Северная деревня Заречье застыла в сером цвете, зажатая между непролазным хвойным лесом и ледяными просторами пересохшего болота. Здесь время словно остановилось: покосившиеся избы с заколоченными окнами, старые колодцы, заросшие бурьяном, и бесконечный, пронзительный ветер, который выворачивал душу наизнанку. В этой глуши, где даже птицы казались молчаливыми, жила Марина.

В свои сорок пять она всё ещё была чертовски хороша, хотя сама в это не верила. Постоянная работа в огороде и по дому высушила её лицо, сделала кожу грубой, но зато тело осталось крепким, наполненным той тяжёлой, зрелой силой, которая бывает только у женщин sredних лет, знающих цену труду. Её формы стали более выраженными, бедра — шире, грудь — тяжелее, а взгляд обреёл глубину, в которой смешались печаль и неосознанная жажда. Она носила поношенные джинсы, растянутые свитера, которые скрывали её пышную грудь, и всегда завязывала волосы в тугой узел на затылке.

Сын, девятнадцатилетний Артём, был её единственной радостью и единственным смыслом жизни. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и взглядом, который пугал её своей прямотой. Он вырос сильным, нагловатым, с руками, привыкшими к тяжёлому физическому труду. 19 лет — возраст, когда кровь кипит, а желания бьют через край. Артём не оставил мать в беде, когда отец ушел.

Болезнь сжрала мужа Марины быстро. Рак легких пришел внезапно, и всего за год атлетичный мужчина превратился в тень самого себя. Марина помнила те дни: свистящее, надрывное дыхание, запах лекарств и бессильная злость в глазах мужа. В конце он почти ничего не говорил, только сжимал её руку своими костлявыми пальцами, умоляя не оставлять его. Когда он умер, в доме поселилась такая тишина, что Марина поначалу боялась даже дышать.

В Заречье мужчин почти не осталось. Те, кто выжил после закрытия местного леспромхоза, либо спились, либо уехали в город. Одиночество стало для Марины привычным, но невыносимым. Ночами, когда холодный ветер бился в окна, она лежала в постели, прислушиваясь к звукам старого дома, и чувствовала, как между ног начинает скапливаться влажная, тягучая тяжесть.

Она закрывала глаза, сжимала пальцами свои соски, которые мгновенно твердели. Марина представляла себе руки — сильные, мозолистые, такие, как у её сына. Она воображала, как Артём входит в комнату, видит её обнажённую, как он подходит сзади и обхватывает её за талию, прижимает к себе. В этих грёзах она чувствовала его твёрдое тело, его жар. Она представляла, как он, подав вперёд голову, начинает слизывать капельки пота с её лопаток, а затем его язык скользит ниже, между лопаток, к пояснице.

— Ох, Артём... — шептала она в темноте, выгибаясь и разводя ноги шире.

В её фантазиях он был не просто сыном. Он был её мужчиной. Она представляла, как его пальцы зарываются в её густые волосы, откидывают голову обратно, и он, глядя ей в глаза, начинает жадно целовать её шею, ключицы, а затем спускается ниже. Марина всхлипывала, когда представляла, как он раздвигает её бедра, глядит на её распаренную, влажную киску, а затем, не говоря ни слова, опускается вниз.

Она чувствовала его горячее дыхание на своей плоти, а затем — его язык. Он ласкал её клитор, крутил им, проникал внутень внутри, лизал её глубоко, неистово.

– Да, вот так... — стонала она, прижимаясь спиной к подушкам. — Боже, как хорошо...

В её воображении Артём не останавливался, он лизал её всё сильнее, пока она в экстазе не начала биться в конвульсиях, выкрикивая его имя, пока оргазм не захлестнул её, заставив замереть с выпученными глазами и широко открытым ртом.

Артём, в своей комнате, в это время тоже не спал. Ему было девятнадцать, и его тело требовало разрядки каждую ночь. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и думал о матери. В деревне не осталось девушек — всех парней выманила городская жизнь. Единственным существом, которое было рядом, была Марина.

Он представлял её тело: тяжёлые, красивые груди, которые он видел мельком, когда она наклонялась за чем-то упавшим. Представлял её бедра, которые колыхались под домашним халатом. Артём зарывался рукой себе в трусы, сжимая член. Он представлял её губы, её запах... и то, как его член входит в неё. Он воображал, как она обхватывает его ногами, как он входит в неё с размаху, чувствуя, как её горячая киска сжимает его.

– Чёрт, какая же ты красивая... — шептал он, ускоряя движения руки, представляя, как кончает ей прямо в лицо или в рот, глядя в её расширенные от возбуждения глаза.

Мать видела, как сын меняется. Он стал больше помогать: чинить забор, колоть дрова, носил тяжёлые ведра с водой, чтобы она не надрывалась. Когда он возвращался с работы, он пах потом, деревом и той первобытной мужской силой, от которой у Марины перехватывало дыхание. Однажды, когда он поднимал сверху вниз тяжелую доску, его футболка задралась, открыв крепкий пресс и волосатую поясницу. Марина замерла, не в силах отвести взгляд.

– Мам, ты чего застыла? — Артём обернулся, и в его глазах она увидела своё отражение — растерянную, голодную женщину.

Марина смутилась.

– Ничего... просто задумалась.

– О чём? — он подошёл ближе, сверля её взглядом.

– О том, что ты так вырос, сынок. Совсем мужчина стал.

– Пора бы.

Наступил вечер пятницы. Марина решила, что хватит с неё одиночества и гнилых фантазий. Она зашла к соседке, бабке Марье, старой, хмельной старухе, которая видела на своём веку всё.

– Ты бы, Мариночка, на сына поглядела, — прошамкала Марья, выставляя на стол бутылку самогона. – Он же у тебя застоялся. А ты, гляди-ко, какой он. Мужику ж такие, как ты, нужны. Ты же женщина, тебе внимание быть должно.

– Бабка, что ты такое, он же мой сын...

– Да, сын, да! — Марья хлопнула ладонью по столу. – Но ты посмотри, как он на тебя смотрит. Там же искры летят! Ты ж вскользь его за руку возьмёшь — он весь вздрогнет. Не мучай себя, дочка. Будь смелой. Ему ж тоже сейчас... сперма в яйцах застаивается.

Марина покраснела, но слова соседки застряли ей в голову.

Вечером она приготовила ужин. Надела тонкую, почти прозрачную сорочку с кружевом, которая была ей мала, и облегающее платье, под которым не было белья. Она купила бутылку самогона местного производства.

– Мам, что за праздник? — Артём зашёл на кухню, потирая затылок.

– Просто так. Мы столько лет одни, надо же иногда расслабиться. Садись, сын.

Они выпили по несколько стопок. Общение, которое обычно сводилось к бытовым фразам, стало тёплым, откровенным.

– Ты даже не представляешь, как ты красива, Марина, — вдруг сказал Артём, глядя ей прямо в глаза.

– Не называй меня по имени, — машинально ответила она.

– Почему? Ты же хочешь этого. Я вижу.

Марина поставила стакан, голос её задрожал.

– Я. .. я давно была одна. С тех пор, как отец умер. Мне очень тяжело, Артём. Я старая женщина, мне за сорок...

– Ты не старая. Ты самая сексуальная женщина, которую я видел.

Он подошёл к ней, обняв сзади. Марина замерла, чувствуя его мощную грудь, его дыхание у своего уха.

– Мы не должны это делать? — прошептала она.

– Мы должны всё, чего хотим, — Aртём развернул её к себе и взял за руки. Он видел, как по её телу пробежала дрожь. – Ты ведь тоже хочешь меня, правда?

– Да... очень.

Артём поцеловал её — сначала в губы, осторожно, пробуя на вкус. Марина ответила, отдаваясь этому поцелую, её руки вцепились в его плечи.

– Пойдем в спальню? — прохрипел он.

В комнате было темно и пахло с старым деревом. Они упали на кровать, и одежда полетела в разные стороны. Марина была почти нагая — только чулки и кружевные трусики.

– Ты такая... Сексуальная, — выдохнул Артём, глядя на её формы. – Никогда не видел такую грудь.

Он начал ласкать её, его руки сжимали её плоть, заставляя её стонать.

– Боже, Артём... да, вот так...

Он опустился ниже, его губы коснулись её сосков, и Марина выгнулась, впиваясь пальцами в его волосы. Тело жгло, кровь бурлила в жилах. Артём спустился ещё ниже, раздвигая её бедра, и слизнул всё лишнее, обнажая её клитор.

– Ох... нет... подожди... — Марина попыталась оттолкнуть его, но была слишком возбуждена.

Артём впился в её пизду. Его язык работал ритмично и жадно, он ласкал её так, как никто за эти годы не смел. Марина закинула голову, её пальцы скребли по простыням.

– Да, блядь... сильнее... лижи меня! — закричала она, теряя контроль.

Он вошел языком внутрь, толкая его глубоко, и Марина затряслась в конвульсиях.

– А-а-ах! Да! — она всхлипнула, когда оргазм накрыл её, мощный и яростный.

Она лежала, тяжело дыша, глядя в потолок. Артём приподнялся, его глаза блестели. Марина, всё ещё дрожа, медленно сползла с кровати на колени. Она глядела на него снизу вверх — её грудь тяжело вздымалась.

– Ты хочешь этого? — спросил он, вытаскивая свой увесистый, даже в спокойном состоянии большой член.

– Да... я так долго хотела тебя почувствовать... — Марина обхватила его член рукой, оценив его размер.

Она открыла рот, прикоснулась губами к головке, чувствуя его пульсацию. Она начала медленно заглатывать его, обводя языком всю длину.

– Ох, пиздец... — выдохнул Артём, зажмурившись. – Что ты делаешь, мам?

– То, что ты хочешь, — Марина обдала его член горячим дыханием и жадно всосала всю егось длину внутрь, до самого основания. – Ох, какой ты большой...

Она работала губами и языком, слыша, как он срывается на рычание. Его руки лежали на её волосах.

– Да, малышка... ещё... Соси мне здесь... — шептал он.

Марина старалась изо всех сил, её щеки раздулись, а слюна начала капать на её грудь.

– Я сейчас кончу... — прохрипел Артём, вжимаясь в неё. – Давай... давай!

Он выплеснул в её рот горячий, густой поток спермы. Марина не отшатнулась. Она приняла всё до капли, сглотнула, слизнув остатки с его члена.

– Вкусно, — прошептала она, поднимаясь с колен.

– Пошли на кровать, — Артём рывком потянул её на себя.

Марина взобралась на него, чувствуя, как его твердый член давит ей в задницу.

– Трахни меня, — просто сказала она, глядя ему в глаза. – Выеби меня как шлюху, Артём. Сделай со мной всё, что хочешь.

Артём перехватил её за талию, с силой впихнул её в себя. Марина закричала от неожиданной остроты, её ногти впились в его плечи.

– Ох... боже...

Он начал двигаться — резко, безжалостно. Каждый толчок заставлял её вскрикивать.

– Сильнее! — требовала она. – Ещё...

– Ты такая узкая! Пиздец... какая горячая! — Артём задыхался, шлепая её по заднице, вгоняясь в неё до самого конца. — Ты слышишь, какой звук? Это ты сжимаешь меня!

– Ох... а-а-а... да!

— Да, сучка, получай! — он вжался в неё, его голос стал грубым. — Ты моя, слышишь?

– Да-а... — она билась в его руках, чувствуя, как внутри закипает новый вулкан.

Он перевернул её на живот, с силой притиснув лицом к подушке. Марина всхлипнула от боли, смешанной с экстазом. Артём сзади вошёл в неё с такой силой, что кровать заскрипела.

– Давай, кричи! — рычал он, бешенно двигаясь. — Кричи, чтобы всё село слышало, как я тебя ебу!

– А-а-а-а! — Марина зашлась в крике, когда он достиг дна её матки. Её тело затряслось. — Да, ещё... ещё жестче!

Он не сбавлял темпа, его член с каждым разом заходил всё глубже, раздирая её изнутри, заставляя её сходить с ума. Марина чувствовала каждую его жилку, каждый упругий толчок. Она снова и снова кончала, теряя связь с реальностью, захлебываясь в звуках его природы и собственного вопиния.

– Я сейчас, — прохрипел Артём, сжимая её бедра до синяков. — Блядь... ты...

Он с силой впечатался в неё, изливая горячую сперму внутрь, прямо в корень её влагалища. Марина чувствовала, как его семя внутри её, заполняя пустоту, которая была там столько лет. Она расплакалась, уткнувшись лицом в простынь, чувствуя, как жизнь возвращается в её тело.

Они лежали вместе, тяжело дыша, сцепленные руками и ногами.

— Ты в порядке? — тихо спросил Артём.

— Да. Лучше, чем когда-либо.

На следующее утро Артём зашёл на кухню. Марина стояла у плиты, в одном переднике, совершенно голая ниже пояса. Она обернулась, улыбнулась ему.

Без лишних слов Марина подошла к нему, обхватила руками и опустилась на колени.

— Привет, — прошептала она, расстёгивая его штаны.

— Ох, доброе утро мамуля? — он усмехнулся, но не попытался её остановить.

Она достала его член, который уже был готов.

— Я хочу, чтобы ты проснулся с удовольствием, — сказала она, прикусив головку.

Артём застонал, закрыв глаза, и волосы зашевелились.

– Ты такая... Классная, — выдавил он.

Марина работала языком, стараясь угодить ему. Она кусала с усилием, втягиваясь глубже, чувствуя, как он напрягается, как его пальцы сжимают её волосы.

– Да... — шептал он. — Вот так... ещё...

Она почувствовала, как внутри него что-то напряглось. Он дернулся, выдохнул её имя, и снова, так же бурно, как накануне, он кончил ей в рот. Марина не закрывала глаза. Она смотрела на него, пока он был в экстазе, пока его тело расслаблялось и он приходил в себя.

— Ты что-то сказала? — спросил он хрипло, когда всё закончилось.

Марина вытерла губы, смеясь, и встала, идя к плите, чтобы заварить кофе. Она видела, как он смотрит на её белую, круглую задницу, и в этом взгляде больше не было стеснения или неопределенности.

— Я сказала, что завтрак будет готов через пять минут, — ответила она, игриво вильнув бедрами.

— Послушай, мамуль... — Артём встал, подошёл к ней со спины и обнял, прижимаясь грудью к её лопаткам. — Ты — потрясающая женщина. Мне никогда ни с кем так не было хорошо. Тебе нельзя быть одной.

Марина замерла, чувствуя тепло его кожи. Она не знала, что ответить, не знала, что делать дальше. Но теперь она знала одно: в её жизни появилось нечто большее, чем просто необходимость выживать в этой Богом забытой деревне.

– Посмотрим, с чего начнётся сегодняшний день, — прошептала она, откидывая голову ему на плечо.

Артём улыбнулся, его пальцы скользнули под передник, сжимая её сосок. В этой маленькой деревне, среди серых изб и ледяного ветра, вдруг стало по-летнему жарко.

– Начнём с того, что сегодня мы никуда не пойдём, — сказал он, разворачивая её к себе. — У нас много дел по хозяйству, но может... отложим всё на завтра?

Марина посмотрела в его глаза и поняла, что согласна на всё.

— Да, — выдохнула она, чувствуя, как между ног снова становится влажно. — На завтра.

Он подхватил её, легко перекинул через плечо и понёс обратно в спальню, туда, где кровать ещё хранила родной запах их страстной ночи. Марина смеялась, сбивая ноги о косяк, и чувствовала, что никогда раньше не была так счастлива.

Заречье оставалось прежним: мрачным, холодным и молчаливым. Но в одном из домов, за заколоченными окнами, теперь звенел смех и сменялся стонами. Одиночество, которое годами выедало души двух людей, сгорело в огне первобытной страсти, оставив после себя только чистую, неразбавленную радость. И что-то ещё — предчувствие того, что жизнь в этой глуши только начинается.

1341   23   +9.62 [13]