Война кончилась не смертью, а долгами. Отец выбрал, чем платить. Мать подписалась под этим не глядя, как подписывают ведомость по дому. И когда я вернулся из Хогвартса насовсем, совершеннолетний, белый, ещё верящий, что меня ждёт будущее лорда, - они встретили меня вдвоём на пороге и сказали, что будущего нет. Есть только долг. И платить его придётся мной.

Началось всё с пояса. Его принесли в бархатной коробке, как дарят украшения. Серебро с воронёными вставками, кольцо, трубка, замок. Отец держал коробку открытой, мать стояла за его плечом и улыбалась той улыбкой, с какой встречают невесту. Я не понял сразу, что это. А когда понял - отступил на шаг, упёрся спиной в стену родового коридора, где портреты предков, казалось, отводили глаза.

— Ты больше не мужчина, Драко, - сказала мать спокойно, как говорят о погоде. - Ты - наша девочка. И платить ты будешь собой. Тем, что между ног, тем, что сзади, и тем, что во рту. Всё это теперь принадлежит семье. Не тебе.

Отец молчал. Просто взял меня за плечо и повёл в спальню. А мать - Нарцисса Малфой, моя родная мать, - шла следом и несла коробку, как несут обручальное платье.

Меня раздели догола в комнате, где я вырос. Портьеры задёрнули. Свечи горели. Мать лично выбрила мне пах - тёплой водой, серебряным лезвием, медленными движениями, от которых кожа покрывалась мурашками и член, предатель, наливался кровью поперёк её запястья. Отец смотрел, попивая огневиски из хрусталя, и говорил ровно:

— Не дёргайся. Хорошая девочка лежит смирно.

Я лежал. Не потому что не мог встать - палочку у меня отобрали в тот же вечер, "до лучших времён", - а потому что в их голосах не осталось места для моего "нет". Дом Малфоев. Власть Малфоев. Я был имуществом Малфоев. И имущество не спорит.

Когда кольцо пояса обхватило мошонку, когда трубка втянула член - ещё твёрдый, всё ещё возбуждённый от страха и рук матери, - когда замок щёлкнул и ключ повис на цепочке у материнской груди, я застонал. Не от боли. От того, что орган, которым я дрочил в спальне Хогвартса, которым мечтал войти в женщину, которым гордился, - оказался заперт в клетке, как зверь. Металл давил. Плоть пыталась подняться и ломалась о серебро. Из трубочки выступила капля, мать собрала её пальцем, облизнула и сказала отцу с улыбкой:

— Течёт, Люциус. Уже течёт. Наша дочь - настоящяя шлюшка.

Отец поставил бокал. Расстегнул ремень. Подошёл.

Первое изнасилование случилось в ту же ночь.

Меня поставили на колени перед кроватью, на родовой ковёр, расшитый гербами. Мать сидела в кресле у камина и следила, скрестив длинные ноги. Отец держал меня за волосы - за те самые белые пряди, которыми мать гордилась перед гостями, - и кормил членом. Не просил. Не угрожал. Просто надавил на затылок и вошёл в горло так, будто мой рот был специально для этого создан.

— Соси, - сказал он. - С детства тебя не тому учили. Забудь заклинания. Забудь квиддич. Твой язык работает только так. Глотай.

Я давился. Слёзы текли по щекам горячие, солёные, смешивались со слюной, с его смазкой, с унижением. Челюсть ныла. Головка упиралась в нёбо, потом глубже, в глотку - рвотный спазм, всхлип, новый толчок. Клетка между ног ныла: член пытался встать, упирался в стенки трубки, болтался внутри металла. Я чувствовал, как течёт из отверстия, как трусики - их надели мне сразу после замка - намокают.

Отец кончил с хриплым стоном мне в горло, держа обеими руками за голову, не давая отстраниться. Сперма потекла по пищеводу горячая, густая. Я глотал рефлекторно - иначе захлебнулся бы. Часть вытекла на подбородок. Мать наблюдала, прищурившись, и когда я, шатаясь, сел на пятки, сказала:

— Слизывай. С пола. Губами. Там, где упало. Ты будешь вылизывать всё, что прольют в этом доме.

Я слизывал. С ковра, остатки капель, упавших на паркет. Языком. Стоя на четвереньках, в поясе, в мокрых трусиках, с вкусом отцовской спермы на губах. Пояс давил. Каждое движение вперёд отзывалось в паху тупой болью. Член метался внутри - и никуда не мог деться.

— Хорошая девочка, - похвалила мать, будто я выучил урок.

Она подошла, задрала подол своего халата, под которым не было ничего. Развела ноги, села в кресло. Пахло мускусом - женским, материнским, - и от этого запаха меня замутило.

— Теперь - сюда. Языком. Усердно. Если мне понраиться, я разрешу попить воды перед сном.

Я подполз. Прижался ртом к её промежности - той самой, из которой вышел двадцать лет назад. Складки были тёмные, влажные, горячие. Язык коснулся клитора - мать тихо простонала, взяла меня за волосы и прижала сильнее.

— Да... вот так. Глубже. Ты был неплох в трансфигурации, Драко. Посмотрим, как у тебя с этим.

Я лизал. Вкус был терпкий, солёный, чужой и родной одновременно. Она стонала, наматывала волосы на пальцы, подавала бёдрами вперёд, заставляя язык входить внутрь. Клитор набух под губами. Мать вскрикнула - и кончила, заливая мне лицо соками. А я стоял на коленях, с клеткой на паху и "стояком", который уже не мог никуда деться - только ныть остро, безнадёжно, как запертый пёс.

— Видишь, Люциус, - выдохнула она, разглядывая меня сверху. - Наша девочка не просто шлюха. Она - преражденная послушная блядь.

Мне дали воды. Пояс не сняли. Я заснул голый, на полу у их кровати. Трусики сняли и бросили мне в лицо - "нюхай, привыкай".

Утро началось с клизмы.

Мать разбудила меня пинком в бедро. Отец уже сидел в халате, читал "Пророк" и не смотрел. Меня отвели в ванную, поставили на четвереньки на холодный мрамор, и мать вставила мне в задницу стеклянный наконечник.

— Чистота прежде всего, - сказала она, открывая вентиль заклинанием. - Дырочка должна быть всегда готова. Твой отец, твоя мать, гости - все должны заходить в стерильную попку. Понял?

Тёплая вода хлынула внутрь тонкой струёй. Живот налился давящей тяжестью. Я сжался - вода всё текла. Мать придерживала наконечник, напевала что-то светское и негромко комментировала:

— Узкая. Ничего. Разработаем. Будет мягкая, тёплая, как конфетка.

Выпускал я воду в ведро, под её взглядом. Потом ещё раз. И ещё. Пока из меня не пошло чистое. И пока я не начал дрожать так, что зубы стучали.

— Мама... - прошептал я, не зная, что прошу. Пощады? Объяснений?

— Мама готовит тебя к визиту, - ответила она, вытирая пальцы полотенцем. - Сегодня днём придёт мистер Яксли. У него давний интерес к мальчикам твоего типа. Точнее - к девочкам. Ты примешь его в гостиной. В платье. В поясе. С пробкой. Сделаешь минет, примешь в попу. Хорошо примешь - получишь еду.

Она наклонилась и поцеловала меня в висок. Поцелуй был почти материнским - если бы не рука, сжавшая между ног трубку от пояса.

Так прошли первые недели.

Каждое утро - клизма. Каждый день - платье: сначала простое, тёмное, позже - с оборками, с корсетами, с чулками, которые мать натягивала мне сама, комментируя форму бёдер ("для мужчины удивительно округлые"). Каждый вечер - отец. Он приходил в мою комнату (теперь - "комнату для девочки", переделанную: розовые обои, кружевные занавески, зеркало во весь рост, чтобы я видел себя), садился в кресло и требовал рот. Или - попу. Смотря по настроению.

Ртом я уже работал на автомате: язык по стволу, губы сжать, горло расслабить, дышать носом, глотать. Когда кончал он, а не клиент, я почти чувствовал облегчение - хоть не чужой. Пояс при минете натирал яйца. Однажды я сорвал кожу до крови. Мать залечила заклинанием и сказала:

— Терпи и Привыкай. Или попросим Гринграсса смазать особым зельем - его дочка как раз подыскивает себе куклу-компаньонку.

Мою попу, отец ебал долго и тяжело. Ложил меня лицом в подушку, разводил ягодицы, смотрел на колечко входа, комментировал: "всё ещё розовое". Смазывал пальцами - два, три, - потом напором члена, грузно, без нежности, с весом всего взрослого тела. Я скулил и каждую секунду обещал себе, что не заплачу. И каждый раз плакал. Слёзы текли на розовый шёлк наволочек. А пояс всё сжимал, всё давил, всё держал член в рабстве, пока отцовский член разрушал сзади то последнее, что ещё считало себя прямым наследником рода.

Мать трахала меня страпоном.

Страпон был именной: "Нарцисса", выгравировано на серебряной пластине у основания. Изогнутый, толстый, с утолщением на головке. Она надевала его поверх ажурных трусов, натягивала ремни и становилась выше, жёстче, мужественнее меня - парня в платье с почти плоским закрытым поясом между ног.

Процедура была почти ритуальной.

Она входила медленно, давала почувствовать каждый сантиметр. Одной рукой держала за пояс верности - за ту самую шайбу, под которой мой съёжившийся член - и тянула на себя, насаживая глубже. Я выгибался, упирался лбом в матрас, стонал, и член начинала течь. Сначала капли, потом струйки. Смазка - прозрачная, предсеменная, - сочилась из дырочки металла на простыню.

— Смотри, Люциус, - звала она через плечо. - Кончает. Нашей девочке нужен не член спереди. Нашей девочке нужен фаллос в попку и мамин голос.

Отец подходил, брал меня за подбородок, смотрел, как лицо кривится от оргазма - анального, сухого, долгого, - и приказывал:

— Скажи спасибо.

— Спа... спасибо... мама... - выдавливал я, пока страпон всё ещё двигался внутри, пока простата пульсировала, пока из пояса текло, текло, текло.

— Спасибо за что?

— За то... что трахаешь... что учишь... что... ах... что сделала из меня... шлюху...

— Хорошая девочка, - она выходила с влажным хлюпаюшим звуком, оставляя сфинктер раскрытым и пульсирующим, и тут же затыкала холодной стеклянной пробкой. - Это Подарок. Простата не должна остывать.

В первый месяц я ещё пытался сопротивляться.

Пытался колдовать без палочки - детские вспышки, искры из пальцев, - нарвался на Круцио. Не от отца - от дяди Рабастана, пришедшего с визитом. Пытался сбежать трансгрессией через камин - сеть заблокировали. Пытался не есть - мать заставляла силы зельями поддержки и вливала еду прямо в рот.

— Ты не умрёшь, - шептала она вечерами, гладя мои волосы, пока я плакал в подушку с пробкой в заднице и поясом, от которого ныли яйца. - Ты будешь жить. Ты будешь красивой. Ты будешь нашей. Мы слишком много поставили на этот "долг", чтобы ты сорвалась.

К концу второго месяца я перестал плакать от клизмы по утрам. По утрам же я перестал видеть в зеркале себя прежнего. Там стояла фигура: длинные белые волосы, которые мать запретила стричь и заставляла мыть зельями, делающими их шелковистыми, как у вейлы. Грудь - ещё плоская, но мать поговаривала о гормональных снадобьях. Талия - затянутая корсетом в сорок сантиметров. Бёдра - чулки обтягивали их, подчёркивая, что даже мужские кости могут выглядеть женственно при правильной работе. Между ног - плоский серебряный диск. Ниже - пробка, чаще стеклянная, с розовым сердечком.

Отец стал чаще требовать рот по утрам.

— Завтрак, - говорил он, расстёгивая халат. - Самый питательный из всех возможных.

Я вставал на колени у его кресла, пока мать пила чай за тем же столом, я сосал. Язык скользил по венам, по уздечке, по щёлочке уретры. Я собирал капельки смазки и глотал. Принимал ствол в горло - уже без рвотного рефлекса, натренированно, - и позволял отцу трахать глодку, пока он не кончал, сжав мне нос пальцами, чтобы я проглотил всё до капли.

— Молодец, - хвалила мать, протягивая салфетку. - Теперь умойся. Сегодня у нас мистер Нотт. Он любит, когда личико свежее.

Слом произошёл не в одну ночь.

Он накапливался, как вода за дамбой: клизмами, пробками, минетом, страпоном, отцовским членом в горле и попе, материнскими пальцами на поясе, её голосом, хвалившим за каждое унижение. Он копился поясом. Пояс стал точкой отсчёта. Если раньше я думал о себе как о Драко, который терпит, - то теперь я думал о себе как о теле, мясе для ебли, на котором одет пояс верности. А пояс жил своей жизнью: давил, когда член пытался встать; капал, когда простату долбили, блестел в свете свечей, напоминая, что этот путь закрыт.

Однажды - месяц третий или четвёртый, я сбился со счёта - мать застала меня перед зеркалом. Я стоял в корсете, в чулках, без трусиков, просто голый пояс, и трогал пальцами плоскую шайбу. Гладил.

— Драко? - тихо спросила она. Без насмешки впервые за недели.

— Мама... - голос сел. - Я... я не помню, как это... быть без него. Я уже не знаю, какой формы у меня член. Я помню только пробку и то, как пахнет отец после утреннего душа. И клизму. И твой страпон. И... - я сглотнул, и вдоль позвоночника прокатилось горячее, стыдное.

Она подошла сзади, обняла мою талию, затянутую - и положила подбородок на плечо. В зеркале отразились мы вдвоём: женщина и её сломанный сын в корсете.

— Вот. Это правильно, - прошептала она. - Больно только в начале. Потом - сладко. Ты сладкая, Драко. Ты получишь новое имя, новые документы, новую грудь. Ты будешь младшей Малфой. Моей дочерью. И муж твой уже почти выбран.

Я плакал. Но под шайбой пояса ствол дёргался, бедный и преданный, и из отверстия в металле текла прозрачная струйка - на бёдра, на чулки, на пальцы матери, поглаживающие живот.

В шестой месяц отец устроил "выпускной": снял пояс впервые за долгое время. Я стоял в ванной голый, с трясущимися коленями, с красным, натёртым, потерявшим чувствительность членом, и смотрел, как он - отец - берёт мою плоть в ладонь. Член выглядел меньше, чем я помнил.

— Ну вот, - сказал отец, намыливая меня хозяйственно. - Хочешь подрочить?

Я потянулся дрожащей рукой. Коснулся головки. Провёл пальцем по стволу. Ощущение было - как дотронуться до чужого. Организм забыл, как это делается. Возбуждение пришло вялое, слабое, и почти сразу ушло - не находя подтверждения нигде, кроме ладони.

— Не хочешь, - констатировал отец, промывая металл пояса под струёй. - Попка уже всё решает сама. Простата - твой клитор. А член... - он потянул кольцо на мошонку, -. ..просто ненужен.

Трубка обхватила ствол. Замок щёлкнул. Я выдохнул - и почувствовал облегчение, от которого самому стало страшно. В поясе было приятно и конмортно.

В тот вечер мать впервые не просто страпонила меня, а устроила постельную церемонию. Шибари-магия Малфоев - они называли это "узлом повиновения". Ленты опутали запястья, бёдра, грудь, оставляя меня подвешенным в воздухе - ни лечь, ни сбежать. Страпон вошёл под углом, от которого я сразу закричал. Кричал, кончал, просил ещё, называл мать "госпожой", а отца, который стоял и смотрел, - "папочкой, пожалуйста, папочка, можно мне кончить ещё раз, папочка, можно...".

— Можно, - разрешал он, и мать ускорялась, а я срывал горло.

После меня отвязали и уложили между ними в кровать. Я лежал в поясе, в сперме - отцовской, которой он кончил мне на грудь, пока мать меня трахала, - в синяках от верёвок, с пробкой внутри, и слушал их дыхание. Мать провела пальцем по моей нижней губе.

— Ты готова, - сказала она.

— Имя, - добавил отец. - Придумаем имя.

— А член? - спросил я тихо, в темноту.

— Член останется, - отец зевнул. - В поясе. Навсегда. Ты будешь девушкой с петушком в клетке. Эксклюзив. Такую продавать вдвое дороже.

Я лежал и смотрел в потолок родового поместья - лепнина, гербы, магические светильники, - и чувствовал, как из пояса стекает. Не от возбуждения - от смирения. Смирение мокрое, тёплое, пахнет металлом и кожей.

Через неделю мне сделали грудь. Зелья, грудь росли из плоти, она оформлялись - настоящая женская грудь второго размера, чувствительная, с тёмными ареолами, с сосками, которые больно тёрлись о платье. Мать сама промывала груди зельями, смазывала растяжки зельем и шептала: "Красивая. Моя девочка. Моя драгоценная".

Отец, после, вошёл в меня с новым стоном: держал за грудь, мял, комментировал, "настоящая". Я кончил от этого - только от слов и от рук на новой, налитой плоти. Пояс выстрелил спермой.

А внутренний Драко - тот, что когда-то был наследником, верил в чистоту крови и мечтал о власти, - тихо затих где-то под сердцем. Иногда он ещё тоскливо моргал, когда я видел в окно метлу или сову. Но мать целовала в лоб, отец расстёгивал ремень, и тоска уступала место покорности.

Пояс верности не снимают. Я не знаю, как выглядит мой член без серебра. Я знаю вкус отцовской спермы лучше, чем вкус утреннего чая. Я знаю, как дышать ртом, когда мать ебет меня страпоном. Я знаю, что клизма - это начало дня, а пробка - его конец. Я знаю, что имя Драко осталось в старых бумагах, а в новых я - Далия Малфой, незамужняя дочь, наследная девочка.

Тёмный Лорд проиграл, но в Малфой-меноре проиграл и я. Моя война кончилась не заклятием - замком пояса.

Иногда, очень редко, мне снится школа. Квиддич. Поттер, кричащий через поле. Моя метла, моя палочка, моя гордость. Я просыпаюсь в корсете, с пробкой, с клеткой, с рукой отца на моей груди - и кончаю от этого кошмара тихо, сухо, в клетке.

И это - моя жизнь. Не наказание. Не плен. Жизнь Малфой - долг, который я плачу попкой. И когда мать утром подходит с клизмой, я раздвигаю ноги и улыбаюсь.

За дверью - шаги отца. Пора. Я поправляю чулок и опускаюсь на колени к порогу, как научена. Пояс капает приветливо. Горло готово.

Мать смотрит из кресла и кивает. Далия Малфой готова...