Ссора вышла короткая. Олег сказал, что не приедет. Не «не могу», не «давай в следующий раз» — просто не приедет. Голос у него был усталый, и Рита поняла, что он не врёт и не кокетничает. Он правда не приедет. У него там что-то сломалось на работе, или с машиной, или просто не захотел — неважно. Важно, что она уже собралась.

— Ну и сиди тогда, — сказала Рита ровно.

— Рит...

— Сиди, Олег. Я не настаиваю.

Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Постояла посреди кухни, посмотрела на собранную заранее сумку. Лёгкая, почти игрушечная — такая, в которой ездят к мужу на выходные, а не в командировку. Сарафан синий, тонкий, чуть выше колена, с открытой спиной. Босоножки на небольшой танкетке. Кошелёк, телефон, зарядка. И на дне сумки — то, ради чего всё и затевалось.

Вчера она готовилась к нему весь вечер. Не к поездке — к нему. К тому, что будет, когда она приедет.

Сначала — ванна. Горячая, с пеной, с маслом. Рита лежала в ней и думала о том, как он будет трогать её. Как разденет. Куда положит руки. Гладила себя под водой — живот, бёдра, и ниже — и знала, что завтра к вечеру эти руки будут его.

Потом — бритва. Рита намылилась и повела лезвием по лобку — медленно, аккуратно, как раздеваешь кого-то. Кожа после — гладкая, как у девочки. Провела пальцами — и от одного прикосновения к этой глади её бросило в жар. Она сбрила всё. До последнего волоска. Лобок, губы, между ними — до самой дырки. Хотела, чтобы он, когда дотронется, почувствовал только кожу. Только её.

Попку она тоже готовила. Намылила, сбрила всё, что могло быть — между ягодиц, у самого входа. Провела пальцем по анусу, надавила чуть — и подумала: а вдруг. Вдруг он захочет туда. Вдруг сегодня будет тот вечер, когда он наконец решится. Или она решится подставить. Давно не решался, а она давно хотела — не потому что больно или стыдно, а потому что там он чувствует её совсем иначе, и она его — тоже. И она хотела, чтобы была готова. Чтобы гладко. Чтобы если он поведёт туда пальмом — не нашёл ничего, что остановит его.

Рита открыла ящик комода. Трусики. Она ходила в магазин специально, выбирала долго. Трогала ткань, подносила к свету — не себе, а представляя, как это упадёт с её тела, когда она разденется в его квартире. Как он увидит. Как потянет за ленту.

Остановилась на чёрных. Тоненькие, на верёвочках. Спереди — узкий треугольник кружева, сзади — только лента между ягодиц, и по одной тонкой ленте на каждое бедро, завязывающейся на боку. Ничего под юбкой не нарисует линию. Только гладкая кожа, только попка, которую она сама любила ощущать под ладонями, — упругая, собранная, плотная, как и сиськи.

Она натянула их дома, перед зеркалом. Посмотрела — узкий треугольник прикрывает только то, что нужно. Лента между ягодиц, и две тонкие ленты на бёдрах, завязанные бантиком. Повернулась — в зеркале её попка, голая, с тонкой чёрной лентой в ложбинке. Гладкая, выбритая кожа на лобке просвечивает под кружевом. Рита провела рукой по животу, опустила ниже — и почувствовала, что уже мокро. От одного вида себя в этих трусиках. От предвкушения.

Она стянула их обратно. Положила в боковой карман сумки, отдельно от остального. Закрыла молнию.

Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Женщина, у которой всё ещё хорошо. Не двадцать лет, но и не стыдно. Тридцать восемь, и ни одного раза не пожалела, что осталась собой. Загорелая, подтянутая, с аккуратной грудью и попкой, которая при ходьбе чуть пружинит. Рита знала, что у неё красивая попа. Не из инстаграма — из жизни. Мужчины оборачивались. Муж смотрел. И она собиралась сегодня вечером доставить ему это лично — в красивой обёртке из сарафана, под которым ничего, кроме верёвочек.

До трассы было двадцать минут пешком. Жара, конец июня, асфальт плавится. Рита шла ровно, бёдра покачивались — не для них, для себя. Сумка на плече, сарафан чуть лип к телу от пота, но это даже шло — под тонкой тканью проступали соски, и она знала, что проступают, и не одёргивала. Миновала витрину магазина — и на секунду замедлила шаг. В отражении: тонкая талия, маленькая плотная грудь, попка под сарафаном, которая при ходьбе обозначалась двумя половинками. Рита посмотрела на себя и кивнула. Всё ещё хорошо. Всё ещё можно.

На трассу она вышла к обеду. Жара стояла стеной, асфальт дрожал маревом, и Рита через минуту пожалела, что не надела ничего поверх сарафана. Тонкая ткань липла к телу, и она знала, что проступает всё — и соски, и ложбинка груди, и то, что под юбкой ничего, кроме верёвочек. Она стояла на обочине и голосовала, и на неё уже пялились — из проносящихся мимо легковушек, из кабин фур. Рита не отворачивалась. Пусть смотрят. Пусть видят, что она едет к мужу — и что уже готова, во всех смыслах.

Первая попутка — старичок на «Ниве». Крепкий, загорелый, с морщинами вокруг глаз, как у тех, кто всю жизнь за рулём. Волосы седые, стрижка короткая. «Нива» рыжая, пыльная, с мотком буксировочного троса на заднем сиденье. Он притормозил, окинул её взглядом — от босоножек до загорелых плеч — и кивнул на пассажирское:

— Садись, дочка. Куда?

— До трассы. До заправки хотя бы.

— Залезай.

Рита открыла дверь и забралась. Сарафан при посадке задрался — на секунду обнажив бедро почти до самого низа, и она видела, что он это заметил. Не обернулся — нет. Просто скосил глаза, как смотрят в зеркало заднего вида, мимоходом. Но заметил. Рита одёрнула юбку, но не сразу. Чуть помедлила. Дала ему секунду.

Он тронул, не говоря ничего. В кабине пахло бензином и старым винилом. Радио не играло — только шум мотора и шуршание шин. Рита откинулась на спинку, положила сумку на колени, и сидела так минут пять — ноги вместе, сарафан до колен.

А потом он начал смотреть.

Не в упор, нет. Он был старой школы — из тех, кто не пялится на женщин открыто. Но Рита чувствовала его взгляд. Когда он переключал передачу и рука его шла к рычагу — глаза на секунду скользили по её ногам. Когда смотрел в зеркало — на самом деле смотрел на неё. Когда рассказывал, что едет на дачу к внуку, — говорил, глядя на дорогу, но краем глаза — на её грудь под тонкой тканью.

Рита знала, что он видит. Соски — твёрдые от кондиционера, который он включил сразу, — проступали через синюю ткань. Грудь — маленькая, плотная — обозначалась целиком, и ареолы тоже, тёмные, чуть больше обычного. Она видела, что он это замечает, и от этого ей стало... хорошо. Не возбуждающе — нет. А как бывает хорошо, когда мужчина смотрит на тебя и ты знаешь, что он хочет. Что ты ему нравишься. Что ты красивая. Что мужик — даже старый, даже чужой — не может отвести глаз.

Она чуть развела колени. Незаметно. Просто чуть расслабила ноги — и сарафан чуть задрался, и бедро обнажилось до середины. Она поправлять не стала.

— Далеко едешь? — спросил он, не отрывая глаз от дороги.

— К мужу, — сказала Рита. И добавила — просто так, чтобы посмотреть, как он отреагирует: — На выходные.

— А-а, — сказал он, и в голосе у него было что-то — не удивление даже, а понимание. Как будто он сразу всё понял. Что она едет к мужу. Что сарафан на ней тонкий. Что под ним — только верёвочки. Что она едет к мужу, который ждёт её, и она хочет, чтобы ему было хорошо. И что она уже готова. — Ну, добро.

Рита сидела и кайфовала. Тихо, про себя. Закинула ногу на ногу — медленно, и сарафан задрался выше, и бедро обнажилось почти до ягодицы. Она знала, что он видит — гладкую загорелую кожу, и то, что попка у неё плотная, упругая, и что под юбкой ничего нет. Она чувствовала его взгляд на своей ноге — как тепло, как солнце на коже. И от этого тепла ей становилось мокро. Не сильно — нет, но она чувствовала, что трусики уже не сухие. И что от этого — ещё лучше.

Она смотрела в окно, и в отражении стекла видела его лицо. Он смотрел на неё. Краем глаза, мимоходом, но смотрел — на ноги, на грудь, на губы. И от каждого его взгляда Рита чуть расслаблялась, чуть откидывалась на спинку, чуть шире разводила колени. Не для него. Для себя. Для того, чтобы чувствовать, что её хотят. Что она красивая. Что она живая.

— У вас там, на даче, жарко? — спросила она, просто чтобы сказать что-то.

— Жарко, — ответил он. — Жена с внуком на реке, купаются. А я вот, на старости лет, по трассе катаюсь.

Он говорил и косился на её ноги. Рита улыбнулась. Не ему — себе. Тому, как она себя чувствовала. Тридцать восемь лет. Мужчина рядом пялится, и ей хорошо. Не от того, что он старый, нет. От того, что она может это вызвать. Что она — может. Что достаточно сесть рядом, чуть задрать юбку, чуть раздвинуть колени — и мужик уже не может смотреть на дорогу.

Она опустила руку на бедро — просто так, машинально. Провела пальцами по коже. Его взгляд скользнул следом. Рита не отдёрнула руку. Оставила. Пальцы лежали на голой коже бедра, чуть выше колена, и она знала, что он видит, и что от этого ему жарко в его старой «Ниве», и что от того, что ему жарко — ей мокро.

— Приехали, — сказал он. Заправка. Рядом — ларёк, навес, пара фур на стоянке. — Мне не по пути, дочка. Дальше — налево.

— Спасибо, — сказала Рита.

Она открыла дверь, и при выходе сарафан опять задрался — на этот раз сильнее, почти до талии, и попка на секунду обнажилась целиком — гладкая, загорелая, с тонкой чёрной лентой стрингов в ложбинке. Рита не торопилась его одёрнуть. Вылезла, поправила, обернулась к нему — и увидела, как он смотрит. В упор, не отводя глаз. Как на то, что ему показали. И в его взгляде не было ничего стыдного — только голод, и что-то вроде благодарности.

— Счастливо, — сказал он. — Мужу — привет.

— Передам, — сказала Рита, и закрыла дверь.

Стояла на обочине, смотрела, как его «Нива» скрывается за поворотом. Купила в ларьке бутылку воды, закурила. И думала: вот так и бывает. Села в машину к чужому деду, кокетничала, показывала ножки, кайфовала от того, что на неё пялятся — и ничего. Хорошо. Правильно. Она красивая, её хотят, она едет к мужу, и она уже готова, уже мокро, уже всё горит.

И думала: а ведь она даже не позвонила Олегу ещё раз. Не сказала, что едет. Он, наверное, думает, что она дома, обиженная, дуется. Пусть думает. Пусть потом удивится, когда она вечером позвонит в дверь.

Рита затушила сигарету, закинула сумку на плечо и вышла на обочину. Голосовать.

Через полчаса начал накрапывать дождь. Сначала мелкий, летний, тёплый. Рита подняла лицо, подумала — пройдёт. Не прошёл. Через десять минут небо треснуло, и на землю рухнула стена воды — ливень, какого она не помнила с детства.

Сарафан намок за минуту. Стал прозрачным, облепил тело, и под ним сразу проступило всё: маленькая грудь с тёмными сосками, плоский живот, и тонкие ленты трусиков, завязанные на бёдрах. Попка обозначилась двумя плотными полушариями, и между ними — узкая полоска ткани, которая уходила в ложбинку.

Рита стояла под ливнем и смотрела на своё отражение в луже. Мокрая, почти голая. И впервые с утра — остывшая. Не телом, нет. Тело горело, трусики промокли ещё на «Ниве», и между ног было горячо и скользко. А вот то, что горело в голове — тот кайф, та уверенность, то «я могу и хочу» — ливень смыл. Осталось только: мокрая баба на обочине, которая стоит и голосует, и которой некуда деться.

Мимо проносились фуры — не тормозили. Водители косились, но не останавливались. И правильно. Зачем им мокрая проблема. Рита прижала сумку к груди, подняла руку, и думала: ещё десять минут, и пойдёт пешком до заправки. Километров пять. Мокрая, голая под сарафаном, с выбритой пиздёнкой и мокрыми стрингами. Идиллия.

Тягач затормозил метров через пятьсот. Серый «МАН», с логотипом транспортной компании на тенте. Рита увидела, как опускается стекло, как из кабины смотрит на неё мужчина, и не раздумывая двинулась к подножке. Ноги скользили по мокрому асфальту, юбка липла к бёдрам, и она знала, что он видит каждую линию её тела. Знала — и не отводила взгляд, когда он открыл дверь.

— Пётр, — сказал он, не глядя на неё. Коротко, как ставят подпись на накладной.

— Рита.

— Ладно.

Больше ничего. Она забралась в кабину, пристроила сумку у ног. Он сразу тронул, не дожидаясь, пока она усядется. Они проехали молча минут десять. Рита вытирала лицо ладонью, смотрела в окно, дышала табаком и соляркой. Дождь бил в лобовое стекло сплошной стеной, дворники работали в крайнем положении, и в кабине было полутемно — только подсветка приборки и отсвет фонарей с обочины ложились розоватыми пятнами на её мокрые бёдра.

Пётр вёл молча, одной рукой на руле, второй — на рычаге КПП. Не разговаривал. Не спрашивал, куда. Не косился. Просто вёл. И от этого молчания Риту начало разбирать. Не страх — нет. Скорее — зуд. Внутри. Тот самый, который дед на «Ниве» разжёг, и который ливень не смог загасить. Только приглушил. А теперь — в тесной кабине, рядом с чужим мужиком, в мокром сарафане, который ничего не скрывает — зуд полез обратно. И ещё сильнее, чем был.

Она посмотрела на себя. Сарафан облепил тело, и под ним всё — как на рентгене. Соски торчали, тёмные, твёрдые. Ареолы просвечивали. Грудь — маленькая, плотная — обозначалась целиком. И ниже — плоский живот, ложбинка пупка, и треугольник трусиков, мокрых, прилипших к коже, и через кружево — выбритый лобок, гладкий, как у девочки. Она знала, что он это видит. Знала — и не одёргивалась.

Пётр тоже знал. Рита видела — он косился. Коротко, мимоходом, как тот дед. Но видел. И от того, что он видел и молчал, — зуд становился нестерпимым. Она хотела, чтобы он сказал что-то. Хоть слово. Хотелось, чтобы он отреагировал — как тот дед, как мужики на трассе. Чтобы посмотрел с голодом. Чтобы дал ей понять, что она его хочет.

А он — молчал. Вёл фуру. И молчал.

Рита чуть откинулась на спинку. Чуть развела колени — незаметно, просто расслабила ноги. Сарафан натянулся на бёдрах, и край его пополз вверх. Она не поправила. Пусть видит. Пусть знает, что под сарафаном — только верёвочки. Пусть хоть как-то отреагирует.

Пётр убрал руку с рычага. Коротко, не оборачиваясь, глядя только на мокрую дорогу:

— Снимай сарафан. Медленно. Чтоб я видел.

Рита не сразу поняла. Повернула к нему голову, открыла рот — что сказать, она и сама не знала, — но он перебил, не повышая голоса:

— Снимай. Через голову. Руки подними, когда будешь стягивать. Покажешь сиськи.

Рита посмотрела в окно. Сплошная стена дождя, ни одного огонька, ни одной машины навстречу. Посмотрела на свои руки — мокрые, дрожат мелко, не от холода даже, а от самой ситуации. Сарафан на ней лип к телу, под ним всё видно, и она знала, что он видит. Если сейчас начнёт вылезать из фуры — это будет не «гордо ушла», а просто мокрая тёлка на обочине, часа полтора до ближайшего посёлка, и никакого телефона, потому что сеть здесь не ловит.

Она подумала об Олеге — как он сейчас сидит у себя, спокойный, ни о чём не жалеющий, — и ей вдруг стало всё равно. Не назло ему. Не ради него. Просто — стало всё равно. Пусть. Пусть даже не узнает, что она могла — вот так, на обочине, с первым встречным. Ей захотелось сделать это. Просто сделать. И страх, который ещё секунду назад стоял в горле, ушёл, и осталось только то, от чего у неё по коже пошли мурашки: что он не спрашивает. Он решает. И она будет подчиняться. И от этой мысли ей стало мокро не от дождя.

А он — мужик, который ведёт фуру, и решает в кабине он.

— Ладно, — сказала она тихо.

Стянула сарафан через голову. Медленно, как он и просил. Подняла руки, когда ткань пошла вверх, и грудь — маленькая, плотная, с тёмными сосками, которые затвердели от холода и от того, что происходило, — на секунду появилась целиком, прежде чем сарафан лёг ей на колени. Под сарафаном — трусики на верёвочках, чёрные, мокрые, облепившие тело. Плоский живот, гладкий лобок, и тонкие ленты, завязанные на бёдрах, — и узкая полоска ткани между ягодиц, которая врезалась в кожу.

Пётр скосил глаза. Посмотрел — коротко, без выражения, как смотрят на вещь, которую заказали и которая наконец приехала. Не ухмыльнулся, не присвистнул, не сказал «ни хера себе». Просто посмотрел, кивнул сам себе.

— На колени. На пассажирское. Жопой ко мне. Лицом к стеклу.

Рита замерла. Не поняла. Или не захотела понять.

— Давай, — сказал он, и голос у него не изменился. — Шевелись. Я за рулём.

Рита встала с пассажирского сиденья. Кабина узкая, потолок низкий — пришлось пригнуться. Переступила через сумку, которая лежала на полу. Повернулась спиной к нему, лицом к пассажирской двери. Встала коленями на сиденье — сначала одно колено, потом другое. Сиденье было широкое, и она поместилась, но ноги пришлось расставить — иначе не удержаться. Получилось — на коленях, лицом к двери, попкой к нему, и бёдра раздвинуты, и она чувствовала, как между ними — воздух, и как её попка, голая, с тонкой лентой стринга в ложбинке, выставлена к нему — открыто, как на витрине.

— Руками в сиденье упрись. Спину прогни. Жопу повыше.

Рита упёрлась ладонями в подушку пассажирского сиденья, выгнула спину дугой, подняла попку. Теперь она стояла на коленях, ладонями в сиденье, лицом к мокрому стеклу, и попка её была высоко, выставлена к нему, и между ягодиц — тонкая чёрная лента, и ниже — треугольник трусиков, мокрых, прилипших, и через кружево — её выбритый лобок, и щель, которая уже блестела.

Пётр не отпускал руль. Только скосил глаза — попка была у него под руками, впритык, и он видел её, и она знала, что он видит. Его левая рука — та, что до этого лежала на рычаге — скользнула с рычага ей на бедро. На попу. Ладонь легла ей на ягодицу — голую, плотную, с тонкой лентой стринга в ложбинке. Он сжал — сильно, по-хозяйски, как мнут тесто. Провёл пальцами — от бедра вниз, по ложбинке, к самому входу. Рита дёрнулась.

— Тихо, — сказал он. — Сиди. Не дёргайся.

Его рука пошла дальше. Вниз. Между ног. Он просунул пальцы под ленту — ту, что между ягодиц, — и повёл её вперёд, к лобку. Пальцы — грубые, большие, с мозолями от руля — легли ей на выбритую кожу, и Рита вскрикнула — коротко, рвано, не от боли даже, а от того, что его рука была везде, что он лез ей в трусы, что он трогал её — как осматривают товар. Без спроса. Без слов. Просто — трогал.

— Тихо, — сказал он снова, и его голос стал ровнее, глуше. — Карман двери открой. Достань, что там лежит.

Карман двери был прямо перед её лицом — в нижней части обшивки. Рита скосила глаза. Потянулась одной рукой — другой пришлось упереться в сиденье, чтобы не упасть лицом в стекло. Открыла карман. Внутри — барахло: бумаги, сигареты, зажигалка, фонарик. И — шарик. Чёрный, резиновый, на кожаных ремешках. Кляп. Рита увидела его — и замерла. Шарик был не новый. Потёртый, с царапинами, и на ремешках — пятна, засохшие, белёсые. От чужих ртов. От чужих слюней. Рита поняла это мгновенно — и её замутило. От брезгливости — резкой, кислой, от которой свело живот.

— Бери, — сказал он. — В рот. Шарик за зубы. Ремешок на затылке завяжи. Давай. Я жду.

Рита стояла на коленях, ладонями в сиденье, попкой к нему, с его рукой в своих трусах, с его пальцами на своей щели, и смотрела на кляп. И в ней — всё смешалось. Утренний жар, который дед на «Ниве» разжёг, и который не загасил ливень. Желание, от которого она ехала к Олегу — с выбритой пиздёнкой и мокрыми стрингами. Страх — тихий, тёмный, который не ушёл, а просто притаился где-то под рёбрами. И — брезгливость. К кляпу, к его чужим слюням, к тому, что он хочет засунуть ей в рот то, что было во рту у других баб.

И — возбуждение. Тупое, тёмное, от которого у неё поджались пальцы на ногах. От того, что он решает. Что он не спрашивает. Что он — командует, а она — подчиняется. И что от этого подчинения ей становится так мокро, что его пальцы — те, что между её ног — ходят уже свободно, скользко, и она чувствует, как её собственная слизь стекает ему на ладонь.

— Давай, — сказал он, и чуть сжал — пальцы его нашли ей клитор, надавили, и Рита охнула, и бёдра её дёрнулись. — Не тяни. Ремешок — на затылок. И ноги — шире. Чтоб я видел.

Рита взяла кляп. Пальцы — мокрые, дрожат. Поднесла к лицу. Шарик — чёрный, резиновый, пахнет резиной и ещё чем-то. Кислым. Чужим. Она открыла рот, вложила шарик за зубы — он упёрся в язык, раздвинул челюсти, — и завела ремешки за голову. Завязала на затылке — туго, как он хотел. И сразу — рот закрылся. Не закрылся — был закрыт. Язык прижат, губы — сжаты вокруг шарика, и она не могла сказать ни слова. Только дышать — через нос. И мычать. И сглатывать слюну, которая текла — от шарика, от возбуждения, от всего.

Пётр хмыкнул. Коротко. Как будто проверил, что она сделала всё правильно. И его рука — та, что между её ног — заработала. Он не вводил пальцы — нет. Он мял. Разминмал. Клитор — между двумя пальцами, как горошину. Губы — растягивал, сжимал, щипал. Лобок — гладил, по выбритой коже, как по шёлку. И Рита — стояла на коленях на пассажирском сиденье, с кляпом во рту, с его рукой в трусах, и чувствовала, как её разбирает. Как всё, что копилось с утра — от ванны, от бритья, от деда на «Ниве», от ливня, от его команд, от этого чужого кляпа, от его грубых пальцев на её выбритой пиздёнке — всё это поднималось в ней, как волна, и она не могла ничего сделать. Не могла сказать — кляп. Не могла пошевелиться — его рука держала. Не могла не стонать — и стонала, мычала, скулила, и звуки выходили глухие, придушенные, и от этого — ещё стыднее, и ещё горячее.

— Вот так, — сказал он, и голос у него был ровный, как у экзекутора. — Сиди. Терпи. Не кончи, пока я не разрешу.

Но она уже не могла терпеть. Волна шла — тёмная, тяжёлая, от живота к горлу, и пальцы его — грубые, мозолистые — делали своё, и его левая рука держала её за бедро, и его дыхание было где-то за спиной, и кляп во рту, и ремешок давил на затылок, и всё — смешалось, и она кончила. Громко. Мыча, скулежа, дёргаясь на коленях, и бёдра её ходили ходуном, и руки скользили по подушке сиденья, и она захлёбывалась — слюной, стонами, всем, — и стыдно было, и хорошо, и от стыда — ещё лучше, и от этого — ещё громче.

Пётр не убрал руку. Дал ей дойти. Дал ей дёргаться. Дал ей — дойти до конца. И когда она обмякла — мокрая, дрожащая, с кляпом во рту и его рукой в трусах — он сказал, тихо, ровно:

— Вот. Вот это я и хотел. Не сиськи, не попу. Вот это. За то, что ты живая.

И Пётр спокойно, будто это было просто частью маршрута, свернул на обочину. Никаких рывков, никакого визга шин — просто фура замедлилась, съехала на грунт, мягко остановилась. Он заглушил мотор.

Тишина ударила по ушам — только дождь по крыше, и далёкий гудок встречной фуры, и их дыхание. Пётр развернулся к ней, и его ладони легли ей на бёдра.

— На кровать. Раком. Жопой ко мне. Давай.

Рита сползла с сиденья. Узкий проход между сиденьями, ноги на полу, она стояла — спиной к нему, лицом к лежанке. Пётр не стал тянуться к лентам на бёдрах. Просто взялся за трусики — обеими руками, за ленты — и потянул вниз. Трусики поползли — по бёдрам, по коленям, по икрам, до щиколоток. Рита переступила — сначала одной ногой, потом другой, и трусики упали на пол кабины. Она стояла голая, спиной к нему, и он видел её — всю. Попку, выставленную, плотную, и ложбинку между ягодиц, и ниже — щель, мокрая, выбритая, гладкая. Он не сказал ни слова. Просто положил руку ей на поясницу и подтолкнул — к лежанке.

Рита влезла — на коленях, задом, как он сказал. Колени в матрас, ладони в матрас, спина дугой, попка высоко. Узкая лежанка за сиденьями — матрас в кожаном чехле, скрипучий.

Пётр залез следом. Кабину тряхнуло — фура стояла, но он двигался, как будто она ехала. Его колени раздвинули её — широко, до упора. Его руки — на её бёдрах, держали, крепко. Она услышала, как он возится с ремнём, с ширинкой — металлический звук, и ткань, и — его дыхание, тяжёлое, хриплое. Раньше он не дышал так. Раньше он вообще не дышал — он вёл фуру и командовал. А теперь — дышал.

И она почувствовала его. Горячий, твёрдый, большой — упёрся ей в щель, в мокрые, скользкие губы, и провёлся по ним — медленно, от клитора до самого входа, и обратно. Рита застонала — глухо, через кляп, и стон вышел рваный, придушенный, и бёдра её подались назад — сама, не дожидаясь.

— Стой, — сказал он. — Не двигайся. Я — двигаюсь. Ты — терпи.

И вошёл. Одним движением. До конца. Рита вскрикнула — через кляп, и крик вышел длинный, рваный, потому что он был большой, и потому что давно, и потому что вот так — на чужой кровати, в кабине фуры, голая, — она вообще никогда. Пётр начал двигаться — ровно, сильно, без раскачки, как работает поршень. Попка под его ладонями ходила ходуном, и он шлёпал её — не сильно, но чувствительно, открытой ладонью, и каждый шлепок отдавался у неё внизу живота, и она стонала — громко, не сдерживаясь, потому что кляп не давал ей кричать, но стонать — стонать можно, и она стонала, мычала, скулила, и звуки выходили глухие, дикие, и от этого — ещё стыднее, и ещё горячее.

— Вот так, — сказал он, и голос у него был хриплый, и в голосе было что-то новое — не злость, не похоть даже, а какое-то мрачное, тяжёлое удовлетворение. — Вот так, сучка. Вот так. Знаю я вас, таких. У трассы. Сидите на обочине, мокрые, с сосками торчком, будто не знаете, зачем. А потом — вот. Вот это. То, что вам надо. Не просто сиськи показать, не жопой покрутить. Вот это. Чтобы вас выебли, как надо. Чтобы по-настоящему.

Рита мычала. Дёргалась. Бёдра её ходили под его руками, и он держал её — за бёдра, за талию, и трахал — ровно, сильно, без сбоев, и каждый толчок отдавался у неё в животе, и в грудях, и в горле, и кляп во рту не давал ей закрыть рот, и слюна текла по подбородку, и она не могла её вытереть, и от этого — ещё стыднее, и ещё горячее. И она кончила — первый раз. Громко. Мыча, скулежа, дёргаясь, и бёдра её сжались вокруг его члена, и он почувствовал, и сказал — ровно, без удивления:

— Вот. Давай. Не сдерживайся. Кончай. Кончай ещё, блядь.

И она кончила. Второй раз. Сразу за первым. Волна не успела схлынуть — и снова пошла, и она мычала, и стонала, и дёргалась, и руки её скользили по матрасу, и она падала лицом в кожаный чехол, и он поднимал её за волосы — одной рукой, другой держа за бедро, и трахал — ровно, сильно, и не давал ей упасть, и не давал ей отдохнуть, и от этого — ещё лучше, и ещё страшнее, и ещё горячее.

— В жопу небось любишь, шалава, — сказал он, и голос у него изменился. Не стал громче — нет. Стал ниже. Глуше. Как будто он уже не говорил — он рычал. И с этими словами — его большой палец, тот самый, грубый, мозолистый — лёг ей на анус. На вход. И начал давить. Медленно. Круговыми движениями. Разминать. И Рита дёрнулась — от этого прикосновения, от его слов, от того, что он делает, от того, что он знает, от того, что он — прав. Она любила. Она готовилась. Она брилась там, утром, думая — а вдруг. А вдруг Олег. А вот — не Олег. Пётр. Чужой мужик в кабине фуры. И его палец на её очке. И его член в её пизде. И она мычит, и дёргается, и не знает — хочет ли она этого, боится, или хочет и боится одновременно.

Палец вошёл. До первой фаланги. И Рита вскрикнула — через кляп, и крик вышел рваный, высокий, и бёдра её дёрнулись, и он держал её — за талию, крепко, и не давал отодвинуться, и трахал — и палец его работал в её анусе, и член — в её пизде, и от этого двойного ощущения — её пробрало так, что она кончила. Третий раз. И четвёртый. И потеряла счёт. И потеряла — всё.

Пётр распалялся. Хладнокровный зверь, который командовал и осматривал — исчез. На его месте — другой. Разъярённый. Его движения стали жёстче, быстрее, неровнее. Его дыхание — тяжёлым, рваным. Его руки — уже не на бёдрах — на её плечах, на её затылке, на её волосах, и он уже не шлёпал — он бил по попе, по бёдрам, и каждый удар отдавался у неё внутри, и от этого — ещё лучше, и ещё страшнее, и она кончала, и кончала, и кончала, и кляп не давал ей кричать, и она мычала, и скулила, и стонала, и звуки выходили — уже не человеческие, а звериные, глухие, рваные, и от этого — ещё стыднее, и ещё горячее, и ещё — невыносимо.

Она не знала, где она. Не знала, кто она. Знала только — его руки. Его член. Его палец в её очке. Его дыхание — тяжёлое, хриплое, за её спиной. И — волну, которая не останавливалась, которая шла и шла, и каждая — сильнее предыдущей, и каждая — забирала у неё кусок реальности, и оставляла — только тело. Только ощущения. Только — это.

Пётр не кончил. Не торопился. Не дрожал. Не сбился. Работал — ровно, сильно, как машина. Разогревался. Не больше.

И вдруг — остановился. Вынул. Резко, одним движением. Рита охнула — от пустоты, от неожиданности, от того, что всё закончилось, и не закончилось, и — что теперь. Палец из её очка — тоже. Пётр слез с кровати. Застегнул ремень. Посмотрел на неё — на её голую спину, на её попку, на её раздвинутые ноги, на её щель, мокрую, красную, на её анус, который он только что разминал пальцем, — и сказал, ровно, как будто ничего не было:

— Ладно. А то братан ждёт. Поехали.

И сел обратно за руль. Завёл мотор. Включил «Радио Шансон» — тихо, под шум дождя, и из динамика ныл Лепс про что-то про дорогу, и это было так в тему, что Рита фыркнула в голос, и Пётр покосился на неё в зеркало, и ничего не сказал.

Рита лежала на кровати. С кляпом во рту. Голая. С раздвинутыми ногами. С мокрой щелью. И не могла пошевелиться. И не хотела.

Потом — смогла. Села. Вынула кляп — пальцы дрожали, ремешок не поддавался, и она дёргала, и наконец — вынула. Слюна текла по подбородку. Губы — припухшие, от шарика. Челюсть — ныла. Она подобрала сарафан, натянула через голову. Трусики нашла на полу кабины — мокрые, скрученные, со следами его пальцев на лентах, — и не надела. Сунула в боковой карман сумки. Под сарафаном теперь было голое тело, и попка, на которой подсыхала его сперма, и бёдра, и живот, и грудь, и трусики, которые предназначались Олегу, теперь пахли Петром, и валялись в сумке, и она знала, что не наденет их обратно.

Перебралась на пассажирское сиденье. Села. Молча. Пётр вёл фуру. Молча. Час они ехали — и ни слова. Дождь стих, перешёл в мелкую морось, и кабина наполнилась серым, водянистым светом. Рита сидела, откинувшись на спинку, ноги голые, сарафан лип к телу, и смотрела, как за окном проплывают придорожные столбы и редкие фонари заправок. Лепс давно закончился, и Пётр переключил на волну, где читали новости — про наводнения где-то на юге, про ДТП на объездной. Голос диктора ровный, скучный. Рита слушала его и думала: вот так и живут. Кто-то тонет, кто-то врезается, а она сидит в чужой кабине, с голой попой под сарафаном, и ждёт, что будет дальше. И «дальше» её не пугало. Скорее — интересовало. Она не знала, что Пётр задумал, и не спрашивала. Он знал — и этого было достаточно.

— Через час на стоянке подберём попутчика, — сказал Пётр, не отрывая глаз от дороги. — Лёху. Знакомый. Дальше вместе поедем.

Рита кивнула. Не стала спрашивать, зачем. Не стала спрашивать, что будет на стоянке. Пётр сказал — значит, так и будет.

Стоянка. Ряд фур вдоль обочины, освещённая площадка с ларьком и одиноким туалетом. Пётр тормозит на краю, у навеса. У ларька, на бетонном парапете, сидит парень — поджарый, в кепке козырьком назад, с татухами по предплечьям. Курит. Увидел фуру Петра, бросил окурок, двинулся к ним. Лёха. Сменщик Петра, как выяснилось.

Лёха заглянул в кабину, увидел Риту, присвистнул:

— О, Пётр, ты с тёлкой!

Рита сидит в кабине, в мокром сарафане, с голой попкой под ним, с подсохшей спермой между ягодиц, и думает: «С тёлкой. С тёлкой, которая только что оттрахалась на его кровати, и стонала так, что сама испугалась, и которой понравилось — и не стыдно, что понравилось, и теперь в тесноте будет ещё один мужик». И Рита поймала себя на том, что уже прикидывает, как они устроятся втроём в кабине — и кто из них будет ебать её следующим.

****

Дорогие читатели!

Публикую давнюю работу которую хотелось довести до ума — «Опасная поездка». Рассказ написан по заказу мужа Риты. Да-да, того самого Олега, который остался ждать её дома, пока наша героиня добиралась к нему на выходные... своеобразным способом.

Мне невероятно приятно, что мои истории находят у вас такой тёплый отклик. Каждый ваш лайк, каждый комментарий, каждое сообщение в личку — для меня это не просто обратная связь. Это топливо. Это то, ради чего хочется писать дальше.

Я всегда открыт к обсуждению. Хотите поругать — ругайте. Хотите похвалить — хвалите. Хотите предложить поворот сюжета или поделиться фантазией — я только за. Лучшие идеи рождаются именно в диалоге.

Обязательно пишите, что думаете. В комментариях, в личные сообщения и в мой телеграм: @SWDandA (личный пока раздумываю завести канал).

Я читаю всё и на всем отвечаю;) Честно.

Спасибо, что вы со мной. Дальше будет жарче.