Мне сорок один, и в ту пятницу вечером я уже почти не существовал.

Развод тянулся восемь месяцев и закончился бумагами, в которых моё имя стояло рядом со словом "алименты" жирнее, чем рядом со словом "человек". Квартиру отсудили. Машину продали. Из общего остались долг, чемодан и номер в дешёвой гостинице у вокзала, где обои пахли чужим табаком, а соседи за стеной ругались по ночам так, будто это тоже входило в стоимость суток. Жена - уже бывшая - писала коротко и по делу. Друзья после третьего "да нормально я" перестали звонить. На работе улыбались осторожно, как улыбаются человеку, у которого на лице написано, что он может не прийти в понедельник.

Депрессия... Она сидела в груди тяжёлым мокрым комком и не давала вдохнуть до конца.

В тот вечер я принял решение, которое казалось единственным аккуратным. Закончить весь этот обсурд, выпить яду или выйти из окна. Но перед этим хотелось выпить так, чтобы голова выключилась раньше тела. Я взял в номере конверт с тем, что оставалось от зарплаты после перевода ей, вышел в дождь и зашёл в бар через дорогу от гостиницы - обычный, полутёмный, с липкой стойкой и телевизором, где беззвучно шёл футбол.

Сел у края. Заказал водку. Потом ещё. Потом пиво "запить". В зеркале за бутылками отражался уставший мужчина с сединой у висков и глазами человека, который уже всё посчитал и остался должен самому себе.

— Плохой день? - спросили слева низким спокойным голосом.

Я повернулся. Рядом стоял мужчина - на вид лет сорок пять, накачанный, в чёрной футболке, которая сидела слишком правильно, с короткой стрижкой, серебристой щетиной у висков и улыбкой без жалости.

— Плохой год, - сказал я и сам удивился, что ответил.

— Тогда год надо правильно закрыть. Я - Митя. Ещё по одной - с меня.

Его звали Дмитрий, но он сразу сказал "Митя, так проще". Руки были крупные, вены на предплечьях - как у человека, который из тех кто живет зале. Он не лез в душу. Шутил про бармена, про дождь, про то, как в этом районе "все либо уезжают, либо остаются насовсем". Я пил и говорил - сначала урывками, потом сплошным текстом: жена, суд, алименты, гостиница, ощущение, что тебя вычеркнули из собственной жизни ластиком...

Митя слушал. Кивал. Подливал. Иногда его колено касалось моего - случайно, как мне тогда казалось. Когда я признался, уже пьян и что "сегодня, планировал поставить точку в этом обсурде", он не шарахнулся и не начал читать нотации. Просто положил тяжёлую ладонь мне на плечо и сказал:

— Точку ставят в конце книги, а у тебя, похоже, просто сорвали обложку. Поехали ко мне, выпьем. Чтобы ты не возвращался в вокзальную плесень один. Идёт?

Я должен был отказаться. Вместо этого кивнул, потому что в его голосе не было жалости, от которой хочется провалиться, - была простая человеческая реакция, за которую в ту ночь можно было бы и зацепиться.

Его квартира оказалась не "нормой". Большая, на высоком этаже, панорамное стекло, кухня как из журнала. Я снял мокрые ботинки в прихожей и почувствовал себя лишним на фоне всего этого порядка - лишним. Митя кинул мне полотенце, налил ещё - уже домашнего виски, тяжёлого, - и мы сели на широкий диван, где разговор снова пошёл по кругу: моя бывшая, его "я живу один и мне так удобнее", работа, зал, то, как взрослые мужчины иногда не знают, куда деть руки, когда внутри пусто.

Я напился сильно. Мир качался. В какой-то момент Митя сказал, что спать можно здесь, на диване, или в гостевой, или... "если не стрёмно, просто рухнем в моей, она огромная, я не кусаюсь". Я засмеялся пьяно, согласился "просто рухнуть" и отключился, едва голова коснулась подушки, пахнущей чужим, чистым постельным.

Сон пришёл липкий и яркий.

Мне снилась она - жена, моложе, как в первые годы, без судов и голосов адвокатов. Лежала на спине, раздвинув ноги, и я, голодный до ласки, до которой меня давно не подпускали, опустился между ее бёдер, чтобы вылизать её киску. Знакомый жест. Знакомое желание заслужить тепло языком. Во сне она стонала, а я старался, вёл языком ниже, глубже, собирал вкус, думая: вот, сейчас она снова будет моей, сейчас всё наладится...

Вкус был не тот. Солёный. Мускусный. Живой не по-женски.

Я застонал во сне и сильнее сжал губами то, что лизал, - и реальность треснула. Глаза открылись в темноте спальни. Я лежал поперёк чужой кровати, голова - у живота Мити, а во рту у меня был его член: толстый, горячий, уже твёрдый, с головкой, упиравшейся мне в нёбо. Моя рука лежала у него на бедре. Слюна блестела на стволе в полоске света из окна. Я замер с открытым ртом, всё ещё держа его губами, и в голове ударило разом: это не она, это он, я сосу хуй накачанному мужчине, которого знаю несколько часов.

Митя не спал. Смотрел сверху тёмными глазами, дышал тяжело и гладил меня по волосам ладонью - не грубо, почти успокаивающе.

— Не останавливайся, - тихо сказал он. - Тебе снилось что-то хорошее. И мне... очень нравится, как ты это делаешь.

Я должен был отпрянуть, вытереть рот, собрать остатки мужской гордости и уйти в ночь дописывать свой "конец". Вместо этого - шок дёрнул тело, а язык предал: лизнул щёлочку на головке ещё раз, сам не понял зачем, будто проверял, тот ли это кошмар. Митя низко простонал и чуть подался бёдрами вверх, глубже мне в рот.

— Вот так... хороший... - выдохнул он.

Он придержал меня за затылок не силой - направлением - и начал коротко, осторожно двигаться, трахая мой рот.Достаточно явно, чтобы я понял: сейчас меня используют вот так. Слёзы выступили от растяжения уголков губ и от стыда. Внизу, под чужими трусами, в которые я так и рухнул спать, предательски тяжелело - стояк, которого не должно было быть у "нормального" мужика в такой ситуации.

Я сосал. Путано, мокро, с зубами, которых старался убрать, с всхлипом, когда головка упиралась глубже. Митя шептал "да, бля, вот так", гладил щёку большим пальцем и кончил внезапно - густо, на язык и губы, с низким стоном, от которого у меня по спине пробежал жар. Я подавился, часть спермы сглотнул рефлекторно, часть вытекла на подбородок. Отстранился, сел, дрожа, вытер рот тыльной стороной ладони и смотрел на него круглыми глазами человека, которого только что переехала машина.

— Я... я не... - начал и не нашёл слов.

— Знаю, - сказал Митя спокойно, всё ещё тяжело дыша. - Ты в шоке? Ложись спать.

— Мне... это... - голос сел. - Почему мне...

Он улыбнулся краешком рта - без торжества, почти мягко.

— Потому что тело иногда честнее суда и алиментов. Спи. Утром поговорим. Если захочешь уйти - дверь открыта. Если нет... я буду рад, что ты остался.

Я лёг на край кровати, спиной к нему, с колотящимся сердцем и стояком, который некуда было деть. Стыд жёг лицо. Под стыдом сидело другое: мне понравилось. Вкус, тяжесть, то, как его ладонь лежала на моих волосах, то, как на секунду внутри стало тихо. Я заснул снова, уже без снов о жене...

Утро пахло кофе и водой.

Я проснулся один в постели, с тяжёлой головой и привкусом, от которого сразу вспомнилось всё. Встал, натянул футболку, побрёл к ванной, думая только о том, чтобы смыть все с кожи - и столкнулся в душе с Митей.

Он стоял под душем голый, весь в воде, мышцы блестели, член полувозбуждённый тяжело качался, когда он повернул голову. Увидел меня и не прикрылся - просто улыбнулся так, будто это самое обычное утро в мире.

— Проснулся. Как голова?

— Как после катастрофы, - честно сказал я, застыв на пороге.

— Зато рот у тебя робочий, - заметил он без злости, с тёплой наглостью. - Ты хорошо сосёшь, Андрей. Правда. Заходи. Повторишь на трезвую голову - и станет понятнее, сон это был или нет.

Кровь ударила в лицо. Я стоял, держась за косяк, и понимал, что правильный ответ - "нет", "я не такой", "я пойду". Но гостиница у вокзала ждала меня пустотой, а здесь был хоть кто-то, сильный человек, который ночью не выгнал меня и утром не смеялся.

Я сдался.

Зашёл в кабину, всё ещё в трусах. Митя стянул их одним движением, кинул за бортик и поставил меня на колени на тёплый пол под струями. Вода лилась на спину и затылок, когда я снова взял его член в рот - уже сознательно, уже видя, что делаю. Губы немного болели после ночи, челюсть ныла, но я старался: лизал ствол, принимал глубже, смотрел снизу вверх, потому что он просил "глаза на меня". Митя стонал открыто, держал меня за мокрые волосы и хвалил - "умница", "глубже", "вот, хороший мальчик", - а потом, споткнувшись на полуслове, поправил себя с хриплой усмешкой:

— Хорошая девочка...

Я должен был возмутиться. Вместо этого начао работать ртом ещё усерднее, отчего он коротко засмеялся и застонал одновременно. Кончил он мне на язык и грудь; вода сразу начала смывать белёсые потёки, а я остался на коленях с открытым ртом и мыслью, которая билась как муха о стекло: я только что сам, трезвый, отсосал мужчине в душе и возбудился так, что член стоял колом, стыдно и безотказно.

Митя поднял меня, поцеловал в мокрый лоб - почти по-доброму - и взял с полки в кабине зелёный тюбик.

— Сейчас намылю тебя нормально. Расслабься.

Холодный гель лёг на грудь, подмышки, живот, пах, ноги, даже на ягодицы и в ложбинку. Митя втирал его крупными ладонями хозяйственно, тщательно, будто полировал. Пахло резко, химично, но голова после вчерашнего работала вполсилы, а руки у него были уверенные - я закрыл глаза и позволил. Он подержал "гель" на коже положенное время, болтая о ерунде: сок в холодильнике, аспирин, что погода отвратительная. Потом смыл водой долго и сильно, провёл ладонью по моей груди - и свистнул.

— Чисто.

Я открыл глаза и посмотрел вниз.

Волосы - те, что были на груди с юности, тёмные, "мужские", за которые меня когда-то даже дразнили - лезли и сходили клочьями, уплывали в слив. Подмышки стали голыми. Живот - гладким. Лобок... я с ужасом провёл рукой и не нашёл привычной жёсткой шетины: кожа, чувствительная, голая, и член на ней выглядел короче, уязвимее, почти неприлично открыто. Ноги тоже. Я схватился за ягодицу - гладко. За попу - гладко, до стыдного.

— Это... это что? - голос сел. - Ты чем меня...

— Кремом для депиляции, - спокойно сказал Митя, смывая остатки. Прости за маленький обман. Зато теперь видно всего тебя. И моей девочке так лучше - без лишней шерсти.

— Я не... - начал я и осёкся, потому что стоял перед ним полностью гладкий, красный до ушей, с стояком, который после крема и рук казался чужим, и слова "не девочка" звучали в этой кабине как тонкая шутка.

Митя развернул меня лицом к стене.

— Тихо. Дырка должна быть готова. У моей девочки всегда чистая и мягкая попка. Не дёргайся.

Он открутил лейку, оставил гибкий шланг, смазал наконечник чем-то из флакона на полке и приставил к моему анусу. Я вспыхнул стыдом сильнее, чем от голой кожи. Хотел сказать "подожди", "я не готов", "я мужик" - а сказал только сдавленное "а-ах", когда тёплая вода под лёгким напором толкнулась внутрь.

Живот налился. Стыдно... Митя держал меня за бедро одной рукой, другой регулировал поток, говорил ровным голосом, близко к уху:

— Вот так. Принимай. Не сжимай. Хорошая девочка учится быть чистой. Ты уже понял, к чему всё идёт, да?

Я понял. Конечно, понял - с ночи, с колен, с крема, с слова "девочка", которое он повторял. Смущение жгло сильнее воды. Стыд стоял комом в горле. Сопротивления не было - не потому что я "всегда этого хотел", а потому что был полностью растерян: некуда бежать, нес кем быть, а его руки были единственной твёрдой вещью в мире после той пропасти у барной стойки. Я стоял, согнувшись, гладкий, полный тёплой воды, и тихо дрожал, пока он не приказал выпустить всё в унитаз и вернуться. Он повторил это несколько раз.

— Умница, - сказал он, когда я, красный и мокрый, снова оказался в кабине. - Теперь пиво. Похмелье само не уйдёт. Иди на кухню.

Он дал мне свой халат - огромный, мягкий, пахнущий им - и вывел из ванной. На острове кухни уже ждало холодное светлое пиво и омлет, который он, оказывается, успел сделать до моего пробуждения. Я сел на высокий стул, халат распахнулся на голых гладких бёдрах. Митя сел напротив, чокнулся со мной горлышком бутылки и вдруг - без перехода - провёл ступнёй по моей голени под столом.

— Пей...

Пока я пил, он встал, подошёл сзади, распахнул халат и обнял меня поперёк груди голыми руками. Ласкал медленно: соски, которые на гладкой коже стали слишком чувствительными; живот; внутреннюю сторону бёдер, член. "Какая гладкая". "Смотри, как течёт". "Жена так не трогала, да?". Я давился пивом, откидывал голову ему на плечо, и каждый раз, когда хотел сказать "стоп", язык говорил "ещё".

До секса дошло быстро. Митя просто выложил на стол смазку, которую достал из ящика "между соусами и салфетками", будто это тоже было частью завтрака, развернул меня лицом к столешнице, задрал полы халата и начал с пальцев. Один. Два. Медленно, с поцелуями в шею.

— Дыши, Андрюш.

Я почуствовал когда он вошёл - толстый, горячий, возбужденный - боль вспыхнула остро, от нее у меня подкосились ноги.

— Больно... - выдохнул я.

— Знаю. Сейчас пройдёт. Ты такая узкая... и тёплая...

Он двигался глубоко, держал за бёдра, одной рукой дрочил мне в ритм - и в какой-то момент боль правда ушла, оставив давление на толчки внутри, от которых глаза закатились сами. Я застонал. Митя ускорился, шлёпнул по гладкой заднице, назвал девочкой снова - и я кончил первым, грязно, на дверцу шкафа, с звуком, которого я стыдился и не смог удержать. Он - следом, вжимаясь до упора и заливая меня изнутри спермой, от этого колени окончательно стали ватными.

Мы дышали над остывшим омлетом как после драки.

— Тебе... понравилось - констатировал Митя, целуя мой мокрый висок.

Я молчал долго. Потом кивнул - коротко, обречённо, честно.

— Нравится, - выдохнул. - Я не понимаю, кто я теперь. Но... нравится.

— Тогда останешься, - сказал он просто. Здесь... У меня места полно, желания сделать из тебя что-то живое вместо могилы на ножках - тоже полно. Ты будешь моей девочкой. Я - тем, кто тебя будит трахать. Если в какой-то момент скажешь твёрдое "нет и ухожу" - уйдёшь. Пока не сказал - я главный.

Я мог бы собрать остатки гордости. Вместо этого посмотрел на свою голую гладкую кожу, на халат, на сильные руки на своём животе и понял, что это первое что-то теплое за месяцы...

— Хорошо, - шепнул я. - Только... не смейся, если буду тупить.

— Буду тебя трахать, а не смеяться, - пообещал он и укусил меня за плечо. - Идём. Есть кое-что на тебя.

Митя достал Пояс верности из коробки в гардеробной - металл, блеск, кольцо, навесной замок, ключ. Объяснял спокойно, пока мой член обмякал от смеси страха и возбуждения: "чтобы девочка не дрочила и не думала чего, чтобы она ходила по моей квартире и помнила, чья она". Он надел клетку уверенно, как надевают дорогие часы на любимого человека: вымыл, вытер, убрал ствол в трубку, защёлкнул, поцеловал меня в губы, когда замок кликнул.

— Вот. Теперь отлично.

Холод металла между ног сделал то, чего не сделали ни суд, ни гостиница: вырезал из меня путь назад в привычное "я просто мужик в кризисе". Я стоял перед зеркалом гардеробной - гладкий, в его халате, с клеткой на паху, с его спермой в попе и всё ещё тёплой внутри...

Мите было сорок пять - на четыре года старше меня, - и он никогда не делал вид, что спрашивает разрешения по-настоящему. После тех первых суток жизнь изменилась.

Митя просто не отвёз меня обратно в гостиницу у вокзала, мы забрали мои веши, переправили остатки вещей из номера. Митя сказал, глядя мне в глаза:

— Ты живёшь у меня сегодняшнего дня. Ключ от клетки - у меня. Ключ от квартиры - тоже у меня, пока не заслужишь свой. Волосы на теле больше не отращиваем. Бельё выбираю я. Имя в этой квартире для тебя пока - Андрей только в документах. Дома ты Моя сучка. Вопросы?

Вопросы были. Горло сжалось. Внутри всё сжалось от стыда и от сладкого ужаса. Я кивнул - и этого кивка ему хватило, чтобы начать долгую, методичную, феминизацию, в которой каждое "нет" умирало у меня на языке раньше, чем я успевал его произнести, потому что тело уже шептало "да".

Первым делом он отвёл меня к "своему" человеку - в закрытый кабинет. Там мне сделали долговременную эпиляцию: лицо, грудь, живот, пах вокруг клетки, ягодицы, ноги, руки. Я лежал на кушетке с металлом между ног, красный до ушей, пока Митя сидел в кресле у стены и листал телефон, изредка поднимая глаза и говоря спокойно:

— Лежи смирно. Хорошие девочки не дёргаются.

У мня жгло лицо от стыда. Под клеткой натекало каждый раз, когда косметолог касалась слишком близко к кольцу. Митя это видел - и улыбался краем рта, как человек, который ставит галочку в плане.

Дома он выбросил мои "мужские" джинсы и рубашки почти все. Оставил одну одежды, остальное заменил: юбки по колено и короче, блузки, платья для дома, чулки, пояса для чулок, трусики с вырезом под клетку, ночные сорочки, халаты на голом теле. Утром он выбирал, во что я оденусь. Если пытался натянуть его спортивки "просто побыть в нормальном" - получал шлепок по голой заднице, жёсткий взгляд и член в рот до слёз, после которого спортивки уже не хотелось.

— Ты путаешь комфорт и старую могилу, - говорил он, держа меня за волосы. - В могилу я тебя не пущу. В юбке - пущу куда угодно.

Клетку не снимали неделями. Ключ висел у него на шее на цепочке, рядом с крестиком, будто оба предмета были одной веры. Оргазмы разрешались только "по-девичьи" - от его члена, от пальцев, от пробки, от секс машины, которую он привёз через месяц "чтобы жена не скучала, пока я в спорт зале". Когда я скулил, просил "хотя бы на час открыть, Мить, я больше не могу", он целовал меня в лоб и отвечал:

— Можешь. Просто путаешь "хочу старый хуй в руке" с "хочу быть моей". Сейчас тебе второе.

Я "не стерпел" несколько раз - срывался на слёзы, на злость, на "я мужик, блядь, мне сорок один". Митя выслушивал, кивал, потом связывал запястья шёлковым шнуром к изголовью, разводил ноги и трахал медленно, глубоко, без права кончить, пока злость не превращалась в скулёж "пожалуйста, папочка, можно...". Слово "папочка" он вложил мне в рот сам на третьей неделе. Я краснел. Ненавидел, как оно звучит. Кончал от него в клетку сухими судорогами так сильно, что после лежал пустой и счастливый, как преданное животное.

Гормоны начались без романтики.

Он положил на кухонный стол пачку блистеров, направление от "своего" эндокринолога и стакан воды.

— Будешь пить по схеме. Грудь вырастет. Кожа станет мягче. Либидо уйдёт из головы. Характер подровняется. Это не обсуждается. Ты сама вчера ночью, сидя на мне, шептала, что хочешь "чтобы тело совпало". Вот совпадение - Открывай рот.

Я открыл. Таблетка легла на язык горькая. Вода. Глоток. Его большой палец провёл по моей нижней губе, проверяя, не выплюнул ли.

— Умница. Каждый день при мне. Пропустишь - неделю без оргазмов и с дополнительной пробкой на работу по дому.

"Работа по дому" тоже была частью принуждения, которое я тайно обожал, готовить в фартуке горничной, встречать его у двери на каблуках, вставать на колени в прихожей, расстёгивать ему брюки зубами, сосать его член заглатывая до края, потом вставать, наливать виски и только после этого получать поцелуй "привет, жена". Слово "жена" он начал использовать раньше любой росписи - как клеймо и как ласку.

Через месяцы я в зеркале стал выглядить по другому.

Кожа - тоньше, чище. Волосы на голове, которые он запретил коротко стричь, отросли и легли мягче; в салоне сделали укладку и позже - наращивание, "чтобы было что собрать в кулак". Талия визуально сузилась на фоне бёдер, которые чуть округлились. Ареолы потемнели, грудь налилась болезненной, сладкой тяжестью - сначала просто отёчность, потом формы, которые уже не спрятать под мужской футболкой. Я стоял боком к зеркалу, держал ладони под новой мякотью и плакал - не от ужаса, от того что происходило.

Он подошёл сзади, обнял под грудью, сжал слегка - до всхлипа - и прикусил мочку.

— Растёшь. Красивая. Скоро импланты. Этих мало для моего вкуса. Хочу, чтобы в платье вырез имел смысл.

— Мить... это уже... необратимо, - шепнул я.

— Вот именно, - ответил он. - Ты слишком долго жил в аду. Теперь будешь в моём раю без кнопки "отмена". Если страшно - скажи. Если нравится - тоже скажи.

Я молчал секунду. Потом выдохнул правду, от которой стыдно горело лицо:

— Нравится и то что ты меня заставляешь. Что я могу делать вид, будто меня ломают, а сама... подставляюсь.

Он развернул меня и поцеловал глубоко, победно, почти нежно.

— Значит, работаем дальше, сучка...

Импланты сделали в частной клинике, куда меня привезли в парике, в платье и в клетке под ним - "пациентка Андреева", как уже значилось в их внутренней карте по его настоянию. Выбор размера был не мой: Митя листал каталог, сжимал моё запястье и говорил хирургу "хочу, чтобы в руках было что мять, и чтобы в вырезе смотрелось дорого, не порно-шар". Мне оставили право кивнуть. Я кивнул, лёжа на консультации с мокрыми глазами и мокрой прокладкой в трусиках.

После операции просыпался с болью, с тугой повязкой, с его ладонью в своей ладони. Первое, что увидел - Митя, щетина, тёмные глаза, цепочка с ключом от моей клетки на шее.

— Доброе утро, дорогая, - сказал он хрипло. Запомни это тело. Оно теперь официально для меня.

Реабилитация прошла в его квартире: я ходил в мягких халатах, носил компрессию, а он трахал только рот и между бёдер, пока нельзя было "туда", шептал, какой я красивый, какой уже "почти девушка", вытирал слюни после минета и кормил с руки. Когда стало можно снова - вошёл осторожно, держась за новые груди, и я кончил в клетку от первых глубоких толчков.

— Видишь, - прошептал он. - Член тебе для счастья не нужен. Он просто мешает в штанах. Поэтому пусть сидит в металле. Резать его не будем - мне нравится знать, что он есть и никуда не денется, бедный, пока я ебу его хозяйку.

Член правда не трогали. Никакой хирургии "ниже". Только пояс - всё более удобный, плотный, со временем нулевого типа, плоская шайба, под которой старый Андрей был спрятан как архив. Иногда Митя снимал на мытьё и осмотр, гладил порозовевшую кожу, давал мне минуту стыдного полувозбуждения - и запирал снова, под поцелуй и шлепок.

Юридическая часть шла параллельно телу.

Он нанял юристов. Сменил мне документы шаг за шагом: сначала имя. Андрей остался Андреем только в старых файлах алиментов; в новых - Анна. Потом отчество убрали из повседневности. Фамилию он забрал под себя ещё до росписи - "чтобы ты уже носила меня на языке, когда подписываешь бумаги". В кабинетах я сидела в платье, с грудью, с макияжем и подписывала там, где он указывал. Чиновники смотрели по-разному. Митя держал мою руку на столе так, будто мог сломать и поцеловать одной и той же ладонью.

— Тебе не обязательно улыбаться им, - говорил после. - Тебе обязательно слушаться меня. Улыбайся мне.

Смена маркера пола, очередь, комиссии - всё это он протащил: сроки, ускорения там, где ускоряют, жёсткий контроль. Один раз я сорвалась по-настоящему - заперлась в гардеробной, била кулаком в зеркало, кричала, что это не жизнь, что он меня сломал, что суд отнял квартиру, а он отнимает даже пол. Митя открыл дверь ключом, вошёл и просто обнял сзади, прижал новую грудь ладонями, прижал клетку бедром и сказал в шею:

— Кричи. Имеешь право. А теперь скажи честно, под вот этим стояком в моих брюках и вот этой мокрой клеткой: тебя выпустить обратно в гостиницу "мужчиной" - ты пойдёшь?

Тишина. Слёзы. Потом - едва слышное:

— Нет.

— Вот и всё. Это и есть твоё "принуждение", крошка. Ты сама его выбрала, когда осталась на коленях в моём душе. Я только не даю тебе сбежать от собственного желания. Поняла, Анна?

— Поняла... - выдохнула я уже этим именем, обмякая. - Прости. Трахни... пожалуйста. Накажи за то что истерила.

Он наказал - долго, в верёвках, с кляпом из моих же трусиков, до сорванного голоса и лужи под шайбой. После держал под струями душа, мыл волосы, целовал веки и шептал "умница, что осталась".

Между делом я раскрывался как его девушка уже не только по приказу. Сам начал встречать его у двери на каблуках. Сам подставлял попу, когда он смотрел слишком долго. Сам научился готовить ужин в фартуке на голое тело и клетку и кончать без рук - только от члена в заднице и его голоса. Стыд никуда не ушёл полностью: он стал горячим, возбуждающим, частью ласки. Когда Митя называл меня сучкой, пошлой дыркой, хорошей девочкой, которая больше не принадлежит бывшей, - я краснел и тёк из клетки. Депрессия не исчезла магически; она отступала, когда он заполнял меня, когда металл на паху напоминал, что сегодня меня не бросили в номере у вокзала, когда ночью сильная рука лежала на моём животе и дышала мне в шею живым теплом.

— Ты моя, - говорил он иногда после секса, просто и без лирики. - Моя Девочка. С ключом от твоей клеточки у меня на связке. Понял?

— Понял, - отвечал я, целуя его грудь, и добавлял тише: - Твоя девочка. Твоя... пошлая сучка. Только не отпускай обратно в ту барную стойку одного.

Он не отпускал.

Роспись назначили на ясный день, когда от старого Андрея снаружи почти ничего не читалось.

Платье - молочное, по фигуре, с вырезом, который показывал работу хирурга. Чулки. Под платьем - плоская клетка, протёртая до блеска, и пробка, "чтобы на церемонии держала осанку". Давно отросшие, уложенные волосы. Макияж - дорогой, сдержанный. Митя в зале стоял в тёмном костюме, сорок пять лет плотной мужской красоты, ключ от моего пояса на той же цепочке под рубашкой, где его не было видно гостям, но я знал - каждой клеточкой кожи.

Когда нам сказали целовать, он притянул меня за талию и поцеловал не для камеры - для меня: глубоко, собственнически, с намёком на то, что вечером будет вместо торта. Я плакала под фатой-сеткой, и в этих слезах не было "спасите". Было "наконец".

Ночь после росписи он не дал мне спокойствия. В номере отеля - большом, с видом, с шампанским, которого я почти не пил, - Митя поставил меня на колени ещё в фате, открыл ширинку и трахнул рот, держа за причёску.

— Жена. Официальная. С документами. С сиськами. С пустой плоской киской под белым платьем. Соси. Это твой медовый.

Я сосала, смотрела вверх сквозь ресницы и текла в клетку так, что прокладка не справлялась. Потом он уложил меня на край кровати, задрал полы платья, не снимая его до конца - специально, чтобы кромка шёлка касалась голой кожи, - вынул пробку и вошёл одним длинным движением. Трахал жёстко и торжественно, как ставит печать. Называл по имени - по новому. Своей Сучкой. Женой. Девочкой, которую он вытащил из бара и не отдал смерти.

— Скажи, кто тебя принудил, - потребовал, не сбавляя темпа.

— Ты... ты, Митя... - скулила я.

— Скажи, почему не убежала.

— Потому что... ах... потому что мне... нравится... когда ты... заставляешь...

— Ещё.

— Нравится быть... твоей... нравится клетка... груди... гормоны... что члена... нет в жизни... только в архиве... нравится... что я жена... блядь... кончаю...

Я кончила под ним с криком, в белом платье, с кольцом на пальце, с его членом в заднице и с ключом, холодно стукнувшим мне о ключицу, когда он навалился. Он кончил следом - глубоко, долго, держа за бёдра так, будто боялся, что закон исчезнет, если ослабить пальцы.

После лежали и он гладил пальцем край соска, крутил моё обручальное, касался клетки сквозь промокший шёлк.

— Полная феминизация, - сказал тихо, почти себе. - Тело. Бумаги. Фамилия. Кольцо. Попка вместо хуя.

Я повернул голову, поцеловал его в щетину у виска - ту самую, серебристую, сорокапятилетнюю, из-за которой в баре в ту ночь за него вообще можно было зацепиться взглядом - и ответил честно:

— Ломай дальше, если надо.

Митя засмеялся низко, прижал меня грудью к груди - мои новые, его твёрдая - и положил ладонь поверх плоской шайбы.

— Ключ только у мужа. Жена пусть течёт и растёт красивой. Завтра начнём курс "голос и жесты" - хочу, чтобы даже кассирша в магазине немогла нечего понять. Он качнул бёдрами, всё ещё будучи во мне, полутвёрдый, тёплый. Я сжал его в себе, закрыл глаза и улыбнулся в темноту мокрой, усталой, живой улыбкой.

Иногда, очень редко, я всё ещё вспоминал пятничный дождь, гостиница и мысль о смерти. Тогда подходил к панорамному окну в чулках и поясе верности, смотрел на город - и чувствовал, как Митя подходит сзади, обнимает, прижимается уже твёрдым членом к моей всегда готовой дырке и шепчет:

Я пришёл в бар умирать. А остался - чтобы меня трахали, нежили, переодевали, переписывали в документах и учили быть его девочкой.

И от этой мысли, пока он входил до упора, а ключ от моего пояса холодно касался голой спины, мне правда, по-настоящему, до слёз - хотелось жить.