Эта часть получилась длинная, извините. Но так было надо. Я долго сомневалась, делить ли её на две, и решила оставить её целиком. Так что читайте медленно и постарайтесь получить удовольствие 😉. Как сказал великий Конфуций, “спешка нужна только при ловле блох”. Или это был Ницше?

Суббота.

Я еще крепко спал, но Сашка уже тарабанила в дверь:

— Вставай, соня! На электричку опоздаем, следующая через два часа будет!

Кое-как продрал глаза, сел на кровати. Нет, вчерашний день мне не приснился. Вон и Сашкины трусики лежат, скомканные. Я немного опасался, и одновременно было ужасно интересно — как мы теперь будем общаться, изменится ли что-то из-за вчерашнего?

Я приковылял на кухню. Саша уже крутилась там в своей шелковой пижамке, наливала себе чай и мне кофе. Я с опаской посмотрел на сестричку. Она встретилась со мной взглядом, чуть смущенно улыбнулась. У меня отлегло: грозы точно не будет.

Я плюхнулся на стул, всё ещё немного квёлый. Ну не люблю я рано вставать, особенно на каникулах. Не то, чтобы я прям сова, но и не жаворонок точно.

Сашка намазывала бутеры, а я тихонько смотрел на сестру. Любовался.

— Ешь давай, и собирайся, а то и правда, опоздаем.

— Угу, — ответил я, запихивая бутерброд в пасть и обжигаясь горячим кофе. Жизнь потихоньку налаживалась.

Мы молча поглощали завтрак какое-то время, пока Сашка вдруг не сказала:

— Тима… я надеюсь, ты не сделал неправильных выводов?

Она одновременно строго, смущенно и испытующе смотрела на меня. Мол, братик, только не испорть всё, пожалуйста.

Я энергично замотал головой. Рот был набит едой, пришлось сначала прожевать.

— Только правильные. Честно.

— Вот. Только правильные и делай. Неправильные не делай.

Саша поднялась из-за стола, понесла пустые чашки в мойку.

— Саш.

Она обернулась, ещё не распрямившиеся кудряшки метнулись по плечам. Да ё-мое, что ж такое, а…

— Я кое-что у тебя утащил вчера случайно, извини.

Она вопросительно уставилась на меня. Я достал из кармана и протянул ей белые трусики с тесемками. Сашка смутилась и моментально порозовела, но трусики забрала и быстро вернула себе прежний стиль:

— Спасибо. А я-то думаю, куда они ушли, кто их теперь носит…

Я засмеялся в ответ:

— Ну мне они маловаты, вообще-то.

— Думаешь? — сестра оценивающе посмотрела на меня ниже пояса. — Надо проверить.

— На электричку опоздаем, — я выпихал её из кухни.

Электричка была заполнена, но, на удивление, мы успели занять сидячие места, и даже у окошка. Кондиционер работал, поезд шустро шел от станции к станции, и полтора часа прошли незаметно. Сначала мы глазели в окно, немного болтали, старательно обходя тему вчерашнего вечера, потом заскучали. Сашка вскоре взбила моё плечо, как подушку, жалуясь на жёсткость моих костей и отсутствие должного количества мягкого сальца, и пристроила свою голову на нём. Я сидел прямо, как восьмиклассник, которому девчонка прилегла на плечо в киношке: “обнять? не обнять? а вдруг по харе получу?” Не думаю, конечно, что Сашка дала бы мне по фейсу, если бы я ее действительно решил приобнять, но решил на всякий случай не испытывать судьбу.

Ближе к нашей станции народу в вагоне стало меньше, и Сашка, свернувшись клубочком, положила голову мне на колени. Она продолжала смотреть в окно, а я… Я пытался удержаться, чтобы не потрогать её кудряшки, раскинувшиеся по моим ногам. А, пофиг, всё равно нас тут никто не знает. Я осторожно взял её прядку, так, чтобы она не почувствовала, стал медленно перебирать между пальцами.

Мысли крутились в основном очень умные, например: “А она всегда так кончает? Или это мои слова её так завели? Она представила, что это мой член, а не вибратор? А у неё всегда так соски напрягаются? А что она думает про то, как я снял с неё трусики?” Картинки вчерашнего вечера, намертво застрявшие в памяти, крутились перед глазами. Это вскоре дало свой естественный эффект в виде весьма напрягшегося члена. В конце концов он уперся Сашке куда-то в район уха. Она сначала, похоже, не поняла, а потом вдруг резко повернула голову и посмотрела на меня. Я смущенно пожал плечами, мол, а что я могу сделать. Сашка проартикулировала одними губами: “Извращенец”, и отвернулась, даже не попытавшись поменять позу или просто сдвинуть голову чуть в сторону. Так мы и ехали две последние станции — её голова покачивалась на моих коленях, попутно массируя уже вполне стоячий член.

Почти приехали, объявили прибытие. Тут-то я и сообразил всё коварство её замысла. Сашка встала, поятнулась, посмотрела на меня с улыбкой:

— Вставай, пошли. Наша станция.

А как я пойду, блин, когда у меня из штанов вот так торчит. Пришлось импровизировать. Я схватил Сашину сумочку с воплем “Давай я тебе помогу”, и, с горем пополам прикрываясь этим аксессуаром, направился к выходу. Сашка шла позади и просто покатывалась со смеху. Пока мы проталкивались к дверям и вываливались наружу, мне немного полегчало, особенно помогло наблюдение необъятной колыхающейся задницы какой-то дачницы передо мной. 

На платформе она поравнялась со мной и прошептала на ухо:

— Вот поэтому и надо делать правильные выводы.

— Это не я, он сам! — попытался оправдаться я, но, естественно, лишь получил кулачком по ребрам.

Нас уже ждал папа, и мы, наконец, отправились в последний отрезок пути до дачи. Папа поведал, что ехали они вчера по пробкам почти четыре часа, с учетом заезда к тете Ане. Пока доехали, пока распаковались, поужинали — вот и всё. Так что мы немного потеряли. “Очень даже наоборот”, — подумал я.

Дядя Вова встретил нас как обычно — шумно, громко, весело.

— Тимоха, здорово! Ничего себе ты уже вымахал.

— Дядь Вов, мы виделись два месяца назад, на майские. Я не особо вырос-то с тех пор.

— Да? Эт значит я в другую сторону расти стал. Старость, знаешь ли. Ну или ты сутулиться перестал.

Дядя Вова был примерно на год младше моего отца, и выглядел отлично. Они с отцом были удивительно похожи, как родные братья, оба стройные, подтянутые, без всяких там пивных животиков.

— О, Сашенция! Привет, красавица, дай обниму, — продолжал шуметь дядя Вова, пока, наконец, не пришла тетя Аня и не отправила его возиться дальше с той самой многострадальной барбекюшницей.

Нам с Сашкой выдали по миске малины (единственное садовое растение, кроме смородины, признаваемое тетей Аней), и мы были предоставлены сами себе. Мы побродили по огромному участку, повалялись в гамаках, в общем — бездельничали. Дядя Вова был одержим постоянными изменениями на даче: то он сделает сад камней, то водопадик в японском стиле, то наоборот, что-то скандинавское изобразит, прямоугольно-коричневое. С последнего нашего визита он успел сделать площадку для бадминтона или волейбола. В волейбол вдвоём играть было не очень, поэтому мы с Сашкой полчаса гонялись за воланчиком. В конце концов, солнце стало жарить совсем сильно, и мы собрались на пляж.

Папа с дядей Вовой сидели на крыльце с банками пива, болтая о чем-то бизнесовом — платежи, неплатежи, кредиты, всё такое. Неподалеку на кирпичном помосте стояла побежденная ими барбекюшница, пристыженно сверкавшая еще не закопченным железом.

— Эй, молодёжь, на пляж идёте?

Дядя Вова щедро предложил нам пару банок пива с собой, но мы вежливо отказались. Он, заговорщически оглянулся на отошедшего на зов мамы отца, мол, не подслушивают ли:

— А вы знаете, что у нас тут ещё и нудистский пляж есть?

— Да ладно? Тут народу-то — полтора инвалида на квадратный километр, — не поверила Сашка. — Кто туда ходит? У вас тут вообще свой нудистский пляж, если захотите.

— Так то у нас, — важно проговорил дядя Вова. — А туда приезжают машинами, сам видел. Правда, уже давно не было никого. А так прям компаниями целыми, охальники. Так что если соберетесь, — он хитро подмигнул, мол, дело молодое, — там у нас тропинка есть, как к пляжу идти, за большой осиной направо пойдёте, ну а там по тропинке дальше, и увидите. Как до воды дойдёте, там куст обойти надо по воде чуть-чуть.

— Дядя Вова, и не стыдно? Я девушка приличная, а вы мне такое предлагаете, — Сашка гневно махнула кудряшками, едва сдерживая смех.

— Да ну, не хотите — не идите, — картинно обиделся дядя Вова. — Я просто рассказываю, мол, вот, есть такое дело, повадились нудисты проклятые.

Мы заржали и пошли переодеваться. Дядя Вова со своим специфическим юмором был всё же душкой, как его называла Саша, и обижаться на него было бессмысленно. Да и старым козлом его тоже никто из нас не считал — лишнего он себе не позволял.

Сашка надела черный цельный купальник (какая скромница!), мы взяли полотенце и бутылку воды и двинули. До пляжа идти было совсем недалеко, по участку и потом немного вдоль леска и заросшего берега. У большой осины я схватил Сашку за руку и потащил на тропинку.

— Стой, ты чего? Куда ты меня тащишь? — заверещала сестра.

— Пошли посмотрим, только тихо.

— Тьфу, дурак. Чего это я с тобой на нудистский пляж пойду? — причитала Сашка, пока я тащил ее по тропинке. — Я голой купаться не буду! Вдруг там пиявки вообще!

— Да пошли просто посмотрим, что за пляж такой, — я, наконец, отпустил её, смеясь. — Не будешь так не будешь. Я просто глянуть хочу. И в лесу не так жарко, как тут.

Довольно просторная сухая тропинка потихоньку углублялась в лес, сворачивая то немного налево, то немного направо, петляя. Я нашел чуть-чуть спелой земляники у края тропинки, скормил Сашке с ладони. Она смешно ловила ягоды губами, пытаясь их всасывать, как рыбка.

— Мням-мням, спасибо. А ты сам-то съел хоть чуть-чуть?

— Не, я не хочу, — благородно соврал я. Земляники было совсем мало, чтобы там что-то делить.

Мы зашли еще чуть глубже в лес, и вдруг Сашка заорала благим матом и вспрыгнула на ближайший валунчик:

— ААААААААА ТИМА!!! ТАМ ЗМЕЯ!!!

Я быстро посмотрел туда, куда дрожащей рукой показывала сестра. На освещенном солнцем участке тропинки действительно что-то блестело, свившись кольцами. Я схватил ближайший дрын и машинально загородил Сашку от рептилии. Змея не шевелилась. Я змей сам побаиваюсь — хрен его знает, как себя с ними вести. То ли они сами свалят, то ли они бросятся. Я вообще-то в городе вырос, змей только в зоопарке видел да по телеку. Чё делать-то? Кинуть в неё палку? Камень?

Сзади что-то треснуло, я аж подпрыгнул от неожиданности. Это Сашка пыталась сохранить равновесие на своём валунчике и схватилась за сухую ветку. Ффух.

Я обернулся к змее — она по-прежнему лежала на том же месте, не шевелясь. Грелась на солнышке, зараза.

— Тииим, пошли отсюда, я боюсь! — хныкала сзади Сашка. 

Мда. О нудистском пляже можно забыть. Ну ладно, невелика потеря. Перспектива быть ужаленным гадюкой радовала куда как меньше.

Тут вдруг ветерок подул резче, листья зашуршали, змея пошевелилась, и я облегченно рассмеялся. Фух, блин. В один прыжок подскочив к ней, я изо всех сил шандарахнул палкой по змеиным кольцам — получай, жывотное! Сашка громко взвизгнула. Я подцепил палкой почти прозрачную, сухую кожу давно облинявшей змеи и гордо показал её Сашке. Она, как положено, заверещала ещё громче.

— Дракон повержен, моя госпожа! — громогласно объявил я, чтобы Сашка наконец перестала повизгивать.

— Тима, ты её убил? — дрожащим голосом спросила сестра.

— Саш, это шкурка змеи, совсем старая уже, — уже спокойным голосом объявил я. — Правда, на сумочку тут не хватит, но можно сделать браслетик.

— Блин, я таааааак испугалась, писец, — Сашка всё еще дрожала, стоя на своем валунчике. — Тим, ты дурак! Я чуть не уписалась тут от ужаса.

Я стал на одно колено перед ней и протянул ей на вытянутых руках змеиную кожу, склонив голову:

— Примите в дар шкуру поверженного дракона, моя госпожа! Он больше не будет наводить ужас на ваши поселения!

Сашка чуть отдышалась, но уже явно достаточно расслабилась и включилась в мою игру:

— Благодарю вас, сэр рыцарь! Отныне вы — сэр Тим… эээ… Великолепный… эээ… Драконоборец! — сестра исполненным достоинства жестом протянула мне руку. “Хорошо, что хоть не Тимати, ” — мысленно отметил я.

Я отпустил эту дурацкую кожу и взял Сашкину ладошку в свою. Глядя ей в глаза, я осторожно прикоснулся губами к её пальцам.

— Благодарю вас, моя госпожа! — не отрывая взгляд от блестящих глаз сестры, негромко произнёс я.

— Встаньте, сэр рыцарь!

Она положила мне ладони на голову и легонько поцеловала в лоб. Улыбнулась. 

— Ты мой герой и спаситель, — уже обычным голосом тихо произнесла сестра. — Спасибо.

Теперь была моя очередь смущенно пялиться на неё.

— Тима, блин, ну убери эту гадость куда-нибудь! Фу!

Я забросил змеиную шкурку в кусты и помог Сашке спрыгнуть с её трона.

— Пошли. Вон, уже воду видно.

— А вдруг она еще тут рядом где-то? Я боюсь.

— Шкура уже сухая была, змея давно состарилась и умерла. Пошли.

Мы дошли до воды. В этом месте берег был не очень, глинистый, тростник рос тут и там — это явно был еще не пляж. Я вспомнил, как дядя Вова сказал, что надо обойти куст по воде. Кустарник плотно рос слева от тропинки, слегка вдаваясь в воду. Мы сняли обувь и аккуратно обошли его по скользкой отмели.

Мы таки увидели этот пляж. На шезлонге лежал дядя Вова с банкой пива в руке, рядом крутилась тетя Аня, раскладывая перекус на складном столике. Она с недоумением посмотрела на нас: чего вы вдруг из кустов вылезли?

— О, нудисты пожаловали! Я ж говорю, повадились!

— ДЯДЯ ВОВА, ЭТО НЕ СМЕШНО ВООБЩЕ!!! — Сашка набросилась на него с кулаками и стала молотить по голове и плечам.

Дядя Вова со смехом пытался увернуться и не расплескать своё пиво:

— По-моему, очень смешно…

— Там змея была! Я чуть не померла со страху!

Я не выдержал и заржал. Вот дядя Вова, вот молодец, красиво нас развёл.

Сашка гневно обернулась на меня, я тут же сделал грустное лицо и закивал:

— Была, точно. Вот такенная! — развел руки пошире, чтобы показать масштаб трагедии.

— Вот дурень, а, — тётя Аня отвесила дяде Вове легкий подзатыльник, — чего ты над детьми прикалываешься.

В конце концов Сашка успокоилась, перестала его бить и стала в красках рассказывать, какая огррромная была змея и как она испугалась, а мы все тихонько посмеивались. Сашка надулась было, но потом сама тоже заржала над всем этим, махнула рукой и побежала в воду.

Озеро за этот жаркий день хорошо прогрелось, солнце палило. Мы плавали где-то час, пока не наплескались и не нанырялись. Дядя Вова рассказывал о плане купить водный мотоцикл и сделать маленький причал. Здорово, можно будет гонять по озеру с ветерком и брызгами.

Большое обжиралово было намечено на вечер, так что днём мы только “слегка” перекусили, так, что еле поднялись из-за стола. Солнце, купание, сытный обед — все разбрелись покемарить часок по разным местам. Мы с Сашкой плюхнулись в гамаки в тенёчке и лениво болтали. Сестра валялась, свесив одну ногу, мечтательно глядя куда-то в крону дерева над собой.

А я глазел на неё, и вчерашние образы вновь настойчиво лезли в голову. В конце концов я потряс головой и шикнул на уж больно возомнивший о себе член. Сашкиной сумочки у меня больше под рукой нет, а гулять в таком виде перед родителями и дядей с тетей — ну, знаете ли. Загнав расшалившееся воображение под лавку, я просто мирно наблюдал, как там говорят, движение небес, и в конце концов меня сморило.

— Соня, вставай, — кто-то легонько потрогал меня за плечо, — всё проспишь.

Я чуточку приоткрыл глаза. Сашка. Когда она уже успела переодеться? На ней было светлое летнее платьице с крупными цветами, солнце светило из-за её спины, блики играли на кудряшках. Я зажмурился. Сгинь, видение. Сгинь, а то хуже будет.

— Встава-а-а-ай, — мягко повторила Сашка, но потом, видя, что я не реагирую, заорала, что твой будильник: — Вставай! Вставай! Вставай! АААА!

— Встаю, встаю, чего хулиганишь, — я спросонья навернулся с гамака на четвереньки. — Будят чуть свет в… сколько там сейчас…

— Полшестого уже. Подъём, — сестричка отвесила мне пинка по неосторожно выставленному заду.

— Полшестого? А чего светло-то так уже? — потирая несправедливо ушибленную пятую точку, поинтересовался я.

— Пошли, юморист. Успеешь к столу переодеться.

Всё уже действительно было накрыто, нарезано, и даже налито. Дядя Вова колдовал у барбекюшницы, оттуда тянулся очень даже приятный аромат. Несмотря на то, что мы поели буквально несколько часов назад, аппетит волшебным образом никуда не делся.

Веселье пошло своим чередом: папа рассказывал свои бородатые и не очень анекдоты, дядя Вова балагурил, мама и тетя Аня параллельно болтали о всяком своём домашнем, нас с сестрой мучили вопросами об учебе и дальнейших планах. Всё как всегда, обычные домашние посиделки с родственниками.

Разговор рос, перемежаемый тостами, а мы с Сашкой только украдкой переглядывались, хихикая над смешными взрослыми, особенно над дядей Вовой. Или просто переглядывались через стол, задерживая взгляд на несколько секунд, чтобы потом смущенно его отвести в сторону. На нас, впрочем, не обращали внимания. Ну или нам так казалось, кто его знает.

Когда с брискетом и большей частью закусок и выпивки было покончено, дядя Вова заявил:

— Ну, теперь диджестив.

— Это что за зверь? — поинтересовалась мама.

— Ну что ты, это самая важная часть ужина. Особенно после мясного. Способствует пищеварению.

Дядя Вова магическим жестом достал из-под стола бутылку дорогого коньяка, разлил всем по полной рюмке. Сашка было запротестовала, но он шикнул на неё, мол, тебе уже можно, а традиций нарушать нельзя, тем более — пищеварению способствует. Сашка жалобно взглянула на меня, но я только сочувственно развел руками, посмеиваясь про себя. Сам я совсем мало пью, но сегодня уже выпил немного виски и был куда как более расслаблен. Правда, и Сашка тоже выпила пару бокалов вина, но с дядей Вовой, когда он в таком состоянии, спорить было сложно.

Проследив, чтобы диджестив был выпит, дядя Вова отправился греть баньку, причитая, что он не сообразил это сделать раньше. На самом деле, сразу сейчас всё равно никто не был готов идти париться, слишком все объелись опять.

Сашка тоже встала:

— Пойду прогуляюсь, освежиться хочу. А то вы меня спаиваете тут.

Нечего делать, верный рыцарь Тим Великолепный Драконоборец кряхтя вылез из-за стола:

— Я с тобой, если не против. А то отсидел уже всё, и пузо растрясти надо. 

Мы оставили взрослых обсуждать свои скучные истории о сослуживцах и бизнесе, и пошли пройтись немного по поселку. Уже вечерело, солнце было уже за кронами, что-то там чирикало, и мы лениво шли по дороге, разглядывая окружающие дома. Точнее, домины. Поселок был небольшой, закрытый, народу было мало, и в основном было тихо — только в одном месте из-за забора были слышны голоса и музыка. Тоже гуляют.

Дорога скоро закончилась шлагбаумом, мы развернулись и побрели обратно на участок. Судя по всему, одной рюмочки дяде Вове оказалось мало, и он громогласно уговаривал маму выпить еще этого вкусного коньячку с вот этой вот божественной долькой лимона. Мы шмыгнули мимо них и направились к пляжу, уже обычной дорожкой. Диджестив же явно смешался с вином и добрался до Сашки, она смеялась всякой чепухе и периодически опиралась на мою руку, которую я, как галантный кавалер, сообразил ей предложить.

Когда мы дошли до пляжа, солнце уже зашло, но темно ещё не было. Очень такой приятный, розово-оранжевый свет. Над дальним берегом озера поднимался легкий туман. В общем, романтично — аж жуть.

Сашка подошла к краю воды, скинула босоножки, плеснула водой на берег. Потянулась, забросив руки за голову:

— Мммм, как тут красиво! Красиво же? — строго переспросила она у меня.

— Ага, красиво. Закаты тут, конечно, улёт.

Сашка посмотрела на водную гладь, еще раз потрогала её ногой, и вдруг повернулась ко мне:

— Ты же помнишь, что этот пляж — нудистский?

— Ещё бы, — засмеялся я.

— Тогда пошли купаться.

Сашка одним движением развязала поясок, я даже обомлеть толком не успел. Взмахнула руками, сдёрнула цветное платье с себя, бросила его на шезлонг. Шаг, два в воду. Остановилась, обернулась.

— Чего стоишь! — поочередно освободила ноги от маленьких белых трусиков, кинула их в меня. — Погнали!

Развернулась, сделала еще два шага, нырнула, только белая попка мелькнула над водой. Я продолжал стоять, как истукан, держа в руке машинально пойманный белый треугольничек. Наконец очнулся, скинул с себя всё и бросился в воду вслед за сестрой.

Наверное, в романтических фильмах дальше должно быть что-то такое: главгероиня выныривает рядом с главгероем, обхватывает его руками, он её целует и уносит куда-то в закат. Хэппи-энд, титры. У нас же всё было по-другому: героиня вынырнула, увидела меня рядом, обхватила руками и притопила. Я вынырнул, отплевываясь, и тут же получил порцию воды в лицо. Ах ты, вредина! Получай тогда! Догнал, притопил, опять получил водой в нос, еле отфыркался.

Мы бесились в воде минут пять, пока не начали замерзать. Всё же вечер был уже довольно прохладный, и вода успела остыть, плюс где-то у дна били ледяные ключи. Я первым выскочил на берег, запрыгал — полные уши воды.

Сашка медленно выходила из воды, отжимая мокрые волосы и всё ещё смеясь после нашей возни. Струйки воды стекали по плечам, грудкам, бедрам. Закатный свет блестел на мокрых бесконечных ногах. Саша медленно подошла к берегу, встряхнула волосами, брызги полетели в разные стороны. Богиня.

— Вышла из пены нагая с сосками торчащими Эрос! – продеклдамировал я что-то на древнегреческом.

— Синяя только, замёрзла, и вся околела, — в размер ответила Сашка, зябко передернув плечами.

Я схватил с шезлонга большое полотенце, забытое тут кем-то после дневного купания, накинул ей на плечи. Сашка с благодарностью завернулась в него и быстро заговорила:

— Ты всё перепутал! И не из пены, а из мрака, и не с сосками, а с перстами, и вообще это мужик.

— Кто мужик? — не понял я.

— Эрос. Эрос — это бог любви, он мужик. Как Амур. А она — Эос, богиня утренней зари, балбес.

Я стоял стоял очень близко к Сашке, придерживая полотенце на её плечах. Слишком близко. Туман над озером немного рассеивался, последние розовые и оранжевые полосы светлели над кронами леса. Романтично, аж жуть.

— …А сейчас уже вечер, а из пены — это… — глядя на меня снизу вверх сияющими глазами и стоя слишком близко, продолжала тараторить отличница. К сожалению, я так и не узнал тогда, кто там вышел из пены на самом деле, потому что я аккуратно взял её лицо в свои ладони и не дал договорить.

Её губы были такими удивительно мягкими, упругими и горячими... чуть сладкими. Горячее молоко и расплавленный мёд.

Саша едва слышно ахнула от неожиданности и замерла. Пару секунд она не шевелилась, не пытаясь ни оттолкнуть меня, ни убежать, ни сказать что-то, ни ответить на мой поцелуй. Кажется, она даже не дышала. Потом вдруг немного шевельнулись губы, чуть приоткрылся рот. Наверное она хотела что-то сказать, но я не останавливался и не давал ей шанса. Её ладони уперлись мне в плечи, она легонько нажала, совсем легонько. Я успел увидеть ее блестящие глаза. Потом Сашка отчаянно вздохнула, обняла меня за шею и стала целовать в ответ.

Полотенце упало на землю, но кому оно было нафиг нужно. Мы целовались как сумасшедшие, наверное, это единственное, что можно точно сказать. Я всё крепче прижимал Сашку к себе, и её действительно торчащие соски скользили по моей груди, а я… а я целовал и целовал сестричку, не успевая насытиться ни одним мгновением. Если она и попыталась бы что-то сказать, у нее не получилось бы, я бы не дал. Впрочем, она и не пыталась. Мои ладони скользили по её спине, плечам, по мокрым кудряшкам, изучая, трогая. Каждая её мышца, по которой проходили мои пальцы, казалось, мелко вздрагивала. Сашины пальцы бродили по моей голове, путаясь в волосах.

Я отлип от её губ, чтобы хоть немного отдышаться. Сашка смотрела на меня, приоткрыв рот, с широко раскрытыми от удивления глазами.

— Ти…

Я вновь взял её лицо в свои ладони и стал целовать: молчи, не говори ничего. Щёки, глаза, мокрые волосы на лбу, подбородок, губы, носик. Всё, до чего мог дотянуться. Щека со смешным завитком у уха. Мочка уха. Шея. Ключица. Плечи.

— Тим…

Плечи. Верх груди. Сама грудь, с капельками озерной воды вокруг сморщившегося ореола. Сосок. Лизнул его, не смог устоять. Сашка дернулась, я поднял на нее взгляд.

— Тим, — жалобно проговорила сестра. Смотрела на меня своими сверкающими глазами. — Что ты творишь. Мы же договорились. Я не могу. Нам нельзя. Нам совсем нельзя…

Я поцеловал её глаза. Молчи. Снова губы, лицо, плечи, грудь. Живот, мелко дрожащий почему-то. Вокруг пупка. Какой он смешной, надо потом разглядеть получше…

Стоя на колене перед моей прекрасной сестрой, я посмотрел на неё снизу вверх. Она с тем же неподдельным удивлением, с округлившимся от изумления ртом и глазами смотрела на меня, ничего не говоря, только грудь ходила ходуном.

— Саша! Тима! — стороны дома послышались громкие голоса взрослых. Нас то ли уже разыскивали, то ли просто звали к столу. Похоже, они закончили-таки ту бутылку коньяка.

Саша вспыхнула — это было видно даже в совсем густых сумерках, схватила с шезлонга платье, накинула его на себя и быстро пошла к дому, как была, босиком.

Я тоже быстро оделся, подобрал нашу обувь и Сашкины трусики, оставшиеся на шезлонге (это уже стало традицией, да?) и пошел к дому. Я догнал Сашу уже у самого крыльца, помог ей обуться, протянул ей забытый аксессуар. Сестра секунду непонимающе на них смотрела, потом снова вспыхнула, выхватила из моих рук и, не поднимая на меня глаз, исчезла в доме.

Не знаю, может, я всё испортил окончательно, но сейчас я ещё ни о чем не жалел. Горячее молоко и расплавленный мёд жгли мне губы, вот так.

Воскресенье.

“Никто не помнил, как вернулся домой”. Нет, ничего ужасного не произошло, никаких собак и привидений. Остаток дачного отдыха прошел как-то смято, по крайней мере, для меня. С утра Саша держалась со мной не то, чтобы отстранённо, но гораздо менее свободно, чем вчера. Обычные реплики, обычное всё. Саша даже улыбнулась мне пару раз, но мы как будто вернулись на три недели назад. Это было немного… больно. Я очень хотел с ней поговорить, но рядом всё время крутились эти дурацкие родители и дядя с тетей. Только периодически я ловил Сашин взгляд, но не успевал его расшифровать, она быстро отводила глаза. А я не знал, что и думать. Вчерашняя храбрость куда-то улетучилась, и я всё больше терзал себя мыслью, что всё испортил. Перед глазами сияла неоновая вывеска: “GAME OVER”.

После полудня мы засобирались и двинули в город, пытаясь успеть до пробок. Довольно быстро мы выбрались на шоссе и помчали. Сашка сидела на заднем сиденье рядом со мной, глядела в окно. Потом вдруг внимательно посмотрела на меня, и неожиданно наклонилась ко мне, пристроила голову на моем плече, закрыла глаза. Я сидел ровно, стараясь не потревожить сестру. Об “обнять” не могло быть и речи — мама что-то живо обсуждала с отцом, повернувшись к нему, и ей было нас прекрасно видно. Она только мельком бросила взгляд на нас и продолжила разговор. Сашка вдруг медленно положила свою ладонь на мою, чуть сжала, провела теплым пальчиком по тыльной стороне. Это было неожиданно и очень приятно. Потом как опомнилась — быстро убрала руку, и почти до самого конца поездки просто молча лежала на моем плече с закрытыми глазами.

Дома нас завертели мелкие хлопоты, не успели опомниться — наступил вечер, все, утомленные солнцем, поездкой, и домашней возней, разбрелись по своим норам.

Я уже не находил себе места. Мне нужно было поговорить с сестрой, срочно, сейчас. Пойти к ней в комнату? Сейчас? Нет, блин, это совсем плохо… После получаса метаний из угла в угол я так и не сформулировал, что я ей должен сказать, но схватил телефон и открыл мессенджер.

— Саш, можем поговорить?

Через долгую минуту пришел ответ.

— Тим, я сплю. Спокойной ночи.

Понедельник.

Дома было тихо. Ни Саша, ни я не выходили из своих комнат. Я молча валялся на кровати, глядя в потолок. Ни о чём конкретно не думал. Вчера вечером я метался по комнате с желанием срочно поговорить с сестрой, а сейчас… Какая-то безысходность навалилась вдруг. Я всё испортил нахрен, сестра была права. Я не должен был переступать эту черту. Вместе с тем, что-то такое бурлило у меня в груди, что вызывало ещё больше беспокойства. Я одновременно и не мог ничего делать, как спеленутый, и должен был что-то сделать, пока не сойду с ума. На улице было пасмурно, небо затянуло темными тучами, собиралась гроза, где-то уже грохотало.

Послышались шаги за дверью, легкий стук:

— Тима, это я. Я хочу поговорить, — Саша нашла в себе больше сил, или храбрости, чем я.

Я медленно поднялся, открыл дверь. Сестра стояла в коридоре в своей шелковой пижаме, старательно не глядя на меня.

— Можно, я войду?

— Конечно, заходи, — сказал кто-то, пока я продолжал смотреть на Сашку. 

Она сделала шаг и вопросительно посмотрела на меня. Я, наконец, сообразил, отступил в сторону, пропуская сестру в мою комнату. Саша вошла, быстро обернулась ко мне. Кудряшки, убранные в хвостик, взлетели за плечами, упали. Сестра вздохнула и, не глядя мне в глаза, начала говорить то, что я и ожидал:

— Тима, мы заигрались. Нам нужно это прекратить.

Я молчал, и Саша продолжила быстро говорить, будто пытаясь успеть высказаться, пока есть силы и возможность:

— Мы играли, нам нравилось, это было на грани, но не за гранью, Тим. Нам, наверное, вообще не надо было начинать, блин. Но ты сам же понимаешь, что мы не должны так больше делать. Это совсем вышло из под контроля, это заведёт нас бог знает куда! О чём ты вообще думал, когда полез целоваться? У тебя кукуха отъехала?

Было видно, что Саша не хочет меня обидеть, но постепенно она заводилась всё больше, голос её дрожал. Она бросила на меня быстрый взгляд и снова опустила глаза:

— Тима… давай просто решим, что всё. Игра окончена. Я тебя люблю, ты мой братик, и им и останешься, но давай… кто-то из нас двоих должен быть умнее, и это явно не ты. Давай… всё.

Её завод кончился, Саша устало вздохнула. Я не произнес ни звука, только смотрел на неё. Она зажмурила глаза, как-то сильно сжала губы, и не смотрела на меня.

— Что ты молчишь?!!! — вдруг закричала она, и из ее глаз брызнули слёзы. — Что ты молчишь, дурак!

Я так же молча взял её лицо в ладони, прикоснулся губами к мокрой от слёз щеке.

— Я тебя тоже очень люблю, сестричка.

Сашка выскочила из комнаты, я не успел ничего больше сделать или сказать.

Я стоял, опустив руки, в висках у меня стучало, темная масса бурлила в груди, поднимаясь уже к горлу. Дышать было больно. Подняв свои ладони, я долго бессмысленно смотрел на них, потом развернулся и вышел в коридор. Без стука открыл дверь в Сашину комнату. Она посреди нее, глядя в окно, и… плакала. Плечи дрожали, она морщилась от слёз. В комнате вдруг стало темно, хлынул ливень.

По-прежнему ничего не говоря, я подошел к ней, развернул к себе, снова взял её лицо в ладони и поцеловал в дрожащие солёные губы. Сашка плакала, никак не реагируя на мои поцелуи. Я собирал солёные капли с её щек, глаз, подбородка, маленькими поцелуями покрывая всё лицо, возвращаясь влажным от слёз губам.

Саша уперлась в мою грудь ладонями, тихо отбиваясь:

— Пусти. Пусти, дурак. Тим, пусти, перестань.

Я не останавливался, прижимая её к себе и продолжая целовать, и вдруг она приоткрыла сжатые губы и мягко схватила ими мою губу. Подержала так мгновение, выдохнула, обхватила меня за шею, и впилась в мой рот таким поцелуем… 

Солёная карамель и расплавленный мёд.

Я лихорадочно целовал её, мои руки шарили по её телу, по мягкому шелку пижамы, прижимая сестру ко мне всё крепче и крепче. Правая ладонь нащупала Сашину грудь, сжала её немного, осторожно, твердеющий сосок попал между пальцев.

Теперь уже Саша ничего не говорила, только продолжала меня целовать и прерывисто выдыхала в мой рот, когда я нащупывал какую-то очередную запретную часть её тела. Мои ладони уже давно забрались под её пижаму, гладили по голой спине, по животу, по мягкой горячей груди и твердым соскам. Сашка тоже в ответ то быстро гладила меня по спине, по волосам, то мягко обнимала и прижимала к себе.

Я на секунду отстранился, посмотрел на сестру. Она глядела прямо на меня с таким выражением лица… Смесь удивления и какой-то отчаянной надежды, что ли. Я медленно расстегнул верхнюю пуговицу Сашиной пижамы, продолжая смотреть ей в глаза. Вторую, уже быстрее... Саша продолжала смотреть на меня с тем же выражением, и я не мог больше делать это медленно. Хорошо, что дырочки застёжек были широкие, а то я поотрывал бы всё там нафиг.

Дальше всё было так быстро и беспорядочно, что я потом не мог вспомнить ни единой детали. Мне показалось, что уже через мгновение мы были на Сашиной кровати, её пижама была расстёгнута, и я, как маньяк, набросился на её грудь. Я покрывал её поцелуями, кусал за твердые камешки сосков, дышал бархатной кожей, прижимался губами к тонкой коже между ребер, там, где громко билось сердце. Постепенно я спускался всё ниже и ниже, продолжая целовать и гладить тело сестрички. Вот нежный животик, вот пупок (“какой смешной, надо потом рассмотреть его получше…”), еще ниже, туда, к киске, штанишки куда-то уже делись, странно, а трусиков под ними и не было, надо же… А я когда разделся? Не помню…

— Аххх, — тихонько выдохнула Саша, когда я добрался до её лобка, целуя выступающий холмик и треугольничек волос на нём.

Я опустился ещё ниже, между бёдер, и медленно не знаю, почему, по какому-то наитию, но очень медленно, провел языком по горячей и мокрой щели Сашиной киски.

— А-Ах! — сестричка запустила пальцы в мои волосы и вцепилась в мою шевелюру.

Пока я целовал губки её киски, дразнил её языком и всячески измывался над ней другим образом, Сашка только тихонько вздыхала и постанывала, наверное, в особенно чувствительные моменты. Я не торопился, но и не замирал — я просто наслаждался её киской, как каким-то леденцом. Она была сладкая. Мои губы стали довольно чувствительны после безумных поцелуев, и прикосновение ими к нежной, горячей и влажной коже кискиных губок было безумно приятно. Я щекотал их, они щекотали меня в ответ.

Наконец я добрался до той самой алой жемчужинки Сашиного клитора. Поцеловал выше, лизнул чуть правее, слева… Сашка уже вся текла, буквально, и её бёдра мелко дрожали. Наконец я перестал любоваться клитором и, прижавшись к нему языком, медленно всосал его в рот.

— АА-Аххххх, — Саша вцепилась в мою шевелюру, дернулась навстречу, потом сильно вздрогнула уже всем телом, не отпуская меня, — Мхмммм аах…

Вот так, будешь знать, как дразнить меня. Кажется, гром? Или это сестра что-то уронила?

Через минуту или две я закончил истязать увеличившийся почти до размера горошинки клитор и вернулся к Сашиной груди, целуя по пути всё, что попадалось под губы. Саша не отпускала мою голову, только крепче вцепилась в мои волосы. Добрался до шеи, губ… Сестричка целовала меня, как в последний раз, кусая и всасывая мои губы, переплетаясь своим языком с моим.

— Тима….

Я на мгновение остановился, посмотрел в любимые, всё ещё мокрые от тех слёз глаза. В них всё-всё было видно — звёзды, небо, океан, и я сначала полетел, потом утонул, и, медленно раздвинув горячую плоть, вошел в мокрую и такую сладкую сестричку.

Саша замерла на мгновение, а потом… потом её киска очень плотно обхватила головку моего члена и как будто втянула меня всего. Или мне так показалось, но когда мой лобок уперся в её, я даже не сообразил, кто из нас двигался.

Дальше всё было… дальше всё было. Мы двигались быстро, медленно, синхронно, вразнобой, глубоко, еле-еле, катались по простыне, сцепившись, как коты, целовались, присасываясь друг к другу буквально как пиявки. Я почувствовал, что уже не могу сдерживаться, ещё несколько секунд и всё, никакие мысли о футболе, ничего меня не остановит уже.

— Саш…

Сашка посмотрела мне в глаза и вдруг рывком оказалась сверху, упираясь руками в мою грудь. Сначала, глядя прямо на меня, она медленно, очень мееедленноо опустилась на мой член, запрокидывая голову, и зажмурилась.

Если я скажу, что взорвался, это будет так банально, что даже приторно. Не, я не взорвался. Меня просто не стало. Меня ударило током, а потом было только ощущение водоворота, в который меня закручивало где-то в области поясницы, и я весь улетал вслед за спермой, рванувшей из моего члена. Сашина киска сжала меня, как тисками, мне казалось, что она просто может меня там расплющить, буквально. Какие-то волны проходили по ней, выжимая из меня всё-всё-всё. Я почувствовал, как сестричка упала мне на грудь, а потом мы, похоже, выключились.

Наверное, всё еще понедельник. Когда-то потом.

— Тима, ты опять сделал все неправильные выводы… И вообще всё сделал неправильно. Ты должен был попросить у меня прощения, извиниться, и больше никогда так не делать, вот…

Голая Сашка лежала рядом со мной, положив голову на мою грудь, и периодически легонько целовала её, дразня язычком соски. Я гладил сестричку по плечам, перебирал её кудряшки, такие приятные и шелковистые. Мы уже минут двадцать или тридцать ничего не делали, просто нежились в кровати, перебрасываясь короткими репликами. За окном грохотала гроза, было довольно темно.

— Я знаю. Но беда в том, что я теперь всегда так буду делать.

— И всё время будешь извиняться и просить прощения?

— Да, моя госпожа. Прости меня, пожалуйста.

— О, продолжай.

— Ты же знаешь, что я очень люблю делать? Я люблю кокетничать и трахать мальчикам мозг. Ты еще не знаешь, какая я ужасная. Так что готовься, вот.

О, ещё как знаю. Кстаааати… Кстати-кстаааатиии…

— Ну почему же, очень даже представляю. Саш, ты не могла бы для меня кое-что сделать? Давно хотел попросить.

— Что?

— Встань, пожалуйста, вот тут.

Я сел на кровати, а ничего не подозревающая сестра встала рядом, справа, и вопросительно уставилась на меня. Одним движением я повалил Сашку на мои колени, попкой вверх. Раздался звонкий “шлёп”, Сашка заорала, попыталась вывернуться, но нет, любимая сестренка, не сейчас, ой не сейчас…

Каждый шлепок оставлял на Сашиной попке красные отпечатки, всё больше и больше. Сашка вопила и вертелась, но я крепко прижимал её плечи к кровати левой рукой, продолжая наказывать дерзкую кокетку за все свои мучения, за весь мой маринованный мозг, за всё-всё. Всё это я ей попутно объяснял при каждом ударе. Кстати, за то, что ты тогда лупила меня учебником — тоже.

— Перестань, ааааа!!! Тим, извращенец! Больно же!

После шести или восьми шлепков я ослабил хватку, и Сашка прыгнула в изголовье кровати, глядя на меня возмущенным котенком:

— Дурак!

Я бросился к ней, почему-то зарычав — тигр, натурально.

— Извращенец! Ой! — мои ладони крепко схватили сестренку за раскаленную красную попку и потащили с подушек вниз.

Нифига себе она там мокрая! Ага, сестричка, попалась… Мокрая и горячая. Горячее масло.

— …Всё равно дурак. Я же сидеть не смогу, и синяки будут.

— Я подую, и всё пройдёт.

— Ой, дурачок… Тогда иди сюда и подуй. Нежно!

— Ну и всё равно буду тебя дразнить, бебебе. Я просто такая вот противная.

— Конечно будешь. Кто ж сомневается.

— А ты меня, наверное, опять накажешь.

— Обязательно.

— ПОТОМ! Ай. Давай дуй снова, садист несчастный.

— Тим…

— …Что?

— Если бы ты не попался тогда, ничего и не было бы.

— Думаю, да. Я вообще скромный и тихий, ты же знаешь.

— Но ты попался, братик.

Гранатовые когти вцепляются мне в бедро:

— Ещё как попался.

— Представляешь, меня мама вчера спрашивает вечером, мол, “что это вы с Тимом в субботу не разлей вода, как голубки прям, а сегодня и не разговариваете почти?” А у меня паника, не знаю, что сказать.

— Думаешь, спалились?

— Не знаю… Сказала, что просто немного поругались из-за фигни. Она вроде бы поверила, но так смотрела подозрительно.

— Справимся. Мы будем как разведчики. Я буду Штирлиц, а ты — радистка Кэт. У нас будет явочная квартира и пароль.

— На горшке сидел король. Тебе всё шуточки, а я переживаю.

— Тим, ты что, спишь уже?

— Почти. Разморило вдруг, и угрелся рядышком.

— Меня тоже что-то смаривает… — зевнула. — Хотела сказать, я там присмотрела кое-что интересное в “Розовой Орхидее”. Съездишь со мной примерить?

— Угу. Саш… 

— Мм?

— Кто из пены-то вышел?

— Что? А… Афродита вышла.

— Аа…

— Спи.

История, которая задумывалась как небольшой рассказ, уже к его концу не захотела останавливаться. Герои меня не отпускали (или я их?), ожили и стали так куролесить, что я только успевала записывать за ними. Я их очень полюбила, они такие прикольные получились, живые, чуть слишком даже положительные. В итоге в рассказе о случайном залёте и маленьких кинках вдруг появилась линия отношений, и всё заверте…

Но сейчас эта история, наверное, завершилась? Я думаю, надо дать Тиму и Саше (да и мне) немного отдышаться. Как вы считаете?