответил я, опуская пучок на ковёр. — Я выбрал самые лучшие. Гибкие и прочные.

Она взяла один прут, согнула его, проверяя на упругость, и одобрительно кивнула.

— Хорошо. Настоящие розги. Никаких твоих современных ремней и плёток. Только то, что было на Руси испокон веков. — Она усмехнулась. — Твой отец правильно сказал: профилактика. Чтобы вы, мужчины, не зазнавались.

Отец сидел в кресле в углу комнаты, сжимая в руках бокал с коньяком. Он смотрел на нас с каким-то благоговейным предвкушением. Сегодняшний вечер он ждал не меньше моего.

— Раздевайся, — скомандовала Алина, и в голосе её зазвучали стальные нотки.

Я послушно снял рубашку, повесил её на спинку стула. Потом, чувствуя, как отец смотрит на меня, медленно расстегнул джинсы, стянул их вместе с трусами, оставшись совершенно обнажённым. В комнате было прохладно, и по коже побежали мурашки — от холода и от волнения.

— Ложись, — приказала Алина, указывая на табуреты.

Я подошёл к импровизированной скамье и, стараясь не дрожать, лёг животом на деревянные сиденья. Табуреты оказались чуть выше, чем нужно, но это даже добавляло унижения — моя задница была приподнята, я чувствовал себя выставленным на обозрение, беспомощным, открытым. Моя голова свисала вниз, я упирался руками в пол.

Алина обошла меня, рассматривая свою "жертву". Она взяла в руку три прута, соединив их вместе, и легонько провела ими по моей спине, спускаясь ниже, к ягодицам. От этого прикосновения я вздрогнул и затаил дыхание.

— В старину, — сказала она задумчиво, — детей пороли не за провинности, а для науки. Чтобы душа была смиренной, а тело — послушным. Твой отец прав: ты послушен, но послушание должно быть закреплено болью. Иначе оно ничего не стоит.

Я молчал, ожидая. Сердце колотилось где-то в горле. Отец затаил дыхание в своём кресле.

— Получишь тридцать ударов, — объявила Алина. — Первый раз — для пробы. Если будешь хорошо терпеть, в следующий раз добавлю.

Она отошла на шаг, размахнулась, и я услышал свист. Это был самый страшный и самый прекрасный звук в моей жизни. Прутья опустились на мои ягодицы, и мир взорвался острой, жгучей болью.

— Один! — рявкнула Алина.

Я вцепился пальцами в пол, сжал зубы, стараясь не закричать. Кожа горела, словно её коснулись раскалённым железом. Но внутри меня, сквозь боль, пробивалось невероятное, щемящее чувство счастья.

Меня секут! Меня наконец-то секут! И сечёт женщина! Моя Госпожа!

— Два! Три!

Розги опускались снова и снова. Алина сначала била неумело, но с каждым ударом её рука становилась увереннее. Она входила во вкус, начинала чувствовать ритм, силу. Я слышал, как она тяжело дышит, как её шаги становятся более решительными.

— Четырнадцать! Пятнадцать!

Слёзы потекли по моим щекам. Я не выл — я плакал тихо, беззвучно, слёзы смешивались с потом на паркете. Боль была невыносимой. Она была совершенной. Я шептал сквозь зубы: "Спасибо, Госпожа... спасибо..."

— Двадцать! Двадцать один! — она била сильнее, азартнее. — Сжимай ягодицы, мальчик! Я вижу, что ты расслабляешься!

Я сжал ягодицы, пытаясь уменьшить боль, но от этого прутья впивались ещё острее в напряжённую кожу. Я взвыл, не сдержавшись.

— Двадцать пять! Ещё пять!

— Двадцать шесть... двадцать семь... — я считал вместе с ней, задыхаясь от рыданий.

— Двадцать девять! И последний! Тридцать!

Последний удар был самым сильным. Алина вложила в него всю свою силу, и я закричал — громко, отчаянно, во весь голос. Слёзы ручьями текли по лицу, смешиваясь с соплями и слюной. Я лежал на табуретках, дрожа, всхлипывая, и чувствовал, как горели мои ягодицы, как пульсировала каждая клеточка кожи.

Алина отбросила розги в сторону и выпрямилась.

— Вставай, — приказала она.

Я с трудом поднялся, морщась от боли, и тут же опустился перед ней на колени. Я взял её руку, которой она держала розги, и поцеловал пальцы. Потом вторую руку. Потом, опустившись ниже, я поцеловал её босые ступни, прижимаясь губами к каждому пальцу.

— Благодарю тебя, Госпожа, — прошептал я, всхлипывая. — Благодарю за науку. За боль. За твою руку.

Алина смотрела на меня сверху вниз с лёгкой, удовлетворённой улыбкой.

— Ты молодец, — сказала она снисходительно. — Для первого раза терпел достойно. Но в следующий раз будет больше. И больнее. Ты готов?

— Да, Госпожа, — выдохнул я. — Я готов.

Отец встал с кресла, подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Хорошо держался, сын, — сказал он с гордостью. — Я горжусь тобой. Ты настоящий мужчина.

Алина перевела взгляд с меня на отца. В её глазах зажглась хитринка, и я понял — она что-то задумала. Она взяла в руки розги, которые только что били меня, и повернулась к отцу.

— А теперь, Саша, — сказала она, и голос её зазвучал властно, — ты тоже ляжешь.

Отец замер. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с предвкушением.

— Я? — переспросил он.

— Ты, — подтвердила Алина. — Я видела, как ты смотрел на сына. Как ты облизывался. Ты тоже хочешь. Не спорь.

Я стоял на коленях в стороне, глядя на отца. Он перевёл взгляд на меня, потом на Алину, потом на розги. Его руки дрожали.

— Но я... — начал он.

— Ложись, — перебила она металлическим голосом. — И не смей спорить с Госпожой.

Отец медленно, как во сне, подошёл к табуретам. Он снял пиджак, потом рубашку. Он расстегнул брюки, снял их вместе с бельём и лёг на табуретки, точно так же, как я минуту назад.

Я стоял на коленях в углу, сложив руки на груди, и с восхищением смотрел на эту сцену. Моя Госпожа стояла над моим отцом, занося розги. Он лежал перед ней голый, беспомощный, готовый к наказанию.

— Ты получишь пятьдесят, — объявила Алина. — Ты старше и должен вытерпеть больше.

Отец не ответил. Он только сжал руки на полу и приготовился.

Алина размахнулась. Розги со свистом опустились на его ягодицы. Он вскрикнул, но сдержался.

— Один! — крикнула она.

Она била его сильнее, чем меня. Каждый удар оставлял на его коже красную полосу. Отец вздрагивал, сжимал ягодицы, вертел попой под розгами, пытаясь смягчить боль. Я смотрел на это, и внутри меня разливалось странное, тёплое чувство. Мой отец, глава семьи, сильный мужчина — он лежит голый и беспомощный под рукой Госпожи. Он унижается так же, как я. Он тоже раб.

— Двадцать! Двадцать один! — Алина вошла в раж. — Терпи, Саша! Ты же мужчина!

Отец зарыдал. Громко, по-детски, уткнувшись лицом в табурет. Слёзы текли по его щекам, а Алина продолжала сечь, не сбавляя темпа.

— Сорок! Ещё десять! Сорок один!

Наконец она закончила. Отец лежал неподвижно, всхлипывая, его спина и ягодицы были покрыты багровыми полосами. Алина отбросила розги и, тяжело дыша, выпрямилась.

— Вставай, — сказала она отцу.

Отец с трудом поднялся, морщась от боли, и опустился на колени перед ней. Он схватил её руки и начал целовать их — пальцы, ладони, запястья.

— Спасибо, Госпожа, — прошептал он. — Спасибо... я так давно этого ждал... спасибо...

Алина погладила его по голове, как делала с ним обычно.

— Теперь вы оба у меня на крючке, — сказала она с довольной улыбкой. — Каждую субботу. Буду сечь вас обоих. А если кто-то провинится — добавлю вне очереди.

Отец повернулся ко мне. Его глаза были красными от слёз, но в них стоял блеск — невыразимое, почти детское счастье.

— Спасибо тебе, сын, — сказал он дрожащим голосом. — Ты спровоцировал её на этот демарш. Ты вернул мне то, что я потерял много лет назад. Мою юность. Мои унижения. Мою суть.

Я тоже плакал — уже от радости. Мы стояли на коленях друг напротив друга, два раба, два оленя, принадлежащих одной королеве.

— Каждую субботу, — повторил я, улыбаясь сквозь слёзы. — Мы будем получать своё наказание. И благодарить за это.

Алина села в кресло, которое минуту назад занимал отец, и с царственным видом вытянула ноги.

— А теперь, — сказала она, — вы оба поцелуете мне ноги. И после этого пойдёте спать. Завтра будут новые задания.

Мы с отцом подползли к её ногам на коленях. Я целовал её левую ступню, он — правую. Мы делали это синхронно, как два преданных пса, и я чувствовал невероятную близость с отцом. Мы были не просто родственниками. Мы были братьями по рабству.

— Спокойной ночи, мои рабы, — сказала Алина, когда мы закончили.

— Спокойной ночи, Госпожа, — ответили мы в унисон.

Мы с отцом поднялись и, прихрамывая, пошли к себе. У дверей он обернулся и, улыбнувшись сквозь слёзы, показал мне большой палец.

— Всё правильно, сын. Всё правильно.

Я улыбнулся в ответ. Моя попа горела, но сердце было лёгким. Субботние ритуалы только начинались, и я знал — впереди нас ждёт ещё много боли, слёз и счастья.