Марина предложила Локтобер за завтраком, будто речь шла о совместной пробежке.

— Месяц. Ты в поясе. Я с ключом. Интересно же.

Я усмехнулся. Подумал, что это шутка. Потом увидел на столе коробку — она уже заказала всё заранее. Металлическая клетка, кольцо, замок, запасные прокладки, маленькая бутылочка смазки, инструкция на английском.

— Если станет тяжело, скажешь, — мягко добавила она. — Я не хочу тебя ломать. Хочу тебя чувствовать.

Именно поэтому я согласился.

Первый раз она закрыла меня в воскресенье вечером, первого октября. Вымыла член и яйца теплой водой, вытерла досуха, подождала, пока я обмякну после её руки. Потом спокойно, почти хозяйственно, продела кольцо через мошонку, вправила ствол в трубку и защёлкнула замок. Ключ повесила на тонкую цепочку себе на шею — рядом с кулоном, который я подарил на годовщину.

— Готово, Женечка.

Я посмотрел вниз. Между ног вместо привычного члена — короткая стальная клетка. Головка упиралась в закрытый конец. Яички слегка оттянуты кольцом. Любая мысль о возбуждении сразу упиралась в металл.

Ночью я проснулся с тем, чего не существовало. Тело кричало о стояке. Ствол пытался набухнуть, бился о стенки трубки, ныл тупой сладкой болью. Из отверстия на кончике уже сочилась прозрачная смазка. Марина спала рядом, тёплая, пахнущая своим кремом. Я прижался к её бедру клеткой — стыдно, жадно, без толку. Она не проснулась. Только во сне обняла меня за плечи.

Утром пояс остался на месте.

Первые дни были странными. Я ходил на работу под обычными джинсами, чувствуя при каждом шаге вес металла. В туалете приходилось садиться. Струя шла через отверстие клетки неровно, иногда брызгала на ободок. Я вытирал всё салфетками и злился сам на себя за то, как тщательно это делаю.

Марина вечерами обнимала меня сзади на кухне, целовала в шею, проводила ладонью по животу — и останавливалась на клетке сквозь ткань штанов.

— Бедный. Уже твёрдый внутри, да?

Она не снимала. Гладила металл пальцами, собирала смазку с кончика трубки и показывала мне на подушечке.

— Смотри, как течёшь.

К третьему дню я сам полез к ней между ног. Не потому что она приказала. Потому что возбуждение некуда было деть, а её киска пахла так, что голова шла кругом. Марина села на край кровати, раздвинула бёдра и запустила пальцы мне в волосы.

— Вот так, милый. Медленно.

Я лизал её долго. Внешние губы, клитор, вход, снова клитор. Она стонала тихо, по-доброму, иногда смеялась от щекотки, потом снова прижимала меня лицом ближе. Когда кончила в первый раз, бёдра сжались вокруг моей головы. Я не отстранился. Продолжал, пока она не кончила второй.

После этого Марина поцеловала меня в мокрый рот.

— Какой ты хороший, когда не думаешь о своём члене.

На пятый день она принесла клизму.

— Чтобы было чисто, — объяснила просто. — Хочу тебя. Не грубо. По-настоящему.

Я лежал на боку в ванной, колени к груди. Тёплая вода медленно заполняла кишки. Марина гладила меня по спине, говорила спокойно, почти ласково:

— Дыши. Не сжимай. Всё хорошо.

Потом — туалет, душ, снова её руки. Она уложила меня на живот, развела ягодицы и выдавила между них холодную смазку. Палец вошёл легко. Второй. Круговые движения. Давление на простату — тугую, чувствительную железу, от которой по запертому члену проходила судорога, а из отверстия клетки сразу потекла новая порция смазки.

— Ого, — тихо сказала Марина. — Тебе нравится.

В тот вечер страпон ещё не появился. Только пальцы. Долго, терпеливо, пока я не дрожал и не сжимал простыню. Оргазма не было. Было тяжёлое, вязкое возбуждение, которое никуда не уходило.

На седьмой день на кровати лежал страпон.

Чёрный, среднего размера, на широких ремнях. Марина надела его поверх кружевных трусиков, будто примеряла новое платье. Подошла ко мне, взяла за подбородок и поцеловала.

— говоришь "красный" если больно. Хорошо?

— Хорошо.

Она связала мне запястья мягкой лентой за спиной. Не туго до боли — достаточно, чтобы я не мог прикрыться. Уложила на живот, подложила подушку под бёдра, спустила мои домашние штаны. Клетка оказалась на виду — влажная, блестящая. Марина провела по ней пальцем, потом снова взялась за смазку.

Холодная струя на анус. Пальцы. Растяжение. Потом — горячая силиконовая головка вместо пальцев.

Она входила медленно. Сантиметр за сантиметром. Я невольно сдвинул ноги вместе — от стыда, от переполненности, от желания стать меньше. Марина заметила сразу.

— Вот это, — выдохнула она с тихим восторгом. — Как ты ножки сводишь. Боже, Женя...

Она легла сверху всем телом. Тёплая, мягкая грудь прижалась к моей спине. Бёдрами раздвинула мои сомкнутые ноги обратно — настойчиво, но без злости — и вошла глубже. Я всхлипнул в подушку. Ствол страпона проехался по простате.

— И вот так раздвигать тебя... — прошептала она мне в ухо. — Ты весь дрожишь. Какой сладкий.

Она трахала меня ровно, глубоко, прижимая к матрасу. Я снова пытался свести колени — рефлекс, защита, стыд — и каждый раз она мягко, но неотступно разводила их ладонями, удерживала, входила ещё. Клетка билась о простыню бесполезно. Член внутри металла ныл, тёк, ничего не мог.

Когда она кончила — я услышал это по её дыханию, по тому, как бёдра задрожали — она не вышла сразу. Осталась внутри, гладя меня по волосам.

— Хороший мой. Какой ты узкий. Какой послушный.

Я лежал связанный, с её страпоном в заднице, с запертым членом, и впервые за неделю подумал, что месяц может оказаться слишком коротким.

На восьмой день она одела меня.

Не спросила. Просто после душа положила на кровать чёрные кружевные трусики, чулки и длинную домашнюю футболку, которая на мне была почти как платье.

— Надень. Хочу посмотреть.

Трусики легли поверх клетки. Металл исчез под кружевом, но вес остался. Чулки Марина натянула сама — от щиколотки к бедру, расправляя каждую складку. Потом поставила меня перед зеркалом.

Мужчина в отражении выглядел доступным.

— Красивый, — сказала она и поцеловала меня в плечо. — Моя девочка на месяц.

С того вечера страпон стал ежедневным.

Утром — кофе, поцелуй, проверка клетки. Днём я на работе в обычной одежде, под которой металл и иногда пробка, которую она оставляла «на память». Вечером — душ, клизма, если планировала глубоко, и её руки.

Мне нравилось вылизывать её.

Марина садилась мне на лицо в трусиках или без, держалась за изголовье и тихо стонала, пока я работал языком. Клитор, складки, вход, снова клитор. Она кончала сладко, долго, иногда со смехом, иногда со слезами на глазах от силы. После оргазма всегда тянула меня выше и целовала в мокрый рот.

— Обожаю, как ты лижешь. Ты обычно торопятся. А теперь никуда не торопишься. Тебе же нельзя кончить. Только мне.

Потом надевала страпон.

Это случилось вечером, когда она связала мне руки к спинке кровати, задрала футболку до груди и вошла сзади на коленях. Я снова сдвинул ноги. Марина накрыла меня собой, придавила грудью к постели, ладонями развела бёдра шире и начала двигаться коротко, прицельно — каждый толчок в простату.

— Своди, — прошептала она. — Своди ножки. Я сама раздвину.

Я сжал колени. Она с силой развела их, вошла до основания — и простата сжалась.

Пояс оставался закрытым. Член внутри трубки даже не выпрямился по-настоящему. Но из отверстия клетки толчками пошла сперма — густая, белая, выдавленная изнутри. Она заполняла трубку, вытекала наружу, пачкала кружево трусиков, стекала на чулок. Я кончал с открытым ртом, с мокрыми глазами, с её именем на губах.

Марина не остановилась сразу. Продолжала медленно двигать бёдрами, выдаивая каждый спазм, пока я не закричал и не дёрнулся в лентах.

— Ой, — выдохнула она восхищённо. — Женечка... ты кончил. От попки. В клетке.

Она вышла, перевернула меня на спину и собрала сперму с металла пальцем. Протянула мне к губам. Я облизал.

— Умница, — сказала она и поцеловала меня в лоб. — Моя хорошая девочка.

После этого оргазм от страпона стал почти правилом.

Не каждый раз — иногда тело просто дрожало без семяизвержения, пустыми судорогами, от которых в глазах темнело. Но часто сперма всё же шла: жидкая, вынужденная, без эрекции, пачкая клетку и прокладку в трусиках. Марина каждый раз гладила меня по животу и шептала, какая я сладкая, какая мокрая, какая её.

На второй неделе появился катетер.

Марина читала про гигиену и «полный контроль» с тем же спокойным интересом, с каким раньше читала рецепты.

— Не обязательно каждый день, — объяснила. — Но хочу попробовать. Чтобы ты даже писать мог только так, как я устрою. Если заболит — сразу снимем.

Она вымыла руки, надела перчатки, смазала тонкую трубочку. Я лежал на спине с разведёнными ногами, клетка открыта только на время процедуры. Холодный гель на головке. Давление в уретру — странное, жгучее, глубокое. Катетер скользнул внутрь, мимо чувствительного места, пока не пошла моча в подставленный стакан.

Я дышал ртом. Марина держала меня за бедро и смотрела внимательно, без жестокости.

— Умничка. Почти всё.

Потом она промыла, вытерла, снова закрыла пояс — уже с коротким уретральным стержнем внутри некоторых моделей, которые мы сменили на более «долгую». Не каждый день. Но достаточно часто, чтобы я запомнил: даже это отверстие теперь может быть её.

Клизмы стали ритуалом перед вечерним сексом.

Тёплая вода. Её ладонь на животе. Голос:

— Выпустим. Помоемся. И я тебя трахну.

Мне нравилось, как буднично она это произносит. Не как наказание. Как заботу, внутри которой прячется её мания — трахнуть меня, связать, заполнить, оставить в металле.

Она любила вязать.

Мягкие ленты. Иногда веревка. Запястья к изголовью. Лодыжки в стороны — или, наоборот, колени сведённые ремнём, чтобы я сам чувствовал, как хочу сжаться, пока она сзади разводит ягодицы и входит. Иногда — руки за спиной, лицо в её киске, страпон ещё не надет, только мой язык и её стоны.

— Лижи. Вот здесь. Да, Женя... вот так...

Когда кончала, всегда благодарила поцелуем. Потом надевала ремни страпона с влажными глазами и уже другим голосом говорила:

— Теперь ты.

К третьей неделе мужской одежды дома почти не осталось.

Марина постепенно убрала мои футболки в дальний шкаф. Вместо них — её старые ночнушки, купленные платья для дома, юбки. Чулки в каждом ящике. Трусики — только кружевные, с местом под клетку и прокладкой.

— Тебе идёт, — говорила она, поправляя на мне воротник. — Правда идёт. Я смотрю на тебя и мокну.

Я брился полностью каждые два дня. Она сама водила бритвой по ногам, по ягодицам, по лобку вокруг кольца пояса. Холодный воздух на гладкой коже. Её пальцы, проверяющие результат.

В зеркале всё меньше оставалось от мужа, который первого октября ещё шутил над коробкой.

Я был её Женей в клетке. Её девочкой по вечерам. Её ртом между бёдер. Её дыркой под страпоном.

Марина не была строгой.

Она не кричала. Не унижала словами ради унижения. Она обнимала меня после жёсткого секса, приносила воды, вытирала сперму с клетки тёплой тряпкой, целовала колени, если ленты оставляли следы. И в то же время не могла остановиться. Ей нравилось меня трахать. Нравилось смотреть, как я свожу ноги, когда силикон входит слишком глубоко. Нравилось придавливать меня грудью и животом, раздвигать бёдра ладонями и вгонять до основания, пока я не скулю.

— Ты мой, — шептала. — Потому что мне с тобой так хорошо. И тебе тоже. Я же вижу.

Я видел тоже.

К двадцать пятому октября я кончал от страпона почти каждый вечер. Иногда дважды — сначала сухой дрожью, потом с вытекающей в клетку спермой. Член внутри металла стал постоянно чувствительным, слегка раздражённым, вечно влажным. Яички ныли сладкой тяжестью. Простата отзывалась на один только запах её смазки.

Однажды она трахнула меня утром перед работой.

Быстро. На краю кровати. Я в чулках и рубашке, клетка под тканью брюк ещё не скрытая. Марина в халате, страпон на голом теле. Вошла сзади, придержала меня за горло ласково, без давления, и шепнула:

— Вечером клизма. И катетер проверим. Хочу весь день знать, что ты мой закрытый мальчик.

Я кончил стоя, в брюки, в клетку — сперма пошла внутрь трубки и выступила тёмным пятном. Пришлось менять бельё. Марина засмеялась и помогла вытереть.

— Прости. Не сдержалась. Ты слишком сладко сжимаешься.

Тридцать первого октября я ждал, что она снимет пояс.

Весь день ходил по квартире в платье, которое она выбрала «для окончания челленджа». Готовил ужин. Клетка под юбкой казалась тяжелее обычного — или это я считал часы.

Вечером Марина пришла с работы, поцеловала меня долго, уложила на ковёр в гостиной и села мне на лицо. Я лизал её, пока ноги не задрожали. Она кончила, сползла ниже, поцеловала клетку сквозь кружево и посмотрела мне в глаза.

— Месяц закончился.

Я кивнул. Горло сжалось.

Она достала ключ с цепочки на шее. Покрутила его между пальцев. Металл блеснул в свете торшера.

— Можно открыть, — сказала мягко. — Челлендж есть челлендж. Ты молодец. Я горжусь.

Пауза.

— А можно не открывать.

Я молчал.

Марина легла рядом, положила голову мне на грудь, ключ всё ещё держала в руке.

— Мне нравится наш брак таким. Ты вылизываешь меня лучше, чем за все годы. Ты кончаешь от моего страпона. Ты сводишь ножки, когда я вхожу, и я от этого схожу с ума. Мне нравится ставить тебе клизмы. Нравится, когда ты терпишь катетер и смотришь на меня так... доверчиво. Нравится закрывать тебя утром и знать, что весь день твой член — мой. Не на месяц. Просто мой.

Она подняла голову.

— Если скажешь «открой» — открою. Честно. Без обид. Я тебя люблю.

Я смотрел в потолок. Чувствовал вес клетки. Чувствовал её бедро между своих ног. Чувствовал, как внутри уже нет старого страха — только привычное, глубокое, почти спокойное желание остаться.

— Не открывай.

Марина выдохнула так, будто ждала этих слов всё тридцать дней. Ключ вернулся ей на шею. Она поцеловала меня в губы, потом в клетку сквозь ткань, потом снова в губы.

— Тогда на неопределённый срок, — прошептала. — Наш новый брак.

Ночью она связала мне руки, сделала клизму, долго готовила пальцами и взяла страпоном медленно, глубоко, прижав всей собой. Я свёл ноги. Она раздвинула. Я снова свёл — уже нарочно. Она застонала и развела сильнее, вошла до упора.

Я кончил в клетку, дёргаясь под ней, пачкая кружево.

После она не развязала сразу. Лежала сверху, страпон всё ещё внутри, гладила меня по волосам.

— Хорошая моя. Муж мой. Девочка моя.

Ключ холодил мне кожу там, где её кулон касался моей груди.

Я думал о первом октября — о коробке на кухне, о своей усмешке, о слове «челлендж».

Теперь челленджа не было.

Был просто я в поясе. Была Марина с ключом. Был каждый вечер её киска на моём рту и её страпон в моей заднице. Были клизмы, ленты, катетер по её настроению, чулки в ящике, платье на спинке стула.

И возможность сказать «открой», которой я не пользовался.

Утром первого ноября Марина собралась на работу. На столе оставила записку и чистые трусики.

«Вечером пробка. Потом я. Не снимай платье.

Люблю. Твоя Марина.»

Ключ уехал с ней на цепочке под блузкой.

Я надел трусики поверх клетки, чулки, платье. Подошёл к зеркалу. Провел ладонью по юбке, нащупал металл.

Между ног по-прежнему не было моего члена — был её замок.

Я поставил кофе на две чашки. Вторую — к её возвращению.

И понял, что больше не жду конца месяца.

Конца не будет.