Зацепил один эпизод из рассказа Storyteller VladЪ очень захотелось его раскрутить по своему, надеюсь маэстро меня простит. В этом рассказе намешано много разных фетишей так что предупреждаю об этом сразу.

Падший ангел.

Анна наткнулась на объявление случайно — в бесплатной газете, которую сунули в почтовый ящик. Она уже собиралась выбросить её в мусор, но взгляд зацепился за жирный шрифт. «Ищем героиню для закрытого эротического представления. Щедрый гонорар. Анонимность гарантирована». Анна перечитала трижды. 25 000 евро. За один вечер.

Анне было за сорок. Работала библиотекарем в районной библиотеке. Знала наизусть всего Бродского, могла часами говорить о метафорах Мандельштама и искренне верила, что литература способна что-то изменить в человеке. Но литература не платила. Её зарплата едва покрывала коммунальные платежи, о том, чтобы помочь подруге или починить вечно барахлящий автомобиль, не могло быть и речи. Долги копились — сначала незаметно, потом всё настойчивей. А тут — двадцать пять тысяч: за вечер — заработок за несколько лет. Анна смотрела на цифры, и где-то глубоко внутри, под слоем скромности и приличий, шевельнулось что-то, чему она пока не находила названия.

Она позвонила. Голос в трубке — мужской, деловой, без тени игривости — объяснил условия. Представление эротического характера. Продолжительность — несколько часов. Никакого проникающего секса с участниками. Полная анонимность: лицо скроют за полумаской, имя изменят. Гонорар — 25 тысяч евро наличными сразу.

Анна колебалась неделю. Эротическое шоу. Что она там будет делать? В каком виде? Перед кем? Но 25 тысяч — это долг за квартиру, это ремонт машины, это даже возможно поездка на зарубежный курорт и несколько лет спокойной жизни без мыслей о том, как дотянуть до следующего месяца. Она позвонила снова. Согласилась.

В назначенный день за ней прислали машину. Молчаливый водитель отвёз её за город, к неприметному особняку, укрытому от дороги старой кипарисовой аллеей. Внутри — мрамор, приглушённый свет, запах дорогого табака и духов. Её встретила администраторша — строгая женщина в сером костюме — и проводила в кабинет на втором этаже.

За массивным дубовым столом сидел мужчина лет шестидесяти — грузный, лысеющий, в безупречно сшитом костюме-тройке. Он не представился. Анна мысленно окрестила его Директором.

— Присаживайтесь, — он указал на стул напротив, не поднимая глаз от бумаг. Голос был тот самый — деловой, знакомый по телефонному разговору.

Анна села, сжав сумочку на коленях. Пальцы подрагивали.

— Я хотела бы уточнить... — начала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Что именно будет происходить? Кто будет в зале?

Директор поднял глаза — впервые за всё время. Смерил её деловым, пристальным взглядом.

— На сцене вы будете в полумаске. Имени вашего никто не узнает. Небольшой театральный зал. Сколько точно зрителей — вам знать не обязательно.

— Но хотя бы примерно... — Анна сглотнула. — И что они будут делать?

— Смотреть.

— И всё?

Директор откинулся в кресле, сложил пальцы домиком. Пауза затянулась — он явно наслаждался её растерянностью.

— Понимаете, Анна... — он впервые назвал её по имени, и от этого стало ещё неуютнее. — Ценность нашего мероприятия — в искренности. Зрители платят не за отрепетированное шоу. Они платят за живую, неподдельную реакцию. За ваш страх. За ваше смущение. За ваше... — он помедлил, подбирая слово, —. ..преодоление. Поэтому я не стану расписывать вам сценарий. Ваша естественная реакция и есть главное условие.

— Но я должна понимать, на что соглашаюсь, — голос Анны дрогнул. — Там будет... секс? Со мной?

— Проникающего секса с участниками не будет, — отчеканил Директор. — Это я гарантирую. Вы единственная участница шоу.

Анна выдохнула. Директор заметил это и едва заметно усмехнулся уголком рта.

— Если вас устраивают условия — вот договор. — Он пододвинул к ней тонкую папку. — Анонимность, гонорар, отсутствие претензий. Ознакомьтесь.

Анна пробежала глазами по строкам. Юридический язык, сухие формулировки — ничего пугающего, но и ничего конкретного. Пункт о «действиях эротического характера» был намеренно размыт. Дальше — полное согласие участницы со всем, что будет происходить на сцене. Медицинская страховка. Сопровождение после шоу. Анна задержалась на этих словах, перечитала. Медицинская страховка? Сопровождение? Сердце забилось быстрее.

— Медицинская страховка... — проговорила она вслух. — Это звучит так, будто мне может понадобиться врач.

— Вам не причинят вреда, — сказал Директор ровно, без раздражения. — Непоправимого. Но вы должны довести участие до конца. Это обязательное условие. А после — мы обеспечим полное лечение за наш счёт, если оно потребуется. Любое: медицинское, психологическое. Вас осмотрит врач, при необходимости — терапевт, психолог. Всё, что потребуется, чтобы вы вернулись домой в полном порядке. Это наша ответственность, и она прописана в договоре.

Анна задержала взгляд на сумме гонорара — двадцать пять тысяч евро, цифрами и прописью. Рука дрогнула.

Директор ждал молча. Потом — без предупреждения — выдвинул ящик стола, извлёк пять плотных банковских пачек и одну за другой, не торопясь, выложил их на столешницу.

— Двадцать пять тысяч, — произнёс он буднично. — Можете пересчитать. После подписания договора деньги ваши. Хотите — наличными, хотите — переводом на счёт.

Он помолчал, давая Анне осознать увиденное, и добавил — тем же ровным, деловым тоном:

— Теперь о конфиденциальности. Шоу абсолютно приватное. Для зрителей — никакой видео- и фотосъёмки, это жёстко прописано в договоре. Но само представление будет сниматься нами, устроителями. Это стандартная практика. Если вы по какой-то причине решите бросить всё на середине — мы оставляем за собой право опубликовать запись для покрытия собственных издержек.

Анна вздрогнула. Директор выдержал паузу ровно настолько, чтобы её страх успел оформиться в мысль, — и продолжил:

— Однако если вы доведёте участие до конца — запись уничтожается. Немедленно и безвозвратно. Если мы этого не сделаем, в договоре прописан штраф: миллион евро. Вы сможете отсудить его с любым адвокатом. Сумма более чем достаточная, чтобы лучшие юристы страны взялись за ваше дело бесплатно, под процент. Так что вам не о чем беспокоиться.

Анна смотрела на пачки. Двадцать пять тысяч. Заработок библиотекаря за несколько лет. Долг за квартиру. Ремонт машины. Полгода — нет, год — спокойной жизни. Она видела эти деньги — вот они, в полуметре от неё, плотные, настоящие, с запахом типографской краски. Ей казалось, она чувствует их запах даже сквозь аромат дорогого табака, которым был пропитан кабинет.

— Я... — голос сел. Она откашлялась. — Я согласна.

Директор кивнул. Протянул ручку. Анна взяла её непослушными пальцами и поставила кривую подпись. Буквы расползались, как будто рука отказывалась подтверждать то, на что согласился разум.

— Вот и славно, — Директор убрал папку в стол. — Теперь о деньгах и договоре. Сейчас вы отправите их любому доверенному лицу. Курьер уже ждёт.

Он нажал кнопку. Администраторша вошла с плотным курьерским конвертом и бланком доставки, положила их на стол рядом с пачками.

— Кому передать конверт? — спросил Директор.

Анна на секунду задумалась. Потом назвала имя подруги — единственного человека, которому могла довериться. Рука выводила буквы — улица, дом, квартира, имя. Пачки легли в конверт одна за другой. Сверху — её экземпляр договора. Анна заклеила клапан, расписалась на бланке доставки. Администраторша оторвала корешок с номером отправления и протянула ей.

— Через час курьер будет на месте. Получатель распишется — вам придёт уведомление.

— Можете позвонить и предупредить о доставке, — добавил Директор. — А потом дождитесь обратного звонка. У вас будет время, пока идёт подготовка к шоу. Но категорически не советую пытаться нас обмануть.

Анна сжала корешок в кулаке. Маленькая бумажка с номером — единственное, что сейчас связывало её с внешним миром. С нормальной жизнью. С подругой, которая даже не знала, где она и на что согласилась. Но деньги будут у неё. Договор будет у неё. Если что-то пойдёт не так — она узнает. Она найдёт адвоката. Она отсудит этот чёртов миллион.

— А теперь, — Директор кивнул администраторше, — вас проводят на медицинский осмотр. Стандартная процедура. Не волнуйтесь.

Анна поднялась. У двери оглянулась — директор уже не смотрел на неё, углубившись в бумаги. Она переступила порог с чувством, будто только что продала душу — и ещё не знала, какую цену с неё возьмут на самом деле.

Администраторша, дожидавшаяся в коридоре, молча провела её вниз, в кабинет с табличкой «Медицинский осмотр».

За столом сидел сухой, бесстрастный мужчина с военной выправкой.

— Доктор Оболенский, — коротко представился он, не поднимая глаз от планшета. — Раздевайтесь.

Анна замерла. Рука сама потянулась к вороту блузки — и остановилась.

— Простите... совсем? Всё снимать?

Доктор поднял глаза — впервые. Взгляд был спокойный, усталый, без тени эмоций.

— Я врач - гинеколог, — сказал он ровно. — Раздевайтесь полностью. Можете за ширмой, — он кивнул в угол кабинета, где стояла больничная складная ширма из белого пластика.

Анна прошла за ширму. Пальцы дрожали — она расстёгивала блузку и чувствовала, как колотится сердце. Вот она, обычный библиотекарь, стоит босиком на холодном линолеуме медицинского кабинета и снимает с себя одежду перед чужим мужчиной. Перед гинекологом — но всё равно перед чужим мужчиной. Она стянула юбку, трусы, расстегнула бюстгальтер. Сложила одежду аккуратной стопкой на стул. Прикрылась руками и вышла из-за ширмы.

Доктор даже не взглянул. Жестом указал на кушетку. Дальше, манжета на плечо — давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс — шестьдесят восемь, ровный. Холодные присоски электродов на грудь, на лодыжки — короткий писк аппарата, из принтера выползла лента ЭКГ. Доктор пробежал по ней глазами, хмыкнул — норма. Заглянул в зрачки фонариком, прослушал сердце и лёгкие — холодный стетоскоп на спине, короткий вдох, выдох. Затем велел лечь и развести ноги. Анна стиснула веки, вцепилась пальцами в край кушетки. Холодное зеркало — и она вздрогнула всем телом. Доктор работал молча и быстро.

Он отложил зеркало и потянулся к штативу у стены. Анна приподнялась на локтях — и увидела. Кружка Эсмарха. Резиновая трубка. Пластиковый наконечник. Всё это было извлечено из автоклава и разложено на лотке с той же будничной аккуратностью, с какой раскладывают столовые приборы.

— Что... зачем? — Анна инстинктивно сжала колени.

— Обязательная процедура, — доктор даже не обернулся. — Перед шоу кишечник должен быть пуст. Перевернитесь на левый бок. Подтяните колени к груди.

Анна не двигалась. Доктор выждал ровно три секунды.

— Вы подписали договор. Медицинская подготовка — обязательное условие. Переворачивайтесь.

Она повернулась, легла на бок, подтянула колени. Анна вздрогнула, когда тёплый пластик наконечника коснулся ануса. Наконечник вошёл легко, но ощущение было унизительным до предела. Доктор открыл зажим. Тёплая вода медленно потекла в кишечник. Анна закусила губу. Живот наливался тяжестью.

— Терпите. Ещё немного.

Она терпела. Секунды тянулись бесконечно. Наконец доктор перекрыл зажим, извлёк наконечник — и Анна едва сдержала стон. Каждое движение отдавалось в переполненном животе.

— Туалет за этой дверью. Идите.

Она встала на ватных ногах и, прикрываясь рукой, прошла за ширму к туалету. Через несколько минут вышла — бледная, дрожащая. Доктор уже не смотрел на неё.

— Я буду рядом на протяжении всего шоу, — сказал он ровно. — Что бы ни происходило. Если возникнет опасность для жизни — я вмешаюсь.

Доктор что-то записал в планшет, затем взял с тумбочки графин, наполнил стакан до краёв и молча пододвинул Анне.

— Что это? — она всё ещё прикрывала грудь.

— Вода. Пейте. Стандартная подготовка. Вам предстоит длительное представление, организму нужна вода.

Анна взяла стакан. Вода была комнатной температуры, без вкуса, без запаха. Она отпила половину и поставила стакан на край стола.

— Я сказал: пейте, — доктор не повысил голоса, но стакан снова пододвинул к ней. — Всё до дна.

Анна вздохнула и допила. Доктор удовлетворённо кивнул, убрал графин и коротко бросил: «Противопоказаний нет. Можете одеваться».

Анна прошла за ширму. Натянула трусы, юбку, застегнула бюстгальтер — пальцы ещё дрожали, но движения были механическими. Блузка, сандалии. Она вышла из-за ширмы и на мгновение поверила, что кошмар кончился. Что сейчас она просто выйдет на воздух, сядет в машину — и домой. К своим полкам, к своим книгам.

Доктор вышел в коридор первым. Анна задержалась поправить блузку — и сквозь приоткрытую дверь услышала, как в коридоре администраторша набирает номер.

— Осмотр пройден. Противопоказаний нет.

В трубке — голос Директора, сухой, как шорох бумаги:

— Тогда не тяните. Звоните, пусть сообщают участникам. Ведите её в гримёрную.

Администраторша коротко бросила «принято» и повесила трубку. Анна услышала, как её каблуки развернулись в сторону двери.

Она поняла: обратной дороги нет. Сейчас — прямо сейчас — администраторша позвонит, и зал начнёт наполняться. Мужчины. Много. И всё это — ради неё.

Дальше всё происходило стремительно — Анна не успевала осознать, лишь фиксировала обрывки: её провели коротким коридором и втолкнули в тесную гримёрную за кулисами. Первое, что она увидела, — вешалки. Вдоль стены, одна за другой: латексное боди с вырезами, корсет на шнуровке, прозрачный пеньюар, кожаные ремни с металлическими кольцами, кружевные трусы размером с ладонь. Анна замерла на пороге. Сердце ухнуло вниз. Сейчас её заставят надеть это и выйти перед залом.

Визажист — молодой парень в чёрной футболке, с кистями в нагрудном кармане — перехватил её взгляд и улыбнулся.

— Это не вам, — сказал он. — Садитесь. Вам, наоборот, нужно быть в своём. В том, в чём пришли.

Анна выдохнула. Села перед зеркалом. Визажист приподнял её лицо за подбородок — оценил взглядом, как холст.

— Ничего особенного, — сказал он спокойно. — Чуть тронем. Камера любит чёткость.

Телефон в сумочке коротко завибрировал. Анна вздрогнула и торопливо достала его: звонила подруга. Визажист молча отступил на шаг, давая ей ответить.

— Аня, конверт только что привезли, — встревоженно сказала подруга. — Я расписалась, он у меня. Что происходит?

Анна бросила взгляд на визажиста, на ассистентку у двери и заставила голос звучать спокойно:

— Всё в порядке. Спасибо, что позвонила. Сохрани его, пожалуйста, и никому не показывай.

— Ты точно в порядке?

— Точно. Потом объясню.

Она закончила разговор и убрала телефон обратно в сумочку. Сердце билось так сильно, что ей казалось, это слышно в гримёрной.

Пара взмахов кистью — тон, пудра, карандаш по бровям. Легко, почти неощутимо. Анна смотрела в зеркало и видела себя — но как будто чётче, ярче.

Визажист отступил, удовлетворённо кивнул — и его место заняла ассистентка с чёрной полумаской. Тонкое кружево легло на лицо, закрыло верхнюю половину, оставив губы и подбородок открытыми. Анна осталась стоять в темноте за кулисами, прижимая ладони к груди, дрожа от ужаса.

Её оставили одну в полумраке, и время потянулось густо, как мёд. Сначала было тихо — только шаги ассистенток, стук каблуков по деревянному полу, негромкий обрывок фразы: «Софиты подтяни». Потом где-то за стеной появился звук — низкий, размытый: первые голоса. Приехали.

Анна стояла, замерев, и слушала. Сначала — вежливый смех, отдельные мужские голоса, звон бокалов. Кто-то кого-то приветствовал: «А, и вы здесь». Кто-то уже смеялся громче, свободнее — алкоголь делал своё дело. Звуки накладывались друг на друга, сплетались в плотный, гудящий рокот, и Анна вдруг поняла: их много. Их очень много.

Она попыталась сосчитать по голосам — пять? десять? — но шум сливался в сплошную волну, и отдельные нити уже не различались. Зал гудел, как улей. Где-то хлопнула пробка. Раздался взрыв хохота. Анна сжала ладони в кулаки — ногти впились в кожу.

Внезапно всё стихло. Анна затаила дыхание — и сквозь плотный занавес различила знакомый голос. Тот самый, из телефонной трубки: деловой, без тени игривости. Директор. Он говорил коротко, будто зачитывал регламент, — слов не разобрать, только ритм, сухой и непререкаемый. Потом его сменил другой — густой, хорошо поставленный, с лёгким южным акцентом. Он уже работал с залом, разогревал публику поверх звона бокалов и шороха занимаемых кресел.

Из-за кулис донёсся его голос — теперь Анна различала каждое слово:

— А теперь, господа, — донеслось до неё, — прошу внимания. Наша сегодняшняя гостья — особа зрелая, образованная, утончённая. Библиотекарь. Интеллигенция, можно сказать. Никогда — вы слышите? — никогда не участвовала ни в чём подобном. Идеальный чистый лист, господа. Стыдливая, неискушённая... в определённом смысле.

— И знаете, как мы её нашли? — конферансье выдержал паузу. — В бесплатной газете, которую бросают в почтовые ящики. «Ищем героиню для закрытого эротического представления. Щедрый гонорар. Анонимность гарантирована». — Он процитировал текст с той же будничной интонацией, с какой зачитывают прогноз погоды.

— Но не спешите её судить, господа. — Конферансье прижал руку к груди. — Вы знаете, сколько получает библиотекарь? Мизер. Крохи. Двадцать пять тысяч евро — это для неё не деньги, это спасение. Может быть, долги. Может быть, больная мать. Может быть, просто устала считать копейки до зарплаты. — Он сделал паузу, полную притворного сочувствия. — Эта маленькая женщина, наш стыдливый ангелочек, — она пришла сюда не от праздного любопытства. А чтобы выжить. И разве можно её за это винить?

Анна стояла в темноте, и каждое слово било наотмашь. Ангелочек. Маленькая женщина. Выжить. Он говорил о ней — и в его устах её бедность, её долги, её отчаянное решение вдруг стали частью шоу.

Ассистентки вывели её на сцену. Свет ударил в глаза. Анна заморгала, инстинктивно вырвала руки и прижала их к груди. Ассистентки взяли её за локти и повели к центру сцены, где возвышалось гинекологическое кресло.

— Вот она, господа! — конферансье всплеснул руками, шагнув навстречу, и восторженно продолжил. — Наша таинственная незнакомка! Блузка, юбка, босоножки — сама скромность! Обратите внимание: скрестила руки на груди, прикрывается, хотя пока ещё полностью одета. Господа, вы только посмотрите на неё. Она всерьёз пытается закрыться! — Он рассмеялся. — Стесняется. Ангел мой, — он приблизился почти вплотную, понизил голос до доверительного шёпота, — позвольте задать вам один простой вопрос. Вы пришли на эротическое шоу. Вы подписали контракт. Неужели вы всерьёз полагали, что останетесь одетой? Что проведёте вечер в блузке и юбке? Дорогая моя, — он отступил на шаг и развёл руками, — здесь, на этой сцене, вы будете совершенно голенькой. Абсолютно. Так устроено шоу. Так хочет публика. И, осмелюсь заметить, так записано в вашем контракте. Вы ведь читали контракт? — Пауза. Анна не ответила. — Ну разумеется, читали. Вы же библиотекарь. А теперь — не противьтесь. А впрочем... можете и сопротивляться. Господам это только в радость.

Конферансье щёлкнул пальцами, и ассистентка поднесла к сцене поднос с большим фужером шампанского.

— Но прежде чем мы начнём раздеваться, ангел мой. — Он взял фужер и протянул Анне. — Попробуйте. Это «Кристаль», тысяча девятьсот девяносто шестого года. Очень дорогое шампанское. Вам доводилось пробовать такое?

Анна покачала головой.

— Я вообще не пью.

— Не пьёте? — конферансье всплеснул руками с искренней, почти детской радостью. — Господа, вы слышали? Наша синьора не пьёт! Тем замечательнее случай. Сегодня — премьера. Ваша премьера. И это нужно отпраздновать. — Он снова пододвинул фужер. — За начало шоу. За вас. Пейте.

Фужер был огромным, до краёв. Анна приняла его. Шампанское было холодным, с лёгкой горчинкой. Она выпила до дна. Пузырьки ударили в голову почти сразу — сказался пустой желудок. Конферансье одобрительно кивнул и, наклонившись к Анне, сказал негромко, почти по-человечески:

— Ну вот. Все просто. Бояться нечего. Всё будет хорошо.

Он выпрямился и сделал знак ассистенткам. Одна из них взяла Анну за плечи, разворачивая к залу. Вторая достала из кармана портновские ножницы — длинные, блестящие, с узкими лезвиями. Анна увидела их и дёрнулась.

— Что вы делаете? — голос сорвался.

— Не бойтесь, — конферансье улыбнулся. — Просто снимем всё, что на вас надето. Быстро и аккуратно.

Лезвия вошли под ворот блузки. Хруст ткани — и разрез побежал вниз, от ворота до пояса. Блузка распалась на две половинки, соскользнула с плеч. Затем — рукава: два коротких щелчка, и блузки больше нет. Анна осталась в бюстгальтере, прижимая руки к груди. Ножницы скользнули под бретельку — раз, два, и бюстгальтер упал к ногам. Грудь — тяжёлая, зрелая, с крупными бледно-розовыми сосками — оказалась открытой. Зал загудел. Оператор дал крупный план. Анна отвернулась, пряча лицо.

Ассистентка присела. Ножницы прошлись по боку юбки — ткань разошлась, упала на пол. Затем — трусы: лёгкое движение, и резинка перерезана. Последний клочок одежды скользнул вниз. Анна осталась совершенно голой, лишь сандалии ещё держались на ногах. Ассистентка перерезала ремешки. Анна, не поднимая глаз, поочерёдно вышла из сандалий и ступила босыми ступнями на холодный пол сцены. На полу лежала груда изрезанной ткани — единственная одежда, в которой Анна пришла сюда.

Она стояла, прикрываясь руками, дрожа. Смотреть на кучу трепья было почти так же страшно, как на зал.

— Но... в чём я поеду обратно? — выдохнула она.

Конферансье развёл руками — жест почти отеческий, полный притворного сожаления.

— Голой, ангел мой. Совершенно голой. Но мы не изверги. Машина будет затонирована — никто вас не увидит. А на деньги, которые вы сегодня получите, — он обвёл зал широким жестом, — вы сможете купить себе совершенно новый гардероб. От нижнего белья до зимнего пальто.

— А вот теперь, господа, полюбуйтесь. — Ассистентки повели Анну по кругу сцены. Медленно. — Ни нитки. Ни блузки, ни юбки, ни белья. Даже босоножек нет. Ничего. — Она шла, запинаясь босыми ступнями о холодный пол, а конферансье шагал рядом, и каждое слово ввинчивалось в сознание. — Посмотрите на неё: ни грамма косметики, абсолютно голая. Впервые в жизни — перед залом. — Ассистентки развернули её спиной к публике и заставили пройти ещё круг.

— А теперь, — он шагнул ближе, — несколько поз, чтобы господа могли рассмотреть вас получше. Наклонитесь вперёд. Коснитесь ладонями пола.

Анна замерла. Наклониться? Голой? Перед всеми?

— Я... я не могу, — прошептала она.

— Ангел мой, — конферансье развёл руками, всем видом изображая недоумение. — Шоу уже началось. Вы уже абсолютно голая. Зал уже видел вас со всех сторон. Чего вам теперь стесняться? Наклоняйтесь.

Анна медлила ещё секунду — и сдалась. Наклонилась. Грудь повисла вниз, ягодицы развернулись к залу, промежность открылась полностью, выставленная на всеобщее обозрение. Зал одобрительно загудел.

— Замечательно, — конферансье обошёл её кругом, как скульптуру. — А теперь — на четвереньки. И прогните спину.

Анна опустилась на колени, упёрлась ладонями в пол. Спина прогнулась. Она чувствовала, как воздух касается самых потаённых мест — открытых, доступных каждому взгляду.

— И последнее, — конферансье наслаждался. — Лягте на спину. Разведите ноги в стороны. Задержитесь.

Анна легла на холодный пол, развела бёдра. Конферансье покачал головой.

— Шире. Ещё шире. Вот так. Она чувствовала, как воздух касается её там — в самом сокровенном месте, — и стыд обжигал изнутри, как кислота. Щёки пылали. Она закусила губу и отвела взгляд.

— Вы только посмотрите, господа, — конферансье склонился над ней, вглядываясь. — Щёки горят, глаза зажмурены, губы дрожат. Она стесняется. До сих пор. После всего, что мы уже видели, — она всё ещё стесняется. Потрясающе. — Он выпрямился и цокнул языком. — Но знаете, господа, есть одна проблема. Мы видим далеко не всё.

Анна распахнула глаза. Не всё? Она лежала голая, с раздвинутыми ногами, перед залом — что ещё можно показать?

— Разведите половые губы, — сказал конферансье буднично. — Руками. Чтобы нам была видна дырочка.

Анна замерла. Руки не слушались. Зал ждал. И она — медленно, непослушными пальцами — развела половые губы в стороны. Влагалище открылось — розовое, влажное, беззащитное. Камера жадно приблизилась.

— Вот это, ангел мой, — конферансье наклонился, разглядывая открывшуюся картину, — называется пизда. В ваших книжках такого не пишут, я полагаю. А зря. Образованный человек должен знать разные слова. Так что давайте — повторите. Для расширения кругозора.

Анна смотрела на него расширенными глазами. Губы дрожали.

— Я... я не могу.

— Можете. Это всего лишь слово. Короткое. Из пяти букв. Ну же.

Тишина. Анна облизала пересохшие губы.

— Пиз... — голос сорвался. — Пизда.

Слово упало в тишину зала, как камень в воду. Анна закрыла глаза. Она, библиотекарь, знавшая наизусть Бродского, только что произнесла это слово — голая, с раздвинутыми ногами, перед залом незнакомых мужчин.

— Вот и умница, — конферансье просиял. — Вы отлично справляетесь. — Он подал ей руку, помогая подняться.

— Но прежде чем мы перейдём к основной программе, — конферансье поднял палец, — необходимо подготовить тело. Господа, вы согласитесь: мы хотим, чтобы наша синьора сияла на сцене.

Из-за кулис вышли ассистентки. У каждой в руках — по флакону массажного масла. Они открутили крышки и, не церемонясь, опрокинули флаконы над Анной. Тёплое масло потекло по плечам, по груди, по животу — густыми, ленивыми струями. Запахло миндалём. Анна вздрогнула от неожиданности — и тут же чужие ладони легли на её тело.

Ассистентки принялись размазывать масло. Ладони скользили по плечам, по спине, по рукам. Масло ложилось ровным слоем, и кожа под прожекторами начинала блестеть.

Потом они замедлились — нарочито, подчёркнуто. Ладони легли на грудь и принялись размазывать масло медленными круговыми движениями. Каждый сосок обвели пальцем — раз, другой, третий. Грудь заблестела, отяжелела, соски затвердели. Анна закусила губу, глядя в сторону.

Затем ладони скользнули ниже — на живот, на бёдра, и наконец достигли промежности. Одна ассистентка спереди, вторая сзади — они принялись втирать масло между ног, медленно, методично. Пальцы скользили по половым губам, раздвигали складочки, проникали внутрь — неглубоко, но достаточно, чтобы Анна вздрогнула и тихо охнула.

— Вот так, — конферансье наблюдал. — Ангелочек преображается. Кожа оживает под руками. Ещё минута — и наша синьора засияет, как драгоценность.

Ассистентка тем временем набрала ещё масла и принялась за анус — круговыми движениями, с нажимом, проталкивая палец внутрь ровно на фалангу. Анна дёрнулась. Палец вышел и вошёл снова — теперь глубже. Ещё раз. Анна втянула голову в плечи, по телу пробежала дрожь.

— А вот и дырочки, — конферансье подмигнул залу. — Каждая складочка, каждый вход блестит изнутри. Синьора сияет в самой глубине.

Ассистентки отступили. Анна стояла, блестящая с головы до ног, словно отполированная. Масло покрывало каждый сантиметр — плечи, грудь, живот, ягодицы, бёдра, промежность. Ни одного сухого участка.

— Господа, вы только взгляните, — конферансье обошёл её кругом, — ещё пять минут назад это была обычная, испуганная женщина с улицы. А теперь это бриллиант.

Ассистентки подхватили её под локти и повели к креслу. Босые ступни оставляли на полу масляные следы. Её усадили. Одна зафиксировала лодыжки в металлических скобах, широко разведя ноги; вторая пристегнула запястья к подлокотникам; третьим ремнём перехватили талию. Анна попыталась свести колени — бесполезно. Попыталась вырвать руки — ремни лишь глубже врезались в кожу. Теперь она была раскрыта — как бабочка под стеклом.

— Итак, господа, прошу оценить, — конферансье обошёл кресло, разглядывая её со всех сторон. Прожекторы били сверху, и смазанное тело переливалось под ними — изгибы отсвечивали, складки играли золотистыми бликами. — Прекрасная зрелая женщина, — он провёл ладонью по её бедру, — и какая сияющая. Господа, вы только взгляните — ни единого сухого миллиметра. Но! — он поднял палец, и зал затих. — Для наилучшего обзора нам потребуется одна небольшая процедура. Мы хотим видеть каждый миллиметр. Каждую складочку. Каждую деталь. — Он повернулся к ассистентке и коротко бросил: — Приступайте.

Ассистентка уже держала наготове лоток. Анна, скосив глаза, увидела его содержимое — и похолодела. Одноразовый станок. Баночка с белым кремом. Влажные салфетки. Всё как в салоне — только салоном здесь и не пахло. Ассистентка опустилась на колени между разведённых ног Анны и принялась деловито размешивать крем широкой кисточкой.

— Нет, — выдохнула Анна. — Пожалуйста, не надо... Не брейте...

— Надо, синьора, надо, — конферансье присел рядом с креслом, почти заботливо. — Господа хотят рассмотреть вас как следует. А для этого нужно убрать всё лишнее. Не бойтесь. Это совсем не больно.

Ассистентка тем временем принялась наносить крем — широкими, неторопливыми мазками, от лобка вниз, к половым губам, к промежности, к анусу. Крем был прохладный, пахнущий чем-то цветочным. Анна сжала веки, по щекам потекли слёзы. Ассистентка работала тщательно, покрывая каждый волосок.

— Пожалуйста, — снова взмолилась Анна. — Не надо. Я вас умоляю. Только не брейте...

Конферансье вздохнул — долгим, театральным вздохом, — и развёл руками, обращаясь к залу:

— Господа, вы слышите? Наша синьора просит пощады. Она боится бритвы. — Он повернулся к Анне и склонил голову набок, изображая глубокую задумчивость. — Вообще-то, по регламенту, мы обязаны брить. Но, возможно, сегодня сделаем исключение? Господа, каков будет ваш вердикт? Брить или не брить?

— Брить! — рявкнул зал почти хором. Кто-то выкрикнул: «Наголо!», кто-то засвистел. Анна вжалась в кресло, стиснув зубы.

Конферансье всплеснул руками и отступил на шаг, изображая искреннее потрясение:

— Господа! Ну что вы, в самом деле! Вы прямо звери! — Он покачал головой с видом глубокого разочарования. — Женщина плачет, умоляет — а вы требуете бритву. Где ваше милосердие? Где сострадание? — Он театрально прижал ладонь к сердцу. — Нет, господа. Я решительно не согласен. Я не позволю мучить бедняжку. Бритвы не будет. Моё слово — закон. — Он повернулся к Анне и улыбнулся — тепло, почти по-отечески. — Слышите, синьора? Я за вас заступился. Эти господа — сущие варвары. Но я вас в обиду не дам.

Зал ответил разочарованным гулом, кто-то даже зашикал. Анна выдохнула с облегчением — долгим, дрожащим, полным благодарности.

Ассистентка взяла влажное полотенце и принялась стирать крем — медленно, тщательно, от лобка вниз. Анна смотрела, как белая масса сходит с кожи, — и не верила глазам. Под слоем крема кожа была совершенно гладкой. Ни единого волоска. Ни тени, ни точки, ни намёка на густую растительность. Промежность Анны теперь была голой — бледной, гладкой, неестественно юной.

Анна вглядывалась в экран — и не видела ни единой тени, ни щетинки. Кожа была идеально чистой — такой, какой не бывает даже после самого тщательного бритья. Словно волос там никогда и не было.

Анна успела осознать увиденное, прежде чем конферансье заговорил. Голос его был мягким, почти заботливым:

— Синьора Анна, вы, наверное, заметили: бритва нам не понадобилась. Совсем. — Он взял станок с лотка, повертел в пальцах и отложил в сторону. — И знаете почему? Потому что это был не крем для бритья. Это — «Вечная гладкость». Специальный состав. Он проникает в фолликулы и... убивает их. Навсегда. Волосы больше не вырастут. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Вы останетесь такой — гладенькой, как девочка, — до конца жизни. Бритва и не требовалась. — Он улыбнулся — тепло, почти нежно. — А вы боялись. Зря.

Анна распахнула глаза. Губы задрожали. Облегчение, только что наполнившее грудь, сменилось ледяным ужасом. Её не побрили — с ней сделали кое-что похуже.

— Как?.. — выдохнула она. — Навсегда?..

— Навсегда, — конферансье кивнул с тёплой улыбкой. — Это подарок. От нас — вам. Вы всю жизнь будете помнить этот вечер. Каждое утро, глядя на себя в зеркало, вы будете видеть эту гладкую, невинную промежность — и вспоминать нас. Вспоминать этот зал. Вспоминать, как вы стали... вечной девочкой. Разве это не прекрасно?

Анна сжала кулаки. По щекам потекли слёзы.

— Ну-ну, — конферансье погладил её по щеке. — Не плачьте. Вы же сами просили: «не бритвой». Мы пошли вам навстречу. Разве не этого вы хотели? — Он выпрямился и обвёл зал сияющим взглядом. — А теперь — посмотрите на экран. Посмотрите, какой вы стали. Гладкая. Чистая. Идеальная. Настоящий ангелочек.

— И чтобы оценить результат по достоинству, — он подал знак ассистентке, — ещё немного масла. Самое важное место должно сиять особенно.

Ассистентка взяла флакон и склонилась между разведённых ног Анны. Тёплое масло потекло на лобок, на половые губы — теперь гладкие, лишённые волос, блестящие, как детская кожа. Пальцы ассистентки принялись тщательно размазывать масло, не торопясь, раздвигая каждую складочку.

Она чувствовала взгляды — десятки, может быть, сотни взглядов, — ползущие по её телу, от ключиц до лобка.

Конферансье отступил от кресла и, оставив Анну распятой в слепящем пятне прожектора, неторопливо вышел к авансцене. Пока ассистентки заканчивали последние приготовления — проверяли крепления, поправляли свет — он обвёл зал долгим, многозначительным взглядом, дождался тишины и заговорил.

— Господа! Первый сеанс продолжается час. Вы делаете ставки на количество пиковых наслаждений. Игрок — или игроки, — угадавший количество оргазмов, полученных леди, забирает выигрыш; остальные участники довольствуются утешительным призом. Завсегдатаям регламент знаком, но традиции священны, и правила следует напомнить. Делайте ваши ставки, господа!

Он повернулся к дрожащей и распятой Анне, — и понизил голос до интимного.

— Синьора Анна, — он склонился к её лицу, — пока господа обдумывают ставки, позвольте задать вам пару вопросов. Сугубо личных. Обещаю: ничего страшного. Чистое любопытство.

Анна смотрела на него расширенными от страха глазами. Губы дрожали.

— Скажите, синьора, — конферансье чуть помедлил. — Часто ли у вас бывает оргазм? Ну, в обычной жизни. Раз в неделю? Раз в месяц? Или, может быть, вы из тех счастливиц, что испытывают его каждый день?

Зал затих. Анна судорожно сглотнула. Краска залила щёки — даже без маски было видно, как она заалела от ключиц до корней волос.

— Я... — голос сорвался. — Иногда... Не часто.

— «Не часто», — конферансье повторил за ней, растягивая слова, и повернулся к залу с многозначительным видом. — Слышите, господа? Наша синьора — женщина скромная. Оргазм для неё — событие. Редкое. Почти праздник. — Он снова повернулся к Анне. — А несколько оргазмов подряд, синьора? Случалось ли вам испытывать два, три, четыре наслаждения — одно за другим, без передышки?

Анна зажмурилась. Ей казалось, что стыд раздавит её прямо здесь, в этом кресле. Говорить об этом — здесь, перед всеми, голой, распятой — было невыносимо.

— Нет, — выдохнула она. — Никогда.

Конферансье замер. Потом медленно, очень медленно повернулся к залу — лицо его выражало театральное, почтительное изумление.

— Господа, — произнёс он почти шёпотом. — Вы слышали? Ни-ко-гда. Эта прекрасная женщина никогда не испытывала нескольких оргазмов подряд. — Он сделал шаг к авансцене. — И знаете что? Сегодня она их получит. Сегодня, здесь, на этом кресле, синьора Анна узнает, что такое настоящее, многократное наслаждение. Мы подарим ей столько оргазмов, сколько она не испытывала за всю свою жизнь. И вы, господа, — он обвёл зал широким жестом, — станете свидетелями этого. А кое-кто — и обладателем выигрыша. Делайте ваши ставки!

Зал взорвался гулом: смех, возгласы, шелест купюр. Конферансье отступил на шаг и, сложив руки на груди, с довольной улыбкой наблюдал, как публика спешит сделать ставки. Он едва заметно кивнул — и официантки, уже стоявшие наготове у проходов, двинулись между рядами.

Конферансье проводил официанток взглядом и вдруг хлопнул себя по лбу:

— Господа, а как же наша синьора? Вы пьёте шампанское, а бедняжка сидит с пересохшим горлом. — Он взял с подноса ещё один фужер — полный до краёв, как и первый, — и поднёс к губам Анны.

Анна замотала головой — насколько позволяли ремни. Но конферансье был непреклонен. Он прижал край фужера к её губам и слегка наклонил — шампанское потекло в рот, и Анне пришлось глотать, чтобы не захлебнуться. Алкоголь уже шумел в голове — лёгкий, предательский хмель.

— Вот так. Мы заботимся о вас. — Он поставил пустой фужер на поднос и провёл ладонью по её щеке. — А теперь — контрольный осмотр. Доктор, прошу.

Первая статичная камера давала крупный план — лицо женщины.

Над креслом, прямо над головой Анны, ассистентки закрепили чувствительный микрофон на гибком штативе.

— Обратите внимание, господа, — конферансье указал на микрофон, — этот чуткий инструмент донесёт до нас каждый стон, каждый всхлип, каждый сдавленный шёпот нашей прекрасной синьоры. Ни один звук не останется незамеченным. Вы будете слышать её так же отчётливо, как если бы она шептала каждому из вас на ухо. А когда она начнёт кричать... что ж, господа, акустика в этом зале великолепна.

— А теперь, господа, пока суть да дело, доктор проведёт, так сказать, контрольный осмотр.

Оболенский подступил к креслу. Оператор тотчас дал крупный план: сосок, бледно-розовый, съёжившийся от стыда и холода. Доктор приподнял грудь — она чуть не ушла из пальцев, — перехватил, развернул к залу, сжал так, что сосок выступил вперёд, выставленный на всеобщее обозрение. Кожа на груди лоснилась, гладкая, тёплая, маслянистая. Анна зажмурилась. Щёки залила краска жгучего, беспомощного стыда.

— Ну-ну, — конферансье подыграл. — Щёки горят, — она краснеет, как девочка.

Оболенский перевёл пальцы ниже — скользнул по животу, спустился к лобку. Ассистентки, повинуясь его короткому кивку, нажали на рычаги — и кресло развело бёдра Анны ещё шире, до предела, так что стали видны самые потаённые складки. Анна вскрикнула, попыталась сжать колени — бесполезно, ремни держали мёртво. Доктор бесцеремонно раздвинул половые губы — широко, насколько позволяла анатомия, — обнажая влажный, розовеющий вход во влагалище. Он зафиксировал их разведёнными, и камера жадно впилась в открывшуюся картину: каждую складочку, каждую тень, каждую подробность — от клитора до самого входа, зияющего тёмной, беззащитной пустотой. Анна чувствовала, как холодный воздух касается самой интимной глубины. Зал притих, вглядываясь. На огромном экране за сценой транслировался крупный план: раздвинутые малые губы, вход во влагалище. Горячие слёзы стыда текли по вискам, всё тело сотрясала крупная дрожь.

— Господа, я поражён! — конферансье прижал руку к груди в притворном восхищении. — Вы видели этот вход? Этот розовый, трепещущий, беззащитный бутон? Как он сжимается от одного лишь воздуха — словно пытается спрятаться! Она дрожит — буквально трясётся от стыда! Потрясающее зрелище. Искреннее, неподдельное. Никакой игры — чистый, беспомощный стыд. А теперь, господа, обратите внимание: даже в таком развёрнутом виде, даже под таким освещением — влагалище сухое. Ни намёка на возбуждение. Просто розовая, испуганная плоть. Ради таких моментов и стоит жить, господа.

— Синьора Анна, вы меня поражаете. Дрожит, краснеет, плачет — а тело будто не её. Словно две разные женщины: одна — комок нервов и стыда, вторая — мраморная статуя. Что ж, — он вздохнул и повернулся к доктору, — если синьора не желает нам помогать, придётся заглянуть глубже. Доктор, расширитель, будьте добры.

Доктор взял со столика блестящий металлический инструмент — трёхстворчатый гинекологический расширитель. Анна, увидев его, дёрнулась в ремнях и заскулила. Конферансье шагнул ближе и заговорил — мягко, почти заботливо:

— Ну-ну, ангел мой. Это просто расширитель. Совсем не больно. Просто холодный металл. Мы должны видеть вас изнутри, понимаете? Должны заглянуть в самую вашу глубину. А как ещё мы туда попадём? — Он кивнул доктору. — Прошу.

Оболенский приставил холодные створки ко входу во влагалище — туда, куда минуту назад был устремлён каждый взгляд в зале. Анна зажмурилась и затаила дыхание.

— Осторожнее, доктор, осторожнее, — конферансье придвинулся ближе, вглядываясь в монитор. — Мы не хотим повредить ни единого миллиметра этой прелести. Господа, вы только посмотрите — металл входит, а плоть расступается. Трепещет. Сопротивляется. Но по-другому никак.

Металл скользнул внутрь и створки разошлись, максимально растягивая стенки. Анна застонала сквозь стиснутые зубы. На огромном экране за сценой развернулась картина, которую минуту назад не мог вообразить никто: изнутри, в подробностях, под неестественным углом — розовые, подрагивающие стенки, складочка за складочкой, и в глубине, как драгоценность в шкатулке, — шейка матки.

— Великолепно! — выдохнул конферансье. — Вы только взгляните, господа. Камера пробирается туда, куда не проникал ещё ни один взгляд. А теперь — внимание. Сейчас доктор поместит в эту чудесную глубину кое-что особенное. Сюрприз, о котором вы узнаете позже.

Оболенский аккуратно ввёл к шейке матки тонкий эластичный зонд с микрокамерой и подсветкой, а затем — что-то ещё, небольшое. Второй сектор монитора показал матку и притаившийся у входа в неё непонятный резервуар. Зал зашептался. Доктор работал молча, а конферансье не счёл нужным объяснять.

Оболенский осторожно ослабил створки расширителя и извлёк инструмент — резервуар и зонд остались внутри, у шейки матки. Конферансье проводил расширитель долгим, полным театральной грусти взглядом и вздохнул:

— Жаль, господа, искренне жаль. Но главное уже внутри, и камера не подведёт. Мы ещё увидим всё в нужный момент. А пока, — он оживился, шагнул к креслу и указал на промежность Анны, — господа, обратите внимание: клитор синьоры практически не виден. Маленький, скромный, спрятался в складочках — ни дать ни взять, сама невинность. Раз уж мы всё равно ждём, предлагаю исправить это досадное недоразумение. Доктор, помпу!

Оболенский, храня молчание, потянулся к инструментам. Ещё одна видеокамера была закреплена на штативе и сфокусирована на область лобка. Доктор прилаживал на клитор — пока ещё бледный, не набухший, едва заметный — специальную вакуумную помпу. Колба дважды не садилась герметично — жирная кожа под ней упрямо не держала присоску, — и доктору пришлось протереть место салфеткой, прежде чем она наконец взялась. Доктор откачивал из продолговатой колбы воздух, механически нагоняя кровь в чувственную плоть. Анна болезненно морщилась. Оболенский проделал операцию несколько раз. От прилившей крови накачанный клитор стал лиловым и занял почти весь объём колбы. Анна застонала от пульсирующей боли насильно раздутой плоти.

Конферансье развёл руками:

— Ну вот, господа! Клитор накачан до размеров финика, а наша синьора только морщится. Ни стона, ни вздоха — лишь гримаса боли. Поразительная выдержка! Или поразительное упрямство. Что ж, будем надеяться, что все скоро изменится. Доктор, снимайте помпу.

Оболенский снял колбу. Анна болезненно скривилась и ахнула — а потом опустила взгляд и увидела. Её клитор — ещё утром скромный, едва заметный бугорок — теперь выпирал наружу лиловой, раздутой, неестественно огромной головкой. Он был размером с кончик мизинца, и Анна не узнавала собственное тело. Из горла вырвался сдавленный, полный ужаса всхлип.

Конферансье, разумеется, заметил. Он склонился над креслом и, не в силах сдержать восхищённой улыбки, развёл руками:

— Вы только посмотрите, господа! Какая прелесть! Маленький, скромный бугорок превратился в роскошную, налитую кровью жемчужину. Синьора Анна, вы даже не представляете, каким сокровищем вас наградила природа. Доктор, зажим, пожалуйста. — Он выждал, пока Оболенский установит зажим у основания набухшего органа, и вдруг оживился, хлопнув в ладоши. — А теперь, господа, внимание! Синьора Анна, у меня для вас сюрприз. Доктор, прошу!

Оболенский протянул руку к столику и взял сразу два предмета: в одной руке — стеклянную баночку с густой янтарной субстанцией, в другой — пластмассовый контейнер. Анна, всё ещё не понимая, переводила взгляд с одного на другое. Конферансье шагнул ближе и заговорил — тем особенным, предвкушающим тоном, от которого у Анны заранее сжалось сердце:

— Это, синьора, древесный мёд. Редкий, ароматный, невероятно сладкий. И знаете, для кого он? — Он поднёс баночку ближе к лицу Анны, давая ей вдохнуть сладкий запах. — Для ваших новых друзей. Точнее — подруг. А вот и они!

Доктор щёлкнул замком контейнера и приподнял крышку. Внутри, на влажном мху, копошились крохотные оранжевые улитки — каждая не больше ногтя на мизинце. Зал ахнул.

— Улитки! — объявил конферансье с гордостью фокусника. — Для них древесный мёд — любимое лакомство. Маленькие, голодные и очень, очень трудолюбивые. А теперь, господа, — внимание. Сейчас доктор накроет для них стол, и мы посмотрим, понравится ли синьоре Анне их компания.

Оболенский отмерил обильную порцию бурого мёда, и тёплая липкая субстанция щедро обволокла клитор — густые янтарные капли покрыли всю набухшую головку, стекли по бороздкам, заполнили каждую складочку. Затем пинцетом аккуратно извлёк из контейнера первую улитку и с ювелирной точностью подсадил её прямо на облитую мёдом плоть.

— А знаете, ангел мой, — конферансье наклонился к ней доверительно, — я открою вам маленький секрет. Больше мёда доктор добавлять не будет. Ни капли. Вот это, — он указал на клитор, — всё, что есть. Вам всего лишь нужно потерпеть, пока улитка всё съест. И шоу закончится. Представляете? Просто переждать. — Он улыбнулся. — Вы же умеете ждать, правда?

Анна вцепилась в эти слова как в спасательный круг. Просто переждать. Она умела ждать. Она открыла глаза и посмотрела на монитор — мёд ещё был на клиторе, янтарный, густой. Улитка уже принялась за работу.

— Прошу вас, уберите это, я вас умоляю, — взмолилась Анна.

Отвратительная тварь ползала по самому чувствительному сокровенному органу — и Анну передёрнуло от омерзения.

— Итак, время пошло! — конферансье живо комментировал события. — И теперь наша обворожительная синьора Анна наконец-то получит то, о чём мечтала...

Анна не слушала, что выкрикивал в зал конферансье. Она пыталась скинуть улитку, дёргая бёдрами, но все эти хаотичные движения лишь веселили публику. Анна замерла и сосредоточилась — нет, не на ощущениях, а на сопротивлении. Она закрыла глаза, стиснула зубы до скрежета, сжала бёдра что есть силы, до дрожи в мышцах. Она чувствовала, как улитка медленно продвигалась по клитору, слизывая мёд шершавым язычком. Его шершавое брюшко скользило по набухшей головке, но Анна не поддавалась. Она твердила про себя молитву, таблицу умножения, вспоминала лицо матери — что угодно, лишь бы отвлечься, лишь бы не дать телу отозваться.

Прошла минута. Вторая. Третья.

Улитка трудилась без устали, женщина дышала тяжело, на лбу выступила испарина от нечеловеческого напряжения, но она держалась.

Зал начал перешёптываться. На лицах зрителей — недоумение, разочарование. Конферансье, ещё минуту назад источавший уверенность, заметно нервничал. Его улыбка поблекла, стала натянутой.

— Господа... — он прочистил горло, и в его голосе появилась нотка лёгкого, отеческого беспокойства. — Наша синьора пока не откликается. Тело напряжено, девочка зажата. Что ж, бывает. Первый раз, много волнения. Доктор, подсадите-ка ещё одну улитку. Может, вдвоём они помогут ей расслабиться?

Оболенский пинцетом подсадил вторую улитку. Две улитки ползали по клитору, вылизывая мёд с удвоенным усердием. Анна стонала сквозь зубы, она вся взмокла, бёдра дрожали, но она не позволяла себе расслабиться ни на секунду. Сопротивление стало для неё единственным доступным оружием, и она вцепилась в него мёртвой хваткой.

Прошло ещё две минуты. Тишина в зале стала неловкой. Кто-то из зрителей недовольно кашлянул. Отсчёт времени на четвёртом секторе экрана неумолимо двигался, а счётчик оргазмов по-прежнему показывал ноль.

Конферансье перестал улыбаться. Но в его лице не было злости — только озабоченность, почти отеческая. Он подошёл к креслу вплотную, наклонился к Анне и мягко, ласково положил ладонь на её взмокший лоб.

— Ну вот... А мы так старались. Мёд, улитки, свет, музыка — всё ради вас, маленькая. Всё, чтобы девочке было приятно. А вы не возбуждаетесь. Совсем. — Он вздохнул, качнул головой. — Наверное, просто нервничаете. Переволновались. Новое место, новые люди... С кем не бывает. Но вы не волнуйтесь. Мы всё исправим. Сейчас мы вам поможем. — Он выпрямился и кивнул доктору: — Оболенский, уберите пока улиток. Пусть девочка отдохнёт минутку. А то она их уже боится, бедняжка. А нам нужно, чтобы она расслабилась.

Доктор пинцетом аккуратно, одну за другой, снял улиток с клитора и вернул в контейнер. Анна выдохнула — долгим, дрожащим, почти благодарным выдохом. На секунду ей показалось, что пытка закончилась. Что её пожалели. Клитор болезненно пульсировал.

Конферансье мягко, почти ласково повернулся к медицинскому столику и взял инъекционный пистолет с серебристым цилиндром-картриджем.

— Господа! — голос конферансье обрёл звонкость, но теперь в нём слышалось что-то почти нежное. — «Пробуждение Приапа»! Прекрасный, деликатнейший препарат. Одна капля — и тело вспомнит, как откликаться на ласку. Одна капля — и девочка наконец позволит себе получить удовольствие. Потому что мы не изверги, господа. Мы хотим, чтобы синьоре Анне было хорошо. Правда, солнышко? — Он обернулся к ней с мягкой улыбкой. — Сейчас всё наладится. Доктор, прошу!

Анна замотала головой, пыталась вырваться. Из горла вырвался крик:

— Нет! Не надо! Пожалуйста, не надо!

— Надо, солнышко, надо, — ворковал конферансье. — Это не больно. Это чтобы помочь. Доверьтесь нам.

Оболенский приставил сопло инъектора к внутренней стороне бедра Анны. Короткое резкое шипение — и препарат впрыснут. Анна вздрогнула, всхлипнула. По щекам потекли слёзы.

— Вот и всё, — конферансье отступил на шаг, и улыбка медленно вернулась на его лицо — мягкая, терпеливая. — А теперь, господа, давайте подождём. Говорят, действие наступает в течение минуты.

Он взял с подноса следующий фужер — полный, как все прежние, — и поднёс к губам Анны.

— И пока мы ждём — ещё немного шампанского. За ваше здоровье.

Анна выпила. Горло обожгло холодом, пузырьки защекотали нёбо.

Зал ожил. Кто-то смеялся, кто-то считал секунды. Анна закрыла глаза. Она всё ещё надеялась — вдруг не подействует? Вдруг её тело, так доблестно державшееся все эти минуты, устоит и теперь?

Прошло двадцать секунд. Тридцать. Сорок.

Анна начала чувствовать странное тепло — оно зарождалось где-то в низу живота, мягкое, почти приятное. Она пыталась отогнать его, сжать мышцы, но тепло не слушалось. Оно растекалось, поднималось к груди, спускалось к бёдрам. Соски затвердели сами собой. Щёки налились румянцем — горячим, предательским, — и Анна с ужасом ощущала, как между ног стало влажно: впервые за весь вечер.

— Что... что со мной? — выдохнула она.

— Шампанское, — конферансье улыбнулся. — Всего лишь шампанское. Вы же не привыкли пить — вот и развезло. Ничего страшного.

Он погладил её по щеке, выпрямился — и, повернувшись к залу, заговорил совсем другим тоном, деловым и торжествующим:

— Господа, вы видите? Соски отвердели, щёки раскраснелись, а там, внизу, — долгожданная влага! Наша синьора просыпается! Наш ангелочек спускается с небес на землю. Сейчас она превратится в похотливую шлюшку — и поверьте, это будет великолепное зрелище.

Анна слышала его слова — и внутри всё сжалось. Похотливая шлюшка. Она была уверена: её тело — взрослой, серьёзной женщины — выше всей этой грязи. Она выдержит. Как выдержала всё плохое в своей жизни. Она зажмурилась, стиснула зубы, сжала бёдра — насколько позволяли ремни. Она ещё верила, что справится.

Конферансье наблюдал за ней несколько секунд — с тёплой, почти отеческой улыбкой. Затем наклонился и сказал — негромко, доверительно, с той особенной издёвкой, от которой у Анны мороз по коже:

— Думаете, справитесь? — Он покачал головой почти восхищённо. — Может быть. В конце концов, вы у нас серьёзная женщина. Может, этот ангелочек и вправду устоит. — Он выпрямился и обвёл зал взглядом. — Господа, давайте проверим. Доктор, будьте добры, верните улиток.

Анна распахнула глаза. Нет. Только не это. Она открыла рот, чтобы закричать, — но доктор уже склонился над креслом. Пинцет, контейнер, первая улитка — голодная, раздражённая перерывом — касается клитора. Конферансье наклонился к самому уху Анны и прошептал, почти нежно:

— А теперь — держитесь, маленькая. Помните, я обещал море приятных ощущений? Сейчас начнётся прилив.

Улитки — обе, голодные, разогретые долгой работой и возбуждённые перерывом — поползли по клитору. Анна поморщилась, стиснула зубы. Она ещё пыталась абстрагироваться — вспоминала до мельчайших подробностей вчерашний обед. Улитки ползли неторопливо, деловито, их крохотные рты скользили по самой чувствительной точке её тела. Нет. Только не это.

Прошло полминуты. Улитки принялись за работу. Анна закусила губу и запретила себе чувствовать. Она перебирала в уме авторов по алфавиту: Ахматова, Блок, Бродский — но на «Б» споткнулась. Тело потеплело помимо воли — низ живота наливался знакомой тяжестью. Она стиснула бёдра. Бесполезно.

— Дышит чаще, — конферансье склонился над ней. — Губки приоткрыла. Ангелочку становится жарко. Продолжаем наблюдение.

Анна закусила губу. Он видел всё. Каждый её вздох, каждую дрожь. Препарат делал своё дело. То, что началось как неприятное раздражение, превращалось в нарастающую, требовательную пульсацию. Клитор реагировал, каждое прикосновение улитки отдавалось волной острого, почти электрического удовольствия.

— А вот и первые признаки, господа! — конферансье вглядывался в экран. — Дыхание участилось, щёки порозовели. Бёдра чуть заметно подрагивают — пытается сжать, но уже не выходит. Но синьора ещё держится. Крепкий орешек!

Анна слышала его голос — и ненавидела. Ненавидела его, ненавидела улиток, ненавидела собственное тело, которое — она чувствовала — вот-вот предаст её окончательно.

Она снова подняла глаза к монитору. Мёда оставалось всё меньше. Улитки работали жадно. Ещё чуть-чуть — и всё. Она закусила губу. Держись. Терпи. Мёд почти закончился.

Тепло в низу живота сгущалось, становилось почти невыносимым, и она понимала: ещё немного — и она не сможет сдерживаться. Ещё немного — и...

Бёдра сами подались навстречу. Спина выгнулась. Из горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее: животное, беспомощное. Возбуждение, подхлёстнутое препаратом, взмыло — уже не остановить. Дышать стало трудно, перед глазами поплыло, и Анна, забыв обо всём — о конферансье, о зале, о камерах, о своём упрямстве, — чувствовала, как её несёт к краю. Ещё мгновение — и...

Анна начала куда-то проваливаться, когда испытала первый мощный толчок в области клитора — ослепительная вспышка наслаждения пронзила её, тело выгнулось дугой, пальцы на ногах судорожно поджались, а из горла вырвался протяжный, вибрирующий стон, полный животного наслаждения. Тёплые волны стали расходиться от лона по всему телу, захлёстывая грудь, шею, кончики пальцев — каждый нерв вибрировал в унисон с пульсацией в клиторе. Женщина тонула в тёплой волне первого оргазма — ослепительного, так щедро подаренного ей обильным мёдом и трудолюбивыми улитками.

— Господа, вы только вслушайтесь. Вы слышите эти звуки? Этот хрип, этот вой, это «хорошо» без единого слова? Синьора Анна, — он наклонился к её лицу, — позвольте полюбопытствовать: кого это вы зовёте? Чьё имя вы выстанываете? Вы орёте так, будто вас дерут во все щели разом — и спереди, и сзади, и между ног. Вам уже мало, да? Признайтесь. Вам мало улиток на клиторе. Вы хотите их везде. Правда? Ну же, не стесняйтесь. Это ваша мокрая пизда говорит за вас. И она говорит: «Ещё». — Он вдруг отдёрнул руку, словно обжёгся, и прижал ладонь к груди с видом глубокого раскаяния. — Простите меня, господа! Простите за мой жаргон! Но ангелочки так не стонут. Ангелочки не воют на всю сцену, не захлёбываются собственным криком. А другими словами это, увы, не описать. Реальность требует грубости. — Он перевёл дыхание и кивнул на экран.

И в этот самый миг — Анна явственно ощутила — матка сжалась в сладком спазме, контейнер внутри сжался, и новая порция тёплого мёда вытекла на клитор.

Анна распахнула глаза в ужасе.

— А вот теперь, господа, — конферансье торжествующе всплеснул руками, — самое время объяснить то, о чём я молчал. Помните резервуар, который доктор поместил во влагалище синьоры в самом начале? У самой шейки матки? — Он указал на второй сектор экрана, где видно, как контейнер сжимается. — Это не просто резервуар. Каждый раз, когда синьора Анна испытывает оргазм, её матка сокращается — и контейнер сдавливается, выталкивая свежую порцию мёда прямо на клитор. Чем сильнее оргазм — тем больше мёда. Чем больше мёда — тем усерднее улитки. И тем неизбежнее следующий оргазм. Замкнутый круг, господа! Слышите, синьора Анна? Вы сами кормите ваших мучителей. Каждый ваш экстаз — это новая порция лакомства для них. Вы сами становитесь причиной следующего витка наслаждения. И вы ничего не сможете с этим поделать.

Слова конферансье обрушились на Анну всей своей чудовищной правдой: она сама, своим только что пережитым оргазмом, только что добавила новую порцию мёда. Она сама продлила пытку. Она сама накормила улиток.

Конферансье торжествующе всплёснул руками:

— Ну вот, господа! Первый оргазм — и первая добавка! Синьора Анна, вы невероятно щедры! Всего несколько секунд назад вы умоляли убрать улитку, а теперь — посмотрите! — вы сами накрыли ей стол! Браво!

Зал взорвался смехом и аплодисментами.

— Вы только взгляните на этот клитор, господа! — продолжал конферансье, указывая на третий сегмент экрана. — Синьора собственноручно позаботилась о том, чтобы веселье продолжалось! Какая хозяйственность! Какая забота о гостях! Давайте поаплодируем этой щедрости!

Анна хотела крикнуть «нет», хотела возразить, но улитки, почуяв свежее лакомство, с новой силой впились в набухшую головку, и слова застряли в горле, превратившись в сдавленный стон. Ещё не утихли последние отголоски первого оргазма, а предательская плоть уже отзывалась на стимуляцию, и возбуждение вновь начало расти.

— Не хотите ли ещё, синьора? — Конферансье понизил голос до интимного, издевательски-ласкового тона. — Ваши маленькие друзья пока вдвоём, но у доктора в контейнерах сидят ещё несколько — голодные, свеженькие, так и рвутся к вашему чудесному клитору. Но для этого вам нужно их покормить. А кто кормит улиток, синьора Анна? Кто? — Он посмотрел в зал. — Вы сами. Ваше желание. Ваши оргазмы. Так что давайте, угостите нас ещё одним! Подарите нам ещё мёду, и мы подсадим новых гостей!

Анна замотала головой, пыталась сдержаться, но улитки трудились без устали, и тело, изголодавшееся по наслаждению, не слушалось. Второй оргазм накатил быстрее первого — слепящий, неумолимый. Матка сжалась сильнее, и мёда выплёскивалось ещё больше. Улитки пировали яростнее, клитор стимулировался безжалостнее.

— А-а-ах! — вырвалось у Анны, и она с ужасом поняла: она снова добавила.

Конферансье был почти в экстазе:

— Вы видели, господа?! Вы видели?! Она опять это сделала! Второй оргазм — вторая порция! Да ей цены нет, этой женщине! — Он повернулся к Анне и отвесил шутовской поклон. — Синьора, вы ангел! Вы кормилица! Доктор, подсаживайте новых — синьора Анна уже оплатила банкет своим наслаждением!

Оболенский пинцетом снял пресытившихся улиток и подсадил трёх новых. Конферансье продолжал глумиться:

— Какая добрая у нас синьора! Какая хлебосольная! Ещё минуту назад она умоляла прекратить, а теперь — вот, пожалуйста, уже двоих накормила! И, я уверен, накормит ещё! Правда, синьора Анна? Вы ведь не остановитесь?

Анна стиснула зубы. Она не хотела. Она изо всех сил не хотела — но тело уже не слушалось.

— Знаете, ангел мой, — конферансье наклонился к ней почти участливо, — есть способ остановить этот круг. Если матка не будет сокращаться — мёд не вытечет. А чтобы матка не сокращалась, нужно полностью расслабить мышцы. Все. Особенно там, внизу. Просто лежите расслабленно. Не сопротивляйтесь — просто отпустите.

Анна ухватилась за эту мысль. Не сопротивляться. Расслабиться. Она закрыла глаза и сосредоточилась. Живот, бёдра, промежность — она мысленно прошла по каждой мышце, приказывая ей отпустить напряжение. Вот здесь сжато — расслабить. Вот здесь дрожит — перестать. Она так увлеклась, что не заметила, как внимание прикованное, к промежности впитывало новые волны возбуждения.

И вдруг — тело выгнулось дугой. Анна даже не поняла, как это произошло. Только что она лежала, сосредоточенно расслабляя мышцы, — и вот уже стонет в голос, бёдра дрожат, а клитор пульсирует в сладкой судороге. Оргазм накрыл её — неожиданный, почти украденный у неё самой.

— О-о-о! — конферансье всплеснул руками. — Господа, вы видите? Она кончила! Только что! Прямо сейчас! — Он указал на монитор. — Смотрите: матка сократилась, мёд вытек, улитки получили новую порцию. Синьора Анна, вы только что пережили очередной оргазм! — Он склонился над ней. — И знаете, что самое замечательное? Вы пытались расслабить мышцы, чтобы остановить матку, — а вместо этого так сосредоточились на ощущениях, что сами себя довели! Ангел мой, это великолепно! Вы хотели обмануть своё тело — а тело обмануло вас! Чем усерднее вы расслаблялись, тем внимательнее прислушивались к себе — и тем неизбежнее был результат!

Снова и снова. Изголодавшаяся плоть млела, наслаждение необратимо повторялось. Матка сокращалась — мёда выплёскивалось больше. Улитки пировали яростнее. Анна уже не пыталась бороться и она сама не понимала, где заканчивается попытка успокоиться и начинается капитуляция.

Масло давно перестало быть отдельным слоем — смешалось с потом, с мёдом, стекающим с клитора, с выделениями. Всё тело покрылось единой мокрой плёнкой, в которой уже не различить, что откуда. Кожа отливала тёмным блеском, и каждый раз, когда таз выгибался в очередном оргазме, спина с тихим скрипом ползла по спинке кресла.

Конферансье заметил это и позволил залу насмотреться на выгибавшийся таз. Лишь затем он заговорил — вкрадчиво:

— Господа, вы только взгляните. Она подмахивает. Воздуху. Она, прости господи, ебётся с пустотой — простите за выражение — насаживается на ничто, раздвигает ноги перед невидимым членом, простите мой французский, которого нет и никогда не было. Я бы сказал «занимается любовью с атмосферой», но ангелочки так не делают. — Он прижал ладонь к груди. — Простите за прямоту, но другими словами это не описать. Её пизда — тысяча извинений, господа, — требует члена, любого, хоть призрачного, и вот она уже скачет на пустоте, как последняя шлюха на дешёвом матрасе. Ещё немного, господа, и она кончит от собственного стыда. Язык мой — враг мой, но вы сами всё видите.

Конферансье продолжал сопровождать шоу сальными шуточками, не забывая фиксировать пиковые наслаждения. За первые десятки минут Анна кончила дважды. Экран был разделён на четыре сектора: лицо, матка с контейнером, клитор с улитками, таймер.

И если первые оргазмы подарили Анне долгожданное наслаждение, то очень быстро и незаметно удовольствие превратилось в изощрённую пытку. Каждый оргазм выжимал из маточного контейнера новую порцию мёда, и остановить этот конвейер было невозможно — он завязан на её собственном теле. Стоило улиткам замедлиться — конферансье снова склонялся к её уху, снова его масляный голос:

— Ну что, синьора, устали ваши маленькие друзья? Наелись? Но ведь у доктора ещё есть голодные! Давайте-ка угостим их! Один маленький оргазм — и свежая порция мёда! Вы же у нас такая добрая, такая щедрая! Вы же не откажете голодным? Ну же, Анна! Вы уже готовы! Ваш клитор уже ждёт! Порадуйте нас!

И Анна, сгорая от стыда и ненависти к этому голосу, к этой ухмылке, к собственному телу, снова кончала — потому что не кончать было невозможно, потому что её тело уже не спрашивало позволения. И как только мёд выплёскивался на клитор, доктор менял пресытившихся улиток на новых, голодных. Конферансье всякий раз радовался как ребёнок:

— Опять! Опять она накормила! Вы только посмотрите на неё — такая хрупкая, такая измученная, а какая щедрая душа! Готова последним поделиться! Точнее, предпоследним — потому что последнего, я уверен, у неё ещё много! Давайте, синьора, не останавливайтесь! Ваша доброта не знает границ! Аплодисменты синьоре Анне, великой благотворительнице улиток!

Зал гоготал. Анна плакала от унижения и бессилия: она, взрослая женщина, собственным телом вымаливала у себя же продолжение пытки — под радостный аккомпанемент этого садиста с микрофоном. Клитор — оголённый нерв; лицо после очередного оргазма было искажено гримасой, в которой уже не отличить наслаждение от боли. Время потеряло ход. От пережитых оргазмов у Анны кружилась голова, кровь бешено стучала в висках, во рту пересохло, язык онемел.

— Хва-а-а-а-ти-и-т... — хрипела Анна, — Господи не могу больше, уберите их...

Но женщину никто не слышал. Вернее, слышали — но именно этого и ждали.

— Что вы говорите, синьора?! — всплёснул руками конферансье. — Хватит?! А как же вы сами? Давайте спросим у вас! Прямо сейчас! Давайте-давайте, не стесняйтесь, подарите нам ещё один оргазм — и мы посмотрим, что скажете вы сами! Ну же! Вы же добрая! Вы же не откажете!

И тело отвечало. И мёд тек. И конферансье снова ликовал:

— Вот видите! Вы сами сказали «да»! Ваше тело никогда не отказывает! Это Анна языком говорит «хватит», а тело её говорит «ещё»! И мы верим телу! Потому что вы на самом деле честная, открытая, щедрая женщина! Не то что ваш язык!

В течение следующих десяти минут Анна пережила ещё три крайне болезненных и мучительных оргазма.

Но после очередного что-то надломилось. Анна лежала без сил, грудная клетка тяжело вздымалась, губы пересохли, пот заливал глаза. Улитки всё ещё ползали по клитору, но возбуждения нет. Совсем. Тело исчерпало себя до дна — ни отклика, ни пульсации, ни предательской влаги между ног. Только тупая, ноющая боль и безграничная, бездонная усталость. Улитки, не получая новой порции мёда, замедлялись, их движения становились вялыми, неуверенными.

Конферансье заметил это первым:

— Господа! Вы только взгляните! — он прижал ладонь к глазам, изображая театральное потрясение. — Наша несравненная синьора Анна... устала! Бедняжка! Столько оргазмов — это вам не шутка. Посмотрите на неё: бледная, измученная, ни намёка на возбуждение! Нет-нет, так не годится. Доктор, уберите улиток. Дайте синьоре передохнуть.

Конферансье взял с подноса фужер и поднёс к губам Анны.

— Выпейте, ангел мой. Вам нужно восстановить силы.

— Нет... — Анна замотала головой. — Пожалуйста... Я не могу...

Конферансье отдёрнул фужер. Секунду смотрел на неё, потом резко повернулся к залу и всплеснул руками:

— Господа! Она не хочет пить! Наша синьора полна энергии! Она готова продолжать! Доктор, ул...

— Нет! — выкрикнула Анна, и голос сорвался в панику. — Я не готова! Я не это...

Конферансье замер на полуслове. Медленно повернулся обратно. Вздохнул — долгим, театральным вздохом, — и покачал головой, обращаясь к залу:

— Нет, господа. Рано. Ещё не готова. — Он снова поднёс фужер к её губам — полный до краёв, как и три предыдущих, — и понизил голос до доверительного, ласкового: — Устала. Конечно, устала. Выпейте ещё, маленькая.

Анна посмотрела на фужер, потом на конферансье. Выбора не было — либо шампанское, либо шоу сейчас, без передышки. Она открыла рот. Шампанское потекло в горло — холодное, колючее, — и низ живота отозвался тупой, ноющей судорогой. Она выпила всё. До дна. В голове приятно шумело — хмель уже не лёгкий, а настойчивый, обволакивающий. Непривычное, почти пугающее ощущение — она, не пившая годами, была пьяна.

— Умница. — Конферансье погладил её по щеке. — Пять минут. Отдыхай.

По знаку конферансье Оболенский взял пинцет и одного за другим аккуратно снял улиток с клитора — сытых, но ещё живых, лениво извивающихся. Вот последняя исчезла в контейнере, и врач, слегка поколебавшись, снял зажим с основания клитора. Кровь медленно возвращалась в пережатый орган, и Анна тихо, жалобно застонала — боль от прилившей крови невыносима. Но вместе с болью пришло осознание: улиток нет. Пытка прекратилась.

Анна закрыла глаза. Тело обмякло в ремнях, голова безвольно откинулась на спинку кресла. Губы беззвучно шевелились — не то молитва, не то благодарность. Она выдержала. Она прошла через всё. Сейчас её отвезут в номер, оставят в покое. Всего минута — и этот кошмар останется позади. Она дышала глубоко, жадно, впервые за долгое время — не сдерживаясь, позволяя себе дышать в полную грудь. Она расслабилась.

По знаку конферансье ассистентки перевели кресло в горизонтальное положение. Спинка мягко опустилась, и Анна оказалась лежащей. Под голову подложили подушку. Под ягодицы — вторую. Конферансье шагнул ближе, взялся за угол подушки под её тазом и подбил её повыше — так, что промежность Анны приподнялась, открытая залу.

— Вот так, — сказал он. — Вы пока отдыхайте, синьора. А господа хотят насладиться видом. Пусть им будет удобно смотреть.

Она верила, что всё закончилось.

И вдруг из колонок полился звук — тихий, монотонный: журчание воды. Анна вздрогнула. Мочевой пузырь, и без того переполненный шампанским, отозвался мгновенно — тупой, настойчивой болью в низу живота.

— Нет, — прошептала она. — Пожалуйста, выключите...

— Что выключить, ангел мой? — конферансье приложил ладонь к уху. — Этот чудесный звук? Журчание ручейка? Нашей синьоре не нравится звук воды. Интересно, почему?

Анна сжала бёдра — насколько позволяли ремни.

— Я сейчас... я не могу... Выключите, пожалуйста...

— А, понимаю! — конферансье просиял. — Вы, наверное, опять хотите пить! Конечно! Столько переживаний, столько эмоций — организм требует жидкости. — Он взял с подноса очередной фужер — полный до краёв, — и поднёс к её губам. — Пейте.

— Нет, я не могу больше, мне правда нужно...

— Пейте, — улыбка конферансье стала жёстче. — Иначе мы будем вынуждены признать, что вы не справились с простейшим заданием. А это означает, что вы не выполнили условия договора. И не получите денег. — Он помедлил. — Вы ведь не хотите остаться без гонорара, ангел мой?

Анна посмотрела на фужер, на его улыбку, на тёмный зал. Двадцать пять тысяч. Она открыла рот. Шампанское потекло в горло. Желудок сжался, низ живота отозвался острой болью. Она выпила всё.

— Умница, — конферансье погладил её по щеке. — А теперь — продолжим. Включите звук.

Журчание воды снова наполнило зал. — Ассистентка, будьте добры, — конферансье обернулся к кулисам, — добавьте нам немного естественности. Живая вода куда убедительнее записи, не правда ли, господа? — Из-за кулис вышла девушка с маленькой лейкой. Она склонилась над Анной, и тонкая, ледяная струйка потекла по внутренней стороне бедра. Струйка текла по бедру вниз, к промежности, и каждый миллиметр этого пути Анна ощущала как пытку. Звук воды в колонках, холодная струйка на коже — мочевой пузырь сжался в спазме.

— Ангел мой, — конферансье склонился над ней, — я решительно не понимаю, что вам не нравится. Успокаивающая музыка — журчание ручейка. Правда, господа? Замечательно умиротворяет, не находите? — Он обвёл зал рукой и прищурился в темноту. — Кстати, господам хорошо видно? Подушку достаточно высоко подбили? Отлично. Потому что там, — он указал на экран, — деталь крупным планом. Обратите внимание: бёдра синьоры подрагивают. Сами. Она их не контролирует. А вот здесь, — палец скользнул по монитору, — дырочка. Видите? Сжимается в такт журчанию. Прямо пульсирует. — Он выпрямился и снова повернулся к Анне. — Охлаждающая водичка — приятная, освежающая. Вы лежите, отдыхаете. Зачем вы напрягаетесь? Расслабьтесь. Наслаждайтесь. Это же так приятно — лёгкий ветерок, прохладный душ... А господам — великолепный вид на вашу чудесную, трепещущую дырочку. — Он улыбнулся почти нежно. — Или вам, может быть, хочется в туалет? Ах, какая незадача. Но вы же просто расслабьтесь. Отпустите мышцы. И всё будет хорошо.

— Нет, нет, пожалуйста, уберите, я не могу, я сейчас... — Анна замотала головой, но было поздно. Мышцы, измученные долгим напряжением, больше не слушались. Тёплая струя хлынула между разведённых бёдер — и из-за подушки под ягодицами, приподнявшей таз, моча потекла не вниз, а вверх по телу: залила низ живота, растеклась по пояснице, добралась до груди. Прозрачная, горячая, она покрыла кожу, смешалась с остатками масла. Анна отвёрнулась, по щекам потекли слёзы стыда.

— О-о-о! — протянул конферансье с искренним, почти детским восторгом. — Господа, вы видите? Наш ангелочек описался! Всю себя, с головы до ног! — Он склонился над лужей, разглядывая, как моча растеклась по животу, по груди, добралась до шеи. — Прямо в кресле, как маленькая! Какая прелесть! И сколько же шампанского было выпито для такого результата! Браво!

Несколько секунд стояла тишина. Зал тоже притих: публика чувствовала, что конферансье ещё не закончил. Он медленно вернулся в центр сцены, поправил микрофон и обвёл зал долгим взглядом.

— Но... — он умолк на миг. — Разве справедливо лишать нашу синьору удовольствия и дальше? Разве честно — прервать веселье на половине? Она ведь так старалась, так щедро нас одаривала. И мы, в благодарность, предложим ей просто... отдых? Нет, господа! Это было бы неуважением к её талантам! Мы обязаны помочь ей продолжить!

Глаза Анны распахнулись. Расширенные зрачки метались между конферансье и доктором. Оболенский уже стоял у медицинского столика — и в его руке второй инъекционный пистолет, близнец первого, но картридж в нём отливает не серебром, а густым янтарным светом.

— Вторая доза «Пробуждения Приапа», господа! — Конферансье торжественно воздел палец. — Усиленная. Концентрированная. Первая доза была лишь прелюдией — размягчить, разбудить чувственность. А эта... эта вернёт синьору к жизни так стремительно, что она сама не успеет опомниться!

Анна замотала головой, пыталась вырваться, но ремни держали крепко. Из горла вырывался хрип:

— Нет... нет, пожалуйста... не надо... хватит... Я больше не могу...

— Ах, «больше не могу»! — Конферансье прижал руки к груди в притворном сочувствии. — Знакомая песня, господа! Именно это она говорила перед каждым оргазмом — а потом кончала так, что стёкла дрожали! Так что простите, синьора, но вашему «нет» мы больше не верим. Ваше тело сказало «да» несколько раз подряд — и скажет ещё столько же! Доктор, прошу!

Оболенский шагнул к креслу. Анна в ужасе зажмурилась, сжалась в комок, но игла уже вошла в ту же точку на внутренней стороне бедра. Короткое шипение — и вторая доза вошла в кровь.

— Вот и всё, моя хорошая, — конферансье понизил голос до интимного, почти нежного. — Сейчас тебе станет гораздо лучше. Обещаю.

Анна не ответила. Она застыла, парализованная ужасом. Прошло несколько секунд.

А потом её накрыло.

Это не прежнее возбуждение — мягкое, нарастающее волнами. Это удар. Ослепительная вспышка жара, которая зародилась где-то в животе и за долю секунды разлилась по всем нервным окончаниям. Клитор, только что ноющий от боли, вдруг ожил — забился пульсом, налился кровью, стал средоточием всего её существа. Соски затвердели до острой рези. Бёдра сами раздвинулись, и влага — горячая, обильная — стекала по внутренней стороне бёдер.

Анна тихо, сдавленно мычала — даже на крик нет сил. Её тело, только что лежавшее безвольной куклой, выгнулось дугой. Бёдра дрожали в крупной судороге, таз выгнулся навстречу невидимому прикосновению.

— А вот теперь — действительно началось! — Конферансье едва не подпрыгнул от восторга. — Вы только посмотрите на неё, господа! Только что была трупом — и вот, воскресла! Какая чувствительность! Какая отзывчивость! Представляете, что будет, когда улитки возьмутся за дело? Доктор, пока синьора не растеряла этот дивный настрой, — улиток! Оболенский уже был тут как тут. Пинцет нырнул в контейнер, и на измученный, распухший, но пульсирующий от вновь проснувшейся жажды клитор опустились сразу три улитки — крупные, активные, исходящие голодной слизью. Мёда на клиторе почти не осталось, но улиткам хватило и того, что есть, — они мгновенно принялись за работу, их пупырчатые рты впились в набухшую плоть.

Анна закричала.

Это не крик боли — это крик чистейшего, сокрушительного возбуждения, помноженного на ужас. Тело ответило мгновенно: матка сжалась, и мёда из контейнера выплеснулся на клитор. Улитки тут же бросились на свежее лакомство, их рты работали с утроенной жадностью.

— Ну вот! — Конферансье развёл руками, словно фокусник, показавший лучший трюк. — Синьора снова с нами! Синьора снова кормит гостей! И знаете что, господа? Я готов поставить свой гонорар на то, что следующие десять минут будут ещё... продуктивнее. Потому что вторая доза, она, знаете ли, не только повышает чувствительность, но и ещё увеличивает выносливость. Так что, синьора Анна, вы у нас теперь не просто щедрая — вы ещё и неутомимая!

Анна не слышала. Она уже снова проваливалась в бездну — туда, где нет ни стыда, ни усталости, ни времени. Только пульсирующий клитор, только жадные улитки, только нарастающее, неумолимое, как прилив, возбуждение. И очередной оргазм — она уже не помнила, какой по счёту — подкатывал к горлу, сминая остатки воли.

Женщина потеряла счёт времени. Щекотка становилась всё сильнее, она была невыносима, а пережитый оргазм не приносил ничего, кроме болезненной разрядки, и каждый новый пик наслаждения оборачивался обновлённой пыткой — острой и злой.

Шоу продолжалось, оставались последние тринадцать минут.

Конферансье подал знак доктору. Оболенский пинцетом аккуратно, одну за другой, снял улиток с клитора Анны — сытых, раздувшихся от мёда. Клитор остался голым, распухшим, лиловым — одиноким островком плоти посреди гладкой промежности.

— Позвольте нашим маленьким друзьям передохнуть, господа, — конферансье проводил взглядом контейнер с улитками. — Они своё дело сделали. Теперь — черёд других.

Конферансье не стал хлопать в ладоши. Вместо этого он подошёл к медицинскому столику и взял небольшой серебристый предмет — крохотный, не больше миндального ореха, гладкий, обтекаемой формы. На торце горел едва заметный зелёный огонёк.

— Но прежде, господа, — небольшая прелюдия, — он повертел вибратор в пальцах, демонстрируя залу. — Это микро-вибратор. Чувствительный элемент реагирует на звук. Чем громче звук — тем сильнее вибрация.

Он кивнул ассистентке. Та деловито смазала вибратор гелем, раздвинула ягодицы Анны и одним точным движением ввела устройство глубоко в задний проход. Анна охнула — не столько от вторжения, сколько от неожиданности.

— Ну вот, — конферансье удовлетворённо кивнул. — А теперь — проверка. Синьора Анна, скажите что-нибудь. Что угодно. Хотя бы «нет».

Анна издала короткий, сдавленный всхлип, и вибратор ожил. Анна вздрогнула: внутри, в глубине, запульсировала мелкая, назойливая дрожь.

— Вот! — конферансье просиял. — Работает! Тихий всхлип — лёгкая вибрация. А теперь представьте, господа, что будет, когда она закричит в голос. Когда начнётся оргазм — а он начнётся, уверяю вас — и она завоет. Эта кроха внутри будет выплясывать так, что синьоре покажется, будто у неё в заднице поселился шершень.

Он дал залу осмыслить перспективу и лишь затем хлопнул в ладоши.

— А теперь, господа, — конферансье понизил голос, — ещё один маленький сюрприз. Вернее, не такой уж и маленький.

Одна из ассистенток выкатила из-за кулис переносной террариум, накрытый плотной тёмной тканью. Анна, услышав скрип колёсиков, попыталась приподнять голову — но ремни держали крепко. Она могла только смотреть перед собой, в темноту, и гадать.

— Синьора Анна, — конферансье подошёл к террариуму и положил ладонь на ткань, — вы весь вечер удивляли нас своей стойкостью. Позвольте и нам удивить вас. — Он сдёрнул ткань.

Под ней в густом кокосовом субстрате извивалось нечто длинное, гладкое, влажно поблёскивающее в багровом свечении. Анна увидела его на экране — и дыхание перехватило.

— Червяга-тифлонект, — конферансье постучал ногтем по стеклу. Существо внутри мгновенно замерло, потом медленно, слепо заворочалось в сторону звука. — Слепая, безупречно гибкая, идеально гладкая. В природе она отыскивает добычу по вибрации: малейшее колебание воды или почвы — и червяга устремляется к источнику. Но сегодня, господа, добычей будет не червь и не личинка.

Он повернулся к Анне, и его улыбка стала почти нежной — той особенной нежностью, с какой демонстрируют самую изысканную часть коллекции.

— Слышите, синьора? Вибрация. У вас внутри уже есть вибратор. И он включается — от вашего голоса, от каждого стона, от каждого крика. А червяга... — он понизил голос почти до шёпота, — червяга чувствует эту вибрацию. Она слепа, но колебания для неё — как свет. И она стремится к источнику. Чем сильнее вибратор — тем глубже она забирается. А чем громче вы кричите — тем сильнее вибратор. Понимаете? Вы сами позовёте её вглубь.

Ассистентки тем временем деловито смазали анальное отверстие Анны прохладным гелем — сфинктер уже был слегка растянут вибратором. Одна из них — та, что помоложе — надела плотную перчатку до локтя и осторожно, двумя пальцами, извлекла червягу из террариума. Существо оказалось длиной сантиметров тридцать, толщиной в палец, угольно-чёрное, с едва заметными кольцевыми бороздками по всему телу. Влажная кожа маслянисто блестела. Головной конец — тупой, слепой, с крохотной ротовой щелью — медленно поворачивался из стороны в сторону.

— Как видите, господа, никаких зубов, никаких когтей, — комментировал конферансье, пока ассистентка подносила червягу к промежности Анны. — Совершенно безобидное создание. Оно не кусает. Оно просто... продвигается. Ищет тепло. Ищет глубину. Такая у него природа. А вибратор — он уже там, внутри. И он тоже ждёт. Ждёт первого звука, чтобы включиться. И позвать червягу за собой.

Ассистентка приставила головной конец червяги к сфинктеру. Анна взвизгнула и сжалась — но было поздно. Почувствовав тепло человеческого тела, червяга мгновенно оживилась. Её тело напряглось, изогнулось плавной волной — и передний конец скользнул внутрь.

Анна охнула — не столько от боли, сколько от омерзения и ужаса. Ощущение было ни на что не похоже: не механическое вторжение фаллоимитатора, а живое, влажное, пульсирующее проникновение. Червяга продвигалась не рывками, а плавными, перистальтическими волнами — её кольцевые мышцы сокращались одна за другой, проталкивая тело всё глубже в прямую кишку. Анна чувствовала каждое кольцо, каждую бороздку, каждое сокращение.

— Тише, тише, синьора, — ворковал конферансье. — Вы пока только тихо поскуливаете, и вибратор внутри едва заметно жужжит. Дышите ровно. Вам ведь сейчас не так уж и неприятно, правда?

И он был прав. Пока Анна лишь тихо скулила и дышала поверхностно, экономя силы, червяга действительно двигалась едва-едва — лениво, почти сонно, слегка пошевеливаясь в глубине, — а вибратор отзывался на каждый всхлип короткой, почти ласковой пульсацией. Неприятно, но терпимо. Почти щекотно.

Конферансье подметил и это:

— Вот видите! Тишина и спокойное дыхание — и наша гостья ведёт себя примерно. Но... — он подмигнул залу, — тишина продлится ровно столько, сколько нам потребуется, чтобы завершить последние приготовления.

По его кивку ассистентка отмерила новую, обильную порцию мёда — тёплая липкая субстанция щедро обволокла распухший клитор, заполнила каждую складочку, каждую бороздку. Оболенский тем временем взял контейнер — продолговатый, с мелкой сеткой на горловине — и, не предупреждая, одним резким движением опрокинул его над промежностью Анны. Из контейнера посыпались муравьи, они дождём обрушились на обмазанный мёдом клитор, на половые губы, на внутреннюю сторону бёдер. Анна взвизгнула от ужаса и омерзения — звук вышел тонкий, детский, полный паники. Муравьи рассыпались по всей промежности, искали мёд, карабкались друг по другу, падали и снова взбирались, их крошечные лапки кололи и щекотали одновременно, а самые голодные уже добрались до клитора и принялись за работу, деловито облепляя янтарные капли.

Конферансье помолчал, пока зал разглядывал новую картину: угольно-чёрное тело червяги, наполовину ушедшее в анус Анны, и облепившие промежность муравьи.

— Господа, прошу минутку внимания. Вы, конечно, заметили: на клиторе синьоры больше не улитки. Наша Анна провела с ними почти полчаса. Несколько оргазмов — и тело адаптировалось. Улитки стали привычными, почти родными. А мы не хотим, чтобы девочке было скучно. Поэтому — прошу любить и жаловать! — новые ощущения. Медовые муравьи. Те же капли мёда — но совершенно другая фактура. Не шершавый рот — а сотни крошечных лапок. Не плавное скольжение — а суетливая, щекотная беготня. Они не лижут — они облепляют. Они не скользят — они снуют. И поверьте, господа, разница в ощущениях — колоссальная. Правда, солнышко? — Он обернулся к Анне, но та лишь смотрела на него расширенными от ужаса глазами. — Впрочем, синьора сейчас сама всё расскажет. Своим телом.

Он отступил на шаг.

Муравьи на клиторе сновали без устали, и возбуждение снова начало расти. Анна пыталась сдержаться — стиснула зубы, давила стон в горле, дышала через нос, медленно, размеренно. Но клитор — оголённый нерв, и очередная волна наслаждения подкатывала неумолимо. Анна не выдержала — из горла вырвался сдавленный вскрик.

Вибратор внутри неё мгновенно отозвался короткой, злой очередью — и червяга, почувствовав его, дёрнулась следом. Двойной удар: изнутри — живое продвижение, и тут же — механическая дрожь, отдающаяся в крестец.

Вибратор забился чаще, и червяга, уловив это, дёрнулась — её головной конец, до этого лениво покачивавшийся где-то в глубине, продвинулся дальше на сантиметр, на два. Кольцевые мышцы сокращались быстрее, проталкивая тело вверх по кишке. Анна ахнула громче — вибратор отозвался новой, более яростной серией толчков, червяга ускорилась. Анна захлёбывалась дыханием — вибратор перешёл на непрерывное гудение, и червяга начала извиваться всем телом, её гладкая кожа тёрлась о стенки прямой кишки, и это ощущение — влажное, живое, пульсирующее, наложенное на безжалостную вибрацию, — совершенно невыносимо.

— Умоляю, уберите её! — кричала Анна, и вибратор отзывался на крик оглушительной трелью, а червяга, ведомая этой вибрацией, послушно дёргалась следом. Анна осознала новую, чудовищную ловушку.

— Тише, тише, синьора, — конферансье с издевательской заботой комментировал происходящее, — вы сами продлеваете своё удовольствие. Вибратор включается от вашего голоса, а червяга ползёт на вибратор. Хотя, знаете... ангелочки так себя не ведут. — Он склонил голову набок. — Достаточно просто замолчать... вибратор выключится, и червяга остановится. Но, положа руку на сердце, господа, — он повернулся к залу и понизил голос до театрального шёпота, — я очень надеюсь, что синьора не сможет замолчать. Такая добрая женщина просто обязана кричать! Ну же, Анна, кричите громче! Включайте вибратор! Зовите червягу! Мы все ждём!

Она пыталась — закусывала губы до крови, давилась собственным стоном, пыталась дышать размеренно, — но очередной спазм матки, очередная порция мёда, очередная волна оргазма разрывали рот новым воплем и обращали дыхание в рваные, панические всхлипы. Червяга была уже почти целиком внутри — снаружи остался лишь хвостовой кончик, влажно поблёскивающий у входа. Её тело извивалось в бешеном ритме, сокращаясь перистальтическими волнами от головы к хвосту и обратно, и каждый такой цикл прокатывался по внутренностям Анны жуткой, неостановимой живой волной.

Когда до окончания тотализатора осталась минута, червяга заполнила собой всё доступное пространство прямой кишки. Её слепая голова упёрлась в вибратор, но продолжала толкаться — мягко, настойчиво, безостановочно, повинуясь каждому крику и каждому всхлипу Анны. Женщина уже не контролировала ни единой мышцы: её бёдра ходили ходуном, ягодицы сжимались вокруг извивающегося в анусе хвоста, сфинктер пульсировал в спазме, а матка сокращалась почти непрерывно, выбрасывая на клитор остатки мёда.

— Вы только посмотрите на неё, господа! Синьора Анна, вы ненасытны! — Он наклонился ближе, почти касаясь губами её уха. — Ну же, не сдерживайтесь. Дайте бёдрам волю. Вы же хотите. Вы же сами хотите кончать. Ну!

И Анна — сквозь пелену, сквозь стыд, сквозь ненависть к этому голосу — не могла не подчиниться. Её бёдра, повинуясь не разуму, а какому-то древнему, животному инстинкту, выгибались ещё сильнее, ещё отчаяннее, ловя каждое прикосновение, каждый толчок. Её дыхание — уже не дыхание, а сплошной надрывный вой, вскрики и всхлипы сливались в один непрерывный звук, и червяга, повинуясь этому хору боли и наслаждения, извивалась всё быстрее, всё глубже, выжимая из её тела последние резервы. Оргазм длился и длился — десять секунд, пятнадцать, двадцать, — матка сокращалась в бешеном ритме, клитор пульсировал так яростно, что казалось — вот-вот лопнет, а из ануса, стиснувшего хвост червяги в спазме, вытекали струйки слизи.

А потом — в момент, когда оргазм достиг той невыносимой точки, обильная, прозрачная струя ударила между разведённых бёдер, залила внутреннюю поверхность бедра, брызнула на сиденье, закапала на сцену. Анна, даже сквозь пелену оргазма, осознала, что произошло, — и стыд обрушился на неё новой, удушающей волной. Она кончила сквиртом. Перед всеми. Как последняя шлюха из фильмов, которые она никогда не смотрела.

Конферансье, разумеется, заметил — заметил мгновенно, потому что оператор уже давал крупный план, и струя была видна всем. Он не стал кричать. Не стал хохотать. Он медленно, почти благоговейно подошёл к креслу и несколько секунд молча смотрел.

— Ну вот, — произнёс он наконец, и голос его был тёплым, почти умилённым. — А вы боялись, господа, что ангелочек не доставит нам полного удовольствия. Посмотрите на неё. Она отдала нам всё. Абсолютно всё. Каждую каплю. — Он склонился к Анне и прошептал — нежно, почти интимно: — Ты хорошая девочка, Анна. Очень хорошая. Не сдерживайся. Мы всё уберём. Не переживай. Ты сделала всё правильно.

Ещё несколько секунд её бёдра продолжали вздрагивать в пустоте, матка — сжиматься в остаточных спазмах, а из горла вырывались сиплые, затухающие стоны. Червяга, обессиленная, замерла в глубине — лишь хвост ещё слабо подрагивал у входа. Вибратор, лишившись звуковой подпитки, умолк. Тишина обрушилась внезапно — густая, оглушительная, почти неестественная после получаса непрерывного воя.

Доктор подошёл первым: смыл муравьёв, извлёк из влагалища опустевший силиконовый контейнер. Анна болезненно застонала. Ассистентки ослабили ремешки фиксации ног. Затем та же ассистентка в перчатке осторожно, плавно вытянула червягу за хвост — а следом, двумя пальцами, извлекла за нитку вибратор. Растраханный сфинктер так и не смог окончательно сомкнуться. Червягу бережно вернули в террариум — она извивалась и слепо тыкалась в стекло.

Ассистентка взяла влажное полотенце и деловито — как о чём-то будничном — вытерла внутреннюю сторону бёдер Анны, а затем и металлическое сиденье под ней.

Она медленно приходила в себя и не могла поверить, что вынырнула из объятий бесконечного оргазма.

Конферансье объявил счастливых победителей эротического тотализатора. Под аплодисменты зала господа вышли на сцену. Пятеро счастливцев — сегодня фортуна на их стороне.

Победители, раскланявшись, вернулись в зал. Конферансье проводил их взглядом, а затем повернулся к Анне. Та всё ещё лежала в кресле, обессиленная, мокрая от пота, с трудом различая происходящее сквозь пелену усталости.

— Синьора Анна, — конферансье подошёл ближе, и голос его зазвучал почти интимно, почти заботливо, — я хочу сделать вам предложение. Деловое. Взаимовыгодное.

Он помолчал, давая Анне время испугаться.

— Снимите полумаску. Сейчас. Перед залом. Покажите ваше лицо. Я предлагаю дополнительный гонорар. Пять тысяч евро. Сверх того, что вам причитается.

Анна сглотнула. Пять тысяч. Сумма немалая, но лицо... Лицо — это последнее, что у неё осталось. Без маски она станет просто Анной — библиотекарем, женщиной, которую теперь узнают в лицо.

— Нет, — выдохнула она.

— Шесть, — конферансье не моргнул.

Анна замотала головой — насколько позволяли ремни.

— Семь.

— Я же сказала...

— Восемь тысяч, синьора. Это хорошие деньги.

Анна зажмурилась. Тридцать три тысячи вместе с основным гонораром. Квартира. Полгода жизни. Но лицо. Её лицо.

— Я не могу, — прошептала она, но голос дрогнул.

Конферансье улыбнулся — он услышал эту дрожь.

— Десять тысяч, синьора. Очень хорошее предложение. Десять тысяч евро за то, чтобы эти прекрасные господа увидели ваше лицо. Они уже видели всё остальное. Что теперь лицо?

Зал одобрительно загудел. Кто-то выкрикнул: «Соглашайся!» Кто-то зааплодировал. Анна открыла глаза и посмотрела в тёмный зал — туда, где ждали. Они видели её тело — каждую складку, каждую судорогу, каждую подробность. Им осталось только лицо. И они хотели его.

— Пятнадцать, — тихо сказал конферансье, наклонившись к самому её уху. — И я лично прослежу, чтобы деньги были переведены сегодня же. Слово.

Анна молчала. Пятнадцать плюс двадцать пять — сорок тысяч. Это была цена за лицо. И она — она уже поняла, что готова её заплатить.

— Хорошо, — выдохнула она. — Снимайте.

Зал взорвался аплодисментами. Конферансье просиял и повернулся к публике:

— Господа, сделка состоялась! Синьора Анна — женщина не только редкой красоты, но и редкого делового чутья! Пятнадцать тысяч — и она ваша. В смысле — её лицо ваше.

Ассистентка шагнула вперёд, аккуратно подцепила кружево и потянула вверх. Полумаска соскользнула с лица — лёгкая, почти невесомая, — и Анна осталась перед залом такой, какой была: сорокадвухлетняя женщина с покрасневшими глазами, потёками туши и обветренными губами.

— Великолепно! — конферансье всплеснул руками. — Господа, посмотрите на это лицо! Настоящее, живое, без прикрас! Разве не прекрасно?

Она уже жалела. Но было поздно.

Кресло с Анной опустили к самому полу, спинку зафиксировали вертикально — теперь Анна сидела. Одна из ассистенток зашла сзади. Мягкая кожаная лента легла поперёк лба — щелчок замка. Вторая — под подбородок. Анна не могла ни поднять голову, ни опустить, ни повернуть: только смотреть прямо перед собой, в тёмный гудящий зал.

Она не понимала. Маску сняли — что ещё? Счёт на экране, победители объявлены. Зачем фиксировать голову? Что ещё задумали? Зачем?

Конферансье неспешно вышел в центр сцены.

— Господа, — начал он тоном хозяина, приберегающего лучшее к финалу, — большинство из вас ставку не угадали. Что ж: в этом доме никто не уходит обиженным. Утешительный приз, господа. Каждый желающий приглашается на сцену и может излить накопившееся эротическое напряжение прямо на лицо нашей синьоры. Синьора Анна целый вечер ничего не ела. Господа, мы обязаны её накормить.

Анна поняла. Голова была зафиксирована, чтобы она не могла уклониться. На сцену потянулись возбуждённые гости.

Первым подошёл немолодой, грузный мужчина с багровым лицом. Он встал напротив Анны, расстегнул ширинку и принялся ждать. Анна плотно сжала губы и мотнула головой — насколько позволяли ремни.

— Откройте ротик, синьора, — сказал конферансье спокойно.

Анна не шевельнулась.

— Ангел мой, — он наклонился к ней, — шоу ещё не закончилось. Вы подписали договор. Утешительный приз для гостей — часть представления. Откройте рот.

Анна зажмурилась — и медленно, непослушными губами, приоткрыла рот. Мужчина, не теряя времени, с хриплым выдохом излился — горячие белёсые капли ударили в лицо, попали на язык, на губы, на щёки, на переносицу. Анна вздрогнула, захлебнулась, закашлялась. Сперма стекала по подбородку густыми нитями.

— Господа, ни капли не должно пропасть! — патетически провозгласил конферансье, воздев палец. — Синьора целый вечер ничего не ела. Синьора голодна.

— Ложечку, — коротко бросил он ассистентке.

Ассистентка достала из кармана маленькую золотую ложечку и принялась деловито соскребать белёсые подтёки со щёк, с переносицы, с уголков губ — и отправлять Анне в рот.

— Ну вот, умница, — заворковала она. — Вкусно, правда? Ещё ложечку. Глотай. Молодец. А теперь — за маму. И за папу. И за дядю доктора, который так хорошо о вас позаботился...

Анна давилась, но глотала. Конферансье захлопал в ладоши, как хлопают ребёнку, съевшему первую ложку каши:

— Браво! Наш ангелочек учится кушать! Следующий, прошу!

Мужчины подходили один за другим. Анна глотала и глотала — сперма смешивалась во рту, текла по горлу, застывала на лице липкой коркой. Через несколько минут она уже не могла держать рот открытым — челюсти онемели от усталости, губы не слушались. Рот закрылся сам собой. Анна сидела с закрытыми глазами, измождённая, обессиленная.

Конферансье склонил голову набок, разглядывая её.

— Господа, вы только посмотрите. Девочка грустная. Совсем не веселится. — он вздохнул с притворным сочувствием. — Что же делать? Давайте развеселим её. Пощекочите.

Ассистентка послушно кивнула. Её пальцы скользнули к бокам Анны — туда, где кожа тонка и беззащитна. Сначала едва касаясь. Анна вздрогнула, закусила губу.

— Ну же, ну же... — заворковала она. — Кто у нас тут боится щекотки? Посмейтесь для нас! Ротик сам и откроется...

Пальцы поднялись к рёбрам, забегали по животу — и сквозь стиснутые зубы прорвался короткий, судорожный смешок. Анна пыталась сдержаться, но тело не слушалось. Ещё секунда — и она расхохоталась против воли: рот распахнулся, и очередная порция спермы полетела прямо в него.

И тут же подскочила вторая ассистентка — с золотой ложечкой в руке. Пока первая продолжала щекотать, не давая Анне закрыть рот, вторая принялась деловито подбирать потёки с подбородка, со щёк, с уголков губ — и отправлять ей в рот. Анна захлёбывалась смехом и спермой одновременно. Тогда конферансье поднял ладонь. Щекотка прекратилась. В наступившей тишине Анна судорожно, с всхлипом, глотала — и вторая ассистентка с ложечки одну за другой отправляла ей новые порции.

— Глотай, глотай, — приговаривала она. — Нельзя, чтобы добро пропадало. Вот так. Умница. А теперь — дальше.

Конферансье опустил ладонь — и первая ассистентка снова впилась пальцами в рёбра. Рот распахнулся в новом приступе хохота — и новый гость уже стоял наготове.

— Ну что ж, — произнёс конферансье, обращаясь к залу, и голос его снова сделался торжественным. — Больше десяти оргазмов. Ангелочек накормлен и доволен.

Зал ответил аплодисментами.

Анна уже не слышала, как конферансье подводил итог: на сцену поднялись восемьдесят восемь человек. Веки слипались, сознание сжималось в точку — мертвецкий сон единственное, чего хотелось.

Аплодисменты стихли. Конферансье выждал паузу, подошёл к креслу и несколько секунд молча разглядывал Анну. Та сидела с зафиксированной головой — лицо залито застывающей спермой, волосы слиплись, по шее стекали белёсые подтёки. Он склонил голову набок и цокнул языком.

— Господа, — произнёс он задумчиво, — я смотрю на нашу синьору и не узнаю её. Совсем не узнаю. Мы начинали с чистого листа, с ангелочка, с библиотекаря. А теперь... — он обвёл её фигуру широким жестом, — вы только взгляните. Лицо перемазано, между ног — мёд, слизь, бог знает что ещё. Господа, это не ангелочек. — Он дал словам повиснуть в тишине. — Это поросёнок. Маленькая чумазая свинка.

Зал засмеялся. Анна слышала сквозь пелену усталости — и каждое слово падало в неё, как камень в мутную воду.

— Но ничего, ничего, — конферансье примирительно поднял ладони. — Мы это исправим. Каждому существу — своя среда обитания. Ангелочкам — облака. А поросятам... — он щёлкнул пальцами, —. ..грязь.

Из-за кулис выкатили надувной бассейн из прозрачного винила. Чистое дно блестело под прожекторами, а на внутренней стенке посередине тянулась красная отметка.

Анна посмотрела на него и дёрнулась в ремнях.

— Тише, тише, маленькая. Я пока даже не сказал, во что мы будем играть. Тебе нужно всего лишь немножко попачкаться — стать чуть-чуть грязненькой. Разве это страшно?

— Чем испачкаться? — спросила Анна. Голос у неё сорвался.

— Ну что ты всё спрашиваешь, как взрослая? — он улыбнулся. — Поиграем в свинку. Ты просто немножко испачкаешься. Войдёшь в бассейн и получишь свои денежки.

Анна молчала.

— Ещё десять тысяч. — Он говорил мягко, словно уговаривал капризного ребёнка. — Пятьдесят тысяч за весь вечер. А тебе нужно только позволить нам сделать тебя чуть-чуть грязненькой. Подумай, солнышко.

Она смотрела на пустое дно бассейна и на красную полоску.

— Нет, — повторила она.

Улыбка конферансье исчезла. Он неспешно достал из папки тонкий лист бумаги.

— Тогда прочитаем договор внимательно. Пункт девятый: участница обязуется выполнить финальную сцену программы в полном объёме. Отказ от финальной сцены означает отказ от всего гонорара, включая основную сумму и все согласованные доплаты. — Он поднял глаза. — Не от пяти и не от десяти тысяч, Анна. От всего. Ты уйдёшь отсюда ни с чем.

— Вы не можете...

— Можем. Ты поставила подпись. — Он постучал пальцем по листу. — Но я не бессердечен. Я всё ещё предлагаю тебе десять тысяч сверху. Поиграешь с нами в свинку, выполнишь условие — и получишь пятьдесят. Упрямишься — не получишь ничего. Решай, маленькая.

Анна закрыла глаза.

— Хорошо, — наконец выдохнула она.

— Браво, — оживился конферансье. — Господа, договор подтверждён при свидетелях. Синьора Анна исполнит финальную сцену и получит всё, что ей обещано. Отстегните её.

Ассистентки освободили ремни. Анна поднялась с кресла, пошатываясь, но к бассейну не пошла: конферансье жестом остановил её у края сцены.

— Не спешите, маленькая. Сначала приготовим вам ванночку. Потом уже будем играть.

Из-за кулис показались ассистенты с вёдрами. Их было шестеро; каждый нёс по одному оцинкованному ведру, придерживая его обеими руками. Вёдра заметно тянули мужчин вниз. Они шли медленно, стараясь не расплескать содержимое, и ставили ношу у борта бассейна с тяжёлым металлическим звоном.

Запах пришёл раньше, чем конферансье назвал содержимое.

— Вот и наша грязь, — сказал он почти ласково. — Навоз. Тёпленький, свеженкий, густой. Не морщись: настоящая свинка не боится испачкать копытца.

Анна побледнела.

— Я должна... сама?

— Конечно, сама, глупенькая. Но вёдра слишком тяжёлые для твоих ручек. Ты сначала вычерпаешь из каждого немного — сколько сможешь унести ладошками. А когда они станут полегче, ассистенты помогут тебе перелить остатки.

Он наклонился к ней и добавил мягче:

— Мы просто готовим тебе бассейн для игры. Хорошая девочка справится.

Ассистентка сняла крышку с первого ведра. Вёдра стояли вплотную к бассейну. Анна протянула руку, зачерпнула горсточку густой тёмной массы и аккуратно перенесла через борт.

— Нет-нет-нет, — конферансье замахал руками. — Так свинки не играют. Разве свинка берёт одной лапкой по чуть-чуть? Загребайте двумя ручками. Вот так — по локоть. И бросайте через борт.

Анна замерла на секунду — голая, испачканная, — и погрузила обе руки в ведро по локоть. Навоз обволок предплечья, потёк по локтям. Она зачерпнула, сколько смогла удержать, и швырнула через борт. Ком плюхнулся на дно бассейна, брызги разлетелись — капли попали на живот, на бёдра, на грудь. Анна вздрогнула.

— Вот! — просиял конферансье. — Совсем другое дело! Ещё. Играй, свинка, играй.

Анна повторяла — зачерпнуть, швырнуть. Брызги летели во все стороны, покрывая тело тёмными точками. Через несколько минут она уже не вздрагивала. Просто работала.

— Хватит, — сказал конферансье. — Ты уже устала наверное.

Двое ассистентов подняли ведро за ручки, и остаток густой массы тяжело, с влажным плеском вывалился на дно бассейна. Так же поступили с остальными ведрами.

Когда последнее ведро опустело, бассейн был наполнен примерно до красной отметки. Анна стояла у борта. руки по локоть в навозе, брызги на груди и животе, тёмные потёки на бёдрах.

— Посмотрите, господа, — протянул конферансье. — Наша свинка уже немножко испачкалась. И ничего с ней не случилось. Правда, солнышко?

Анна не ответила.

— А теперь — следующий шаг. Доктор, подготовьте синьору.

Оболенский подошёл к столику и взял два гладких силиконовых предмета — телесного цвета. Ассистентки подвели Анну к креслу, чтобы она могла опереться. Конферансье заговорил тем же ласковым, уговаривающим голосом:

— Не пугайтесь, маленькая. Это просто гигиенические пробки. Мы должны защитить вас от грязи. Навоз не должен попадать туда, где ему не место. Вы же не хотите инфекцию? Вот видите. Мы заботимся о нашей свинке.

Ассистентка смазала оба предмета гелем и быстро ввела один во влагалище, второй — в задний проход. Анна вздрогнула от холодного прикосновения, пробки легли плотно.

Напоследок доктор сделал Анне укол в плечо.

— Прививка от столбняка, — пояснил конферансье почти ласково. — В грязи всякое бывает, а мы не хотим, чтобы наша девочка заболела. Вот видишь: мы всё предусмотрели. Теперь можете залезать и ничего не бойся играй с грязькой сколько влезет.

Анна переступила через борт. Навоз был тёплым и густым; сначала он сомкнулся вокруг ступней, потом поднялся до щиколоток и голеней. Она сделала ещё шаг, опустилась на колени и замерла, чувствуя, как вязкая масса обступает бёдра.

И тогда — предметы внутри неё ожили. Один загудел низко и ровно во влагалище, второй отозвался короткой назойливой пульсацией в анусе. Вибраторы. Это были не пробки. Анна судорожно вдохнула и вцепилась испачканными руками в прозрачный борт.

Конферансье подмигнул залу.

— Ну вот, — улыбнулся он. — Теперь можно начинать. Вы уже в своей грязной ванночке. Поиграйте как следует, маленькая свинка. Перемажьтесь вся-вся — не торопясь. Нам хочется посмотреть, как вы это сделаете сами.

Анна зачерпнула массу обеими руками и провела по груди, животу, плечам. Тёплый навоз лёг на кожу тяжёлым слоем, потёк по бокам, заполнил ложбинку между грудями.

— Не жалейте, не жалейте, — подбодрил конферансье. — Свинка должна быть грязненькой везде. Намажьте личико.

Анна зачерпнула ещё и провела ладонями по щекам, по лбу, по подбородку. Навоз облепил лицо тёплой маской.

— Хорошо. А теперь волосики. Хорошенько, не жалейте.

Анна набрала полную пригоршню и втёрла в волосы. Тёмная масса забилась в пряди, потекла по шее, по вискам, затекла за уши. Голова стала тяжёлой.

— Так-так, а губки? — конферансье прищурился. — Губки-то чистенькие. Давайте-ка намажьте губки как следует.

Анна зачерпнула ещё и провела по губам, втирая тёплую массу. Она закашлялась, попыталась выплюнуть, подавила рвотный позыв и замерла, тяжело дыша через нос.

— Так-так, а это что у нас? — конферансье обошёл бассейн и указал на её промежность. — Губки на лице намазала, а про эти забыла? Нечестно, маленькая. Давай-ка и сюда, не жалей. Хорошая свинка везде должна быть грязненькой.

Анна зачерпнула новую горсть и, не глядя, провела по лобку, щедро втирая в промежность.

— А теперь покрутись для нас, — сказал конферансье. — Покажи, что ты действительно умеете валяться в грязи. Сначала на бочок, потом на спинку. Медленно, маленькая. Пусть ни один чистый кусочек не спрячется.

Анна перевернулась на бок. Навоз облепил лопатки и поясницу. Она повернулась на спину, затем снова на бок, перекатилась, оставляя за собой тяжёлые волны. Внутри бассейна было тесно и скользко; чтобы удержать равновесие, ей приходилось упираться ладонями в дно. Грязь покрыла её целиком, забилась в волосы, на лицо, в сгибы рук и ног.

— Ещё кружочек, — попросил конферансье почти шёпотом. — Умница. А теперь — на спинку.

Анна перевернулась на спину. Навоз чавкнул под ней.

— Ассистентки, прошу.

Из-за кулис вышли две ассистентки в резиновых перчатках до локтя. У каждой — по «Хитачи»: массивные белые вибраторы с крупными круглыми головками. Они опустились на колени у борта и включили приборы. Низкое гудение заполнило зал. Одна прижала головку к груди Анны — прямо по слою навоза. Вторая — к низу живота. Вибрация проходила сквозь тёплую массу, усиливалась, отдавалась во всём теле. Головки скользили по грязной коже — от сосков к животу, от живота к бёдрам, от бёдер к промежности.

Анна застонала. Внутренние вибраторы работали в унисон с «Хитачи». Навоз чавкал под перчатками, брызги летели на лицо. Тело выгнулось дугой.

— Давайте, свинка, — прошептал конферансье. — Хорошие свинки всегда доводят игру до конца.

Волна накрыла её. Анна кончила прямо в навозе — под гудение «Хитачи», под чужими руками. Тело содрогнулось, бёдра забились в грязи, из горла вырвался хриплый крик.

Ассистентки выключили «Хитачи» и отступили.

Конферансье поднялся и повернулся к публике. Несколько секунд он молча смотрел в зал, потом перевёл взгляд на Анну — голую, дрожащую, с ног до головы покрытую навозом, — и обратно.

— Господа, — начал он негромко, почти задумчиво, — несколько часов назад в этот зал вошёл ангелочек. Библиотекарь. Интеллигентная женщина в блузке и юбке. Стыдливая, неискушённая — вы помните. А теперь... — он обвёл бассейн широким жестом. — Теперь перед вами свинья. Самая настоящая. Грязная с головы до ног, извалявшаяся в навозе, кончившая прямо в грязи. И знаете, что самое удивительное, господа? Это превращение произошло не с телом. Тело осталось тем же. Оно произошло здесь. — Он коснулся виска. — Ангелочек спустился с небес, перепачкался в дерьме — и обнаружил, что это, оказывается, приятно. — Он выдержал паузу. — Наша маленькая свинка справилась. Игра окончена. Гонорар будет выплачен полностью.

Зал взорвался аплодисментами.

Анну разбудили рано утром. Она лежала в апартаментах, на чистой простыне, укрытая лёгким пледом. Доктор Оболенский осмотрел измученную промежность, поцокал языком и смазал успокаивающей лечебной мазью. Одежды не было — её одежду изрезали ножницами ещё вчера, в самом начале. Администраторша принесла банный халат — белый, мягкий, слишком большой. Анна завернулась в него, сунула босые ноги в одноразовые тапочки, и её проводили к машине. Та же затонированная, что везла её вчера. Молчаливый шофёр доставил её к дому.

В подъезде пахло варёной капустой. Дома Анна легла прямо в халате и долго лежала, уставившись в потолок. Пятьдесят тысяч. Пятьдесят. Она повторила про себя несколько раз, но цифра ничего не значила — как будто из другого языка. Между ног саднило; мазь Оболенского пахла чем-то медицинским и горьким. За окном начинался обычный день. Она не знала, что будет делать теперь — с деньгами, с вечно-гладкой промежностью, с этим утром.