После небывалой голодовки, небывалого чувства стыда, которое сжигало Никоновых изнутри, сложно было говорить о мере. Они объелись так, что с трудом дышали. Они сидели, привалившись к противоположным перегородкам, и лениво ковыряли вилками кусочки торта, все также стесняясь поднять глаза друг на друга, или соседей. Остальные участники постепенно находили в себе силы и отводили сверлящие взгляды от их стола, на котором все равно оставалось еды так много, что хватило бы накормить весь комплекс.

«Что ж, дорогие победители, вижу, вы сполна насладились своим призом. Наши повара очень старались вам угодить!» - снова подал голос ведущий. - «Прошу поместить все столовые приборы обратно на обеденный стол, во избежание ледяного душа»

Алиса и Ярослав послушно выполнили требование. Стол, все еще полный еды, поехал вниз.

«А теперь, Ярослав, как главу семьи, приглашаю тебя подойти к планшету» - сказал ведущий. Парень послушался, подполз к угловой плите и откинул крышку. На планшете, рядом с ярлыком туалета, появился еще один - Меню. Ярослав нажал и открылось приложение с тремя большими кнопками - завтрак, обед, ужин. По клику на каждую можно было выбрать еду на этот прием пищи. Изысков уже не было, но и выбора хватало, все классические гарниры, разные виды мяса, котлет, супы, напитки, десерты.

«Здесь вы с мамой будете ежедневно выбирать себе блюда и затем, трижды в день, мы будем вас сытно и вкусно кормить, чтобы вы ни в чем не нуждались, и голод более не отвлекал вас от мыслей о вашей любви!» - разъяснял ведущий, пока Ярослав разбирался с приложением. Алиса тоже заглядывала в планшет, но через плечо сына, выдерживая дистанцию.

«А теперь, позвольте навести порядок, и можете возвращаться ко сну» - ведущий договорил и в камере запустился душ, чтобы смыть все следы пищи из камеры. Алиса и Ярослав, даже чрезмерно утолившие голод, честно попытались уснуть, но чувство позора и ощущение пропасти, пролегающей теперь между ними, не позволило Никоновым это сделать. Да и никто из участников больше не смог уснуть, у каждого были для этого свои причины, свои горести, на которых концентрировались их утомленные мозги.

***

Екатерина Сорокина была из тех девушек, что росли с мечтами о большой и чистой любви с принцем на белом коне. И была готова поверить любому, кто таковым представится. Таких желающих было много, они появлялись из ниоткуда и обещали любовь до гроба, а потом исчезали из ее жизни также внезапно, как появлялись. Подруги за глаза считали ее, мягко говоря, ветреной. Им было приятно чувствовать себя существами более высокой морали, они даже не задумывались, что причиной такой внешне кажущейся ветрености Екатерины была самая что ни на есть светлая, непоколебимая вера в людей. Несмотря на то, что ей неоднократно пользовались, а потом, по потере интереса, выбрасывали за ненужностью, она сохраняла в своем сердце безграничную доброту, бесконечную веру в людей и абсолютно не практичную, даже опасную для жизни детскую наивность.

И вот однажды, очередной кандидат в принцы, обещавший шикарную свадьбу и даже подаривший ей обручальное кольцо, прежде чем исчезнуть из ее жизни навсегда, оставил ей кое-что на память - растущего под сердцем ребенка. Роды были сложными. Сына она назвала Владиславом. Больше Екатерина не искала принцев, она растила своего собственного. Отныне она отдавала всю любовь и заботу, которыми было так богато ее сердце, главному мужчине в ее жизни - сыну.

Для Владислава в этом тесном коконе материнской ласки не было ничего хорошего. Сам он об этом не знал, ему как раз все нравилось. Мама защитит, мама согреет, мама приласкает, мама решит все проблемы. Но вырос он слабым, изнеженным, совершенно не готовым к миру. Под маминой юбкой ему было хорошо и комфортно.

При этом, повзрослев, он стал много думать о маминой юбке и о том, что под ней. Формы Екатерины были роскошны и притягательны. Его объятия с мамой изменились, его руки стали как бы невзначай шарить по маминым округлостям. Она же со своей безбрежной наивностью не придавала этому значения, списывая все слишком долгие прикосновения на случайности и не чувствуя твердости у сына в паху.

Так и вели они свой быт. Она концентрировалась на сыне, кружась вокруг него как заводная, вытирая сопли и гладя по головке. А он концентрировался на маминых формах во время мастурбации. Пока в один прекрасный день Екатерина и Владислав Сорокины не очнулись совершенно голыми на полу камеры D4.

Екатерину похищение напугало очень сильно. Первое время ее трясло и она изо всех сил боролась с паникой. Она старательно концентрировалась на одной мысли - она должна быть сильной, ради сына. Владислав же будто и не испугался вовсе. Мама была рядом, и он был абсолютно уверен, что она сможет позаботиться о нем в любой ситуации, даже самой дикой. Он радовался возможности разглядывать мамино тело во всей красе. Он увидел, как роскошно смотрятся подтянутые мамины формы без нижнего белья, впервые увидел ее шрам от кесарева под нежным животиком, аккуратный коврик волос на лобке.

Лицо Екатерины было серьезно и сосредоточено. С первого взгляда в нем невозможно было разглядеть присущую ей природную доброту - тонкие, плотно сжатые губы, острые скулы, целеустремленный взгляд темных карих глаз. Ее строгое с виду лицо обрамляли длинные, непослушные, вьющиеся русые волосы. Владислав был похож на нее чертами, у него было худое, щуплое тело, щеки были испещрены подростковыми прыщами.

На этот раз, в пустом помещении и при абсолютной наготе, эрекция сына не укрылась от ее глаз. Владиславу, как и многим, было стыдно перед мамой, и он прикрывался ладонями. Он использовал то же, что и Артем, оправдание - кругом голые женщины и это, конечно, на них реагирует его тело, а не на родную мать. Но, в отличии от Татьяны, Екатерина безусловно поверила сыну. Оглашение первого испытания стало для нее шоком. Она не понимала, как кому-то в голову могло прийти такое безумное извращение.

Ломящийся от напряжения член, невозможность разрядки, очень сильно мучили Владислава. Для его мамы же, которая обычно старалась потакать всем прихотям сына и предвосхищать их, проблем сексуального плана будто не существовало. Для нее сын всегда был как бы бесполым существом, ее маленьким мальчиком, в прошлой жизни она ни разу не задумывалась о том, что он уже стал мужчиной, с соответствующими потребностями. Она видела как сын прикрывает восставший орган ладонями, видела, что непрекращающаяся эрекция доставляет ему все больше дискомфорта, но не считала себя обязанной что-то с этим делать - этот чисто мужской аспект жизни она оставляла на откуп сыну. Екатерина ничего не могла поделать с их общими обстоятельствами, раздобыть для соседок одежду, чтобы они прекратили смущать ее сыночка. Она делала лишь то, что могла - обнимала своего мальчика и прижимала к себе, нежно поглаживая по волосам. А сын ощущал мамино тепло, нежность ее кожи, чувствовал, как мамин сосок прижимается к его спине, и его окатывали все новые волны возбуждения, отдававшиеся ломотой в паху. Не в первый раз в жизни Владислава, мамина доброта и ласка только усложняли его положение.

Какой бы доброй и понимающей женщиной не была Екатерина, страх и стыд все равно одолевали Владислава, заставляя заливаться краской и прикрывать руками пах. Огонь этих неприятных чувств разжигало соседство с C4. В этой камере Аглая Калинина уничтожала своего сына за такие же непроизвольные реакции тела на женскую наготу. Впрочем, Иван Калинин не был исключением и тоже реагировал именно на мать, а не на соседок - в прошлой жизни она носила мешковатую одежду, юбки в пол, всячески стараясь скрыть фигуру. Выбор ее одежды, отсутствие косметики прибавляли ей лишний десяток лет. Но сын все равно частенько наблюдал, как при наклонах матери даже эти бесформенные юбки обтягивали пышный выдающийся зад. Теперь же на ней совсем не было одежды и вся красота, которой одарила ее природа, была на лицо. Аглая с самого начала нещадно осыпала сына пощечинами, называла его грязным и омерзительным животным, заставляла причинять себе боль до тех пор, пока его орган не опадал. Владислав боялся этой женщины, его пугал дикий безумный взгляд ее серых глаз, которым она хотела испепелить сына, посмевшего проявлять половые инстинкты. Ему было больно наблюдать страдания Ивана и он даже помыслить не мог самоудовлетворяться, будучи в поле зрения этой женщины.

Сорокины с завистью смотрели на других соседей, Осиповых из D3, которые, судя по всему, были приятными хорошими людьми и так легко завели друзей в D2. Но Екатерину смущала мысль о том, чтобы отвлекать их и пытаться переманить к своей перегородке, плюс к этому она не хотела распылять свое внимание, она должна была сосредоточиться на заботе о сыне.

Владислав не обладал ни способностью и опытом переносить голод, как некоторые участники, ни даже бытовой стойкостью, которая позволяла держать жалобы при себе Артему. Уже к концу первого дня он начал канючить, жаловаться маме на голод и просить ее выполнить все требования похитителей, лишь бы их покормили. И Аглая Калинина услышала это.

— Как же тебе не стыдно! - крикнула она через перегородку. - Просить такое у родной матери! - Владислав устыдился и замолчал.

Для Екатерины это требование было противоестественным, не укладывалось в голове. Аглая была ей неприятна, то, как она боролась с эрекцией своего сына, казалось Екатерине бесчеловечным. Но слова Аглаи подкрепили ее мнение о невозможности переступить это табу. Для нее сексуальность и ее сыночек были несовместимыми понятиями из разных вселенных. Ей было жаль сына, она очень хотела помочь ему. Екатерина постоянно оглядывала комплекс в поисках ответов, ждала, что кто-то из участниц найдет способ позаботиться о сыне. Она не знала, что произошло в D2, когда поднялись перегородки, ей не хватало реалистического взгляда на жизнь, чтобы придумать, как помочь сыну разрядиться. Насколько видела она, никто из матерей не предпринимал никаких полезных действий. Все просто выжидали, выжидала и Екатерина.

Первой ночью Екатерине удалось уснуть раньше Владислава. И если к Ярославу мысль, приведшая к прохождению испытания, пришла лишь на вторую ночь и то почти случайно, лишь когда мамино тело, повернувшись во сне, как бы само призвало его к действию, то к Владиславу мысль накончать спящей маме в рот ради вкусного ужина пришла уже в первую ночь. И не сделал он этого не из порядочности, не из любви к маме, не из уважения к материнскому образу, а только из-за самой банальной трусости, ведь Аглая Калинина в C4 не спала.

На следующий день уже и для самой Екатерины чувство голода стало если не невыносимым, то крайне тяжелым. Мысли фиксировались на еде, скручивало живот. Эти чувства заставляли ее жалеть не себя, но сына, прежде всего она думала - если так плохо ей, то каково же ее Владику. Парень же лежал на полу, прятал стояк от соседей, ворочался, иногда глухо стонал от голода и ломоты в паху. В его голове одна в другую перетекали мечты о еде и сексуальном мамином теле. Но при этом он прекратил умолять маму выполнить испытание, он боялся Аглаи.

Екатерина была в отчаянии, она лихорадочно соображала, как помочь сыну, но у нее не было ответа. Она смотрела на остальных участников, видела, что они просто терпят, и продолжала терпеть сама. Слова ведущего о материнской любви, его попытки пристыдить, при всей их примитивности, действовали на Екатерину, ей было стыдно за то, что она не может переступить черту. «Он ведь так мучается, а я не делаю ничего, чтобы облегчить его страдания» - корила она себя - «Ведь ведущий прав, это так просто, закрыть глаза, открыть рот, и проглотить то, что в нем окажется. Что за глупая гордость, страх позора, заставляют моего сына корчиться на полу от боли и голода». Все усугубляющийся голод подтачивал ее непоколебимость, ее веру в барьеры табу, которые нельзя пересекать. Она постепенно убеждала себя, что в этом нет ничего такого. В конце концов, это просто глоток.

Когда наступил вечер второго дня, свет в камерах потускнел и участники приступили к новым попыткам выспаться, Владислав твердо решил осуществить свой план и накончать в рот спящей маме. Он собрал все силы, всю свою решимость, чтобы на этот раз дождаться, когда уснет и мама, и сумасшедшая соседка из C4, и обеспечить свое пропитание. Но Владислав был не из тех, кто добивается цели благодаря решимости и упорству. В этот раз он уснул не только раньше Аглаи, но и раньше мамы.

Их, как и всех, разбудила буря, перешедшая в пир, в камере B2. Владислав завороженно, через череду перегородок, разглядывал еду и исходил слюной. Он хотел броситься маме в ноги и умолять ее принять в рот его сперму. Но он слишком боялся привлекать к себе внимание Аглаи, и даже перегородка между камерами, присутствие материнской фигуры защитницы, не помогали унять ужас перед женщиной, так страшно мучившей родного сына.

У Екатерины происшествие в B2 вызвало целую гамму чувств, которые она пыталась переварить, не отводя глаз от экрана, где на повторе тугие смачные струи спермы летели в лицо спящей женщины. Она гордилась сыном, который, несмотря на очевидно жуткие страдания, по ее мнению, оказался порядочнее Ярослава и не воспользовался маминой беззащитностью. Она осуждала Алису, так жестоко избившую сына. Екатерина думала, что такое отношение невозможно заслужить ничем, и если бы она оказалась на ее месте, если бы ее сын оказался не таким стойким, то она отнеслась бы к этому с пониманием и простила сыну такую слабость. В тоже время, ее доброе сердце разрывалось и от сочувствия к этой женщине. Организаторы старались усилить ее позор всеми способами. Они выставили ее на всеобщее обозрение не только комплекса, но и, судя по счетчику, почти 35 тысяч зрителей. Еще эти слова - «сынок, спасибо, что накормил». По голосу Алисы Екатерина чувствовала, что эти слова вырвали из ее горла насильно, чтобы бросить всем на потеху.

***

Часы показывали 6:20. В списке участников, занимающем теперь левую верхнюю часть экрана, строка «B2 - Алиса и Ярослав Никоновы» поднялась на первую строчку и напротив них единственный красный крестик сменился на зеленую галочку. Демонстрация окончания на лицо и в рот Алисы сместилась и занимала теперь правую верхнюю часть. По нижним половинам снова поползли соблазнительные картины еды.

В B2 наевшиеся Никоновы лежали у перегородок напротив друг друга - с A2 и C2 - и не могли ни уснуть, ни взглянуть друг на друга. Каждый по-своему пытался переварить случившееся. Ярославу помогли слова ведущего. Утопая в болоте позора, он с удовольствием ухватился за этот спасательный круг. Ему было легко поверить, что он своего рода герой. Задним числом он уже умудрился убедить себя, что главной мотивацией к действию для него была в первую очередь забота о маме. Несмотря на то, что все следы испытания были смыты с лица Алисы почти сразу, вместе с рвотой, во время душа после трапезы она интенсивно терла лицо и все равно не могла отделаться от ощущения, что семя сына до сих пор остается на нем, клеймя женщину позором. Это состояние усугубляло и то, что на всех экранах комплекса она такой и оставалась - покрытой спермой родного сына. Она думала о том, что теперь, в глазах остальных товарищей по несчастью, они навсегда останутся слабейшими. Они те, кто первыми сдались на милость похитителей и переступили через незримые, но немыслимые границы.

Павел наблюдал за всей драмой в B2 со стороны. Только сейчас, убедившись, что организаторы закончили с Никоновыми, он подошел к их перегородке, с привычной ехидной ухмылкой, поглаживая член.

— Алиса, верно? Хотел сказать, что сперма Вам очень к лицу, так и хочется добавить Вам еще украшений - ехидно сказал он, переводя взгляд между женщиной и ее изображением на экране. - А у тебя, Ярик, как дела? Сходил уже на хуй? - Павел расхохотался. - Не ожидал от тебя такого, на такую мамочку, конечно, грех не накончать, но не втихаря же. Надо было это делать глядя ей в глаза.

Обоим Никоновым захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы Павел прекратил сыпать соль на их раны. Им казалось, что его устами с ними говорит весь комплекс, но остальные участники никак не комментировали случившееся, не пытались обратиться к ним ни с сочувствием, ни с обвинениями.

Это удивляло Аглаю Калинину. Ее распирало от чувства омерзения ко всему происходящему. К срамной наготе всех вокруг, в том числе ее самой, к мерзкому напряженному органу сына, к извращенным, аморальным требованиям ведущего, и тем более к тем, кто это требование выполнил. Она считала, что весь комплекс должен поднять на вилы этих омерзительных животных. Будь ее воля, она бы сожгла их на костре. Вместе с организаторами, вместе с участниками мужского пола, кто не мог обуздать свои гадкие гениталии, вместе с каждым из зрителей. Ее обуревал гнев по отношению ко всей грязи этого мира, она хотела выжечь ее напалмом. Но дальше камеры C4, в которой не повезло находиться ее сыну, полномочия Аглаи не простирались.

Татьяна тоже не могла уснуть, обдумывая случившееся с глубокой печалью. До этого они были едины. Участники против организаторов. Жертвы против похитителей. Она с сожалением корила себя за слабость, за то, как легко она поддалась соблазну укрыться в безопасном обществе Осиповых. Ей следовало наплевать на мелкую неприязнь и продолжить строить отношения с другими соседями, нужно было постараться укрепить связь, общность, попытаться найти выход объединенными силами всего комплекса, действовать сообща. Но теперь жертв разделили. На голодных и сытых, на тех, кто борется и тех, кто сдался. Она чувствовала, как поступок Ярослава надломил что-то в атмосфере всего комплекса, испытание организаторов сделало огромный скачок в область приемлемого.

***

Прошло еще два часа. Екатерина чувствовала, что давление неумолимо нарастает. Наблюдать страдания сына было тяжелее, чем голодать. Постепенно она стала осознавать, что выполнение испытания, каким бы невозможным оно не казалось с точки зрения морали, неизбежно. Последней каплей, решающим фактором в принятии окончательного решения для Екатерины стали секунды позора Алисы Никоновой, продолжавшие повторяться на экранах. Сострадание к этой женщине добавилось на ее хрупкие плечи, и она не смогла этого выдержать. Алиса несла бремя стыда в одиночку, единственная, с кем случилось немыслимое - она познала вкус спермы сына. Теперь Екатерина могла не только унять ломоту у сына между ног, не только накормить измученного мальчика, да и себя тоже, но и помочь Алисе, этой незнакомой несчастной женщине, встать с ней плечом к плечу и нести это бремя вместе.

Владислав скорчился в углу между экранами и пытался уснуть. Мама подошла и опустилась рядом с ним на колени. Она нежно погладила сына по волосам, наклонилась к его уху.

— Сынок, давай сделаем это, - тихо сказала она.

— Правда? Можно? Ты не против? - сердце Екатерины защемило от того, каким полным надежды взглядом посмотрел на нее сын, приподнявшись на локте и повернувшись.

— Да, мой сладкий, - нежно улыбнулась она в ответ и снова его погладила. - Скажи, как будешь готов.

— Я готов, мамочка, - воодушевленный Владислав уже поднимался на ноги.

— Давай сделаем это, сынок. Смотри, не промахнись, - мама улыбалась ему, рассчитывая приободрить.

Она стояла на коленях перед сыном, закрыв глаза и открыв рот, с видом, полным блаженного смирения. Владислав стоял перед ней и у него кружилась голова. Она и так кружилась, от голода, переутомления, плохого сна, но сейчас его повело еще сильнее. Он не понимал, сон это или явь. Перед ним на коленях стояла мама и просила его спермы. Воплощалась одна из многих его фантазий. Волны возбуждения почти сбивали с ног. Шикарное тело матери, её роскошная большая грудь, призывно распахнутый ротик, немного высунутый влажный язык - все это сводило с ума. Член дрожал от напряжения, готовый лопнуть.

Денисовы и Осиповы, обсуждавшие прошедшую ночь, заметили происходящее и замерли, уставившись на женщину, вставшую перед сыном на колени и очевидно приготовившуюся пойти на поводу у организаторов. Заметила намечающееся моральное падение и Аглая Калинина. Когда она проснулась среди ночи и увидела, что произошло в B2, все было свершено. Камера Никоновых была далеко, она не чувствовала в участниках поддержки и смолчала. Но сейчас, увидев, что вот-вот случится у соседей, в нескольких метрах от нее, она уже не могла позволить себе бездействовать. Она бросилась к перегородке и что было сил забарабанила в нее.

— Эй, вы что задумали! Прекратите немедленно! Ах ты грязный маленький поганец, отойди от матери! - неистово закричала она.

Владислав, успевший сделать всего одно движение ладонью вдоль своего покрасневшего ствола, испуганно убрал руку и в ужасе уставился на Аглаю. Екатерина открыла глаза и увидела, что сын напуган и смотрит в сторону соседней камеры.

— Сыночек, посмотри на меня, - нежно сказала она. - Не отвлекайся, не обращай внимания, мы же с тобой решили, что все сделаем. Я же вижу, как сильно тебе это нужно.

Владислав переводил испуганный растерянный взгляд с мамы на Аглаю и обратно. Он ненавидел мегеру из C4, и в тоже время испытывал иррациональный страх перед ней, будто она может причинить боль его гениталиям даже через перегородку. Ему хотелось вызвать туалет и отгородиться от Аглаи, но он прекрасно помнил, чем это чревато. В Екатерине начинала закипать злость, Аглая и ее отношение к сыну вызывало у нее неприятие. И сейчас эта женщина позволила себе вмешаться в их с Владиславом отношения. Но внешне она сохраняла безмятежность, нежно улыбалась сыну, боясь еще больше его смутить. Она заметила, что ее камера начала привлекать внимание, все больше участников замечали оживление в углу комплекса и без стеснения глазели на Сорокиных. Екатерине захотелось со всем этим покончить как можно быстрее. Видя, что сын не может совладать с собой, она решила взять дело в свои руки, буквально, и нежно обхватила член сына ладонью. Она ощутила венозный рисунок, проступавший на перенапряженном, горячем, пульсирующем, налитом кровью органе. Она почувствовала еще сильнее, как мучает сына эта бесконечная эрекция, как необходима ему разрядка.

— Ты что творишь?! Убери руки! Грязная тварь! - орала Аглая в исступлении, продолжая колотить перегородку. Ее накрыло с головой, из нее полились долго копившиеся гнев и отвращение от того, что кристально белая она оказалась посреди болота аморальных извращенцев, которое постепенно затягивало и ее сына.

Екатерина устала это терпеть. Она выпустила член сына из руки, поднялась на ноги и подошла вплотную к перегородке, за которой бесновалась соседка.

— Ты меня называешь тварью?! Посмотри, до чего ты довела своего сына! Ты обращаешься с ним хуже, чем с животным! - она говорила ровным громким голосом, который слегка дрожал от того, что Екатерина сдерживала гнев и не хотела срываться на крик. При этом Владислав услышал, как к нежному, певучему голосу мамы вдруг примешался какой-то грозный гортанный хрип. То, как она говорила теперь, больше подходило ее острому строгому лицу. - Всем здесь плохо, всех похитили, всех морят голодом, но ни один парень не страдает так, как твой сын! Ведь только ему досталась такая бессердечная ебнутая мать как ты! Заткни свой рот и отойди в угол! Тебе, конечно, не знакомо такое чувство, как забота, но не смей, слышишь?! Не смей! Мешать мне проявлять ее так, как я считаю нужным! - и она ударила ладонью по перегородке со своей стороны, так сильно, что Аглая отшатнулась от неожиданности.

Екатерина развернулась и пошла обратно к сыну. Владислав смотрел на нее восхищенно. Его защитница, его валькирия. Редко ему приходилось видеть маму такой решительной. А решительной и обнаженной никогда. Все время, пока она говорила, сын не отводил глаз от ее манящего зада. И теперь любовался, как она, виляя пышными бедрами, идет к нему, чтобы принять в рот его сперму.

— Да кто ты такая, чтобы говорить со мной в таком тоне, скотина! - опешив на несколько секунд, Аглая все же продолжила свой натиск, - Животные здесь это вы!

«Вынужден согласиться с Екатериной» - вдруг тихо, но строго заговорил ведущий из динамика C4 - «Вам следует заткнуть свой рот, и не мешать, пока я не принял решение охладить Ваш пыл»

Аглая моментально сдулась и бессильно осела на пол, эти угрозы выдернули землю у нее из под ног. Ее долг инквизитора вдруг резко перестал иметь ценность, ведь под ледяной душ ей совсем не хотелось. Полная сожалений Татьяна в шоке наблюдала за этой картиной из D2. Она хотела быть на месте Аглаи, тогда она смогла бы остановить Екатерину спокойно и аргументированно, без обвинений и истерик.

— Прошу, прислушайтесь, не делайте этого! - крикнула Татьяна.

— Пошла на хуй, - только и бросила в ответ Екатерина, даже не повернувшись в сторону голоса.

Татьяна горько пожалела о своей жалкой отчаянной попытке, изначально обреченной на провал. Она не добилась этим ничего, Татьяне хотелось объединить участников, но вместо этого одним коротким выкриком она возвела дополнительную стену неприязни между собой и камерой D4.

Екатерина вернулась в исходное положение у ног сына и смотрела на него снизу вверх. Она видела, что сын растерян, но не хотела тратить время, приводя его в чувства. Усилившееся внимание остальных участников и неуверенность в собственной решимости подгоняли ее. Таким уж человеком вырос Владислав, даже то, чего он так хотел, о чем мечтал, он не мог сделать самостоятельно, без помощи заботливой мамочки.

Она нежно обхватила рукой перенапряженный член сына и начала движения. Сын мечтал об этих движениях уже почти двое суток, и вот, наконец, свершилось, да еще и не самостоятельно, а нежной теплой ладонью любимой мамы. Он мелко задрожал всем телом от удовольствия, голова кружилась все сильнее. Екатерина, наблюдая за реакцией сына, стала бояться, что его ноги подкосятся и он рухнет, не закончив дело. Но уже через несколько секунд она почувствовала, как эрегированный ствол в ее руке запульсировал особенно интенсивно, и сперма начала извержение.

Несколько упругих горячих струй липкого семени ударили ей в лицо, прежде чем она сориентировалась и вспомнила о сути испытания. Спохватившись, она накрыла головку сына губами и оставшаяся порция обильного потока полилась ей в рот. У сына от прикосновения маминых губ к члену посыпались искры из глаз, он почувствовал себя на седьмом небе. Первые, самые интенсивные, струи стекали по лицу Екатерины, в рот ей полились уже не такие хлесткие, но все равно обильные потоки. Наконец-то кончившего Владислава трясло от удовольствия, семяизвержение прекратилось, но он не торопился отстраняться - он хотел, чтобы эти мгновения, когда нежные мамины губы обнимают головку его члена, длились вечно.

Екатерина отстранилась сама. Она держала в голове условия испытания, и хотела сделать все как надо. Она подняла взгляд на одну из камер наблюдения и широко раскрыла рот, отбросив всякое стеснение, демонстрируя, что он наполнен эякулятом. И затем, в два глотка, завершила выполнение испытания. Ее фигура, ее взгляд, были в этот момент исполнены решимости. Аглая Калинина пыталась внушить ей стыд, но вместо этого лишь распалило уверенность Екатерины. Она не просто отбросила стыд, но сделала это как бы вопреки жестокой соседке.

По стенам камер вновь пошли фейерверки. Но праздничная музыка не включилась. Вместо нее из динамиков послышались одиночные хлопки. Это были аплодисменты ведущего.

«Екатерина, браво! Вот она - та самая материнская любовь, способная сметать все на своем пути! Посмотрите, как прекрасна мать, принявшая решение переступить через глупую гордость и позаботиться о сыне!» - теперь на экранах красовались два видео: короткие брызги Алисы и гораздо более содержательное исполнение Екатерины.

Участники могли в мельчайших деталях разглядеть, как первая струя спермы выстреливает ниже цели, в подбородок, следующие две попадают в щеку. Как Екатерина накрывает губами головку и красный, перенапряженный член сына пульсирует и сокращается, закачивая оставшееся семя в мамин рот. Как она поворачивается и смотрит в камеру, а на экране казалось, что она смотрит в глаза каждому из участников, ее взгляд казался надменным, но это была лишь смесь решимости позаботиться о сыне и презрения к организаторам, которые принудили ее заботиться именно в такой форме. Как она открывает рот, показывая впечатляющий объем жидкости, а затем демонстративно его сглатывает, причем из-за объема дважды.

«Смотрите внимательно, дорогие участники, и берите пример! Это прекрасный образец того, чего мы ждем от каждого из вас! Это настоящий большой поступок широкого материнского сердца! Екатерина, видели бы Вы, что творится у нас в комментариях! Вы покорили аудиторию! Вас воспевают, вами восхищаются! Вы не просто выполнили испытание, но и смели все преграды на этом пути! Уверен зрители со мной согласятся, ваша семья тоже заслуживает праздничного банкета, даже больше чем Никоновы, хоть пальму первенства вы и уступили!» - ведущий восхвалял Екатерину восторженным тоном.

В камере D4 зажужжали приводы и выехал богатый праздничный стол, полный еды. На столе было много ароматного мяса, разных напитков и сладостей, но состав блюд отличался от Никоновых - здесь уже были учтены вкусовые предпочтения семьи Сорокиных. На столе были также несколько упаковок чипсов, и когда Екатерина увидела их, то похолодела. Ей казалось, что нагота ее только что усугубилась. Чипсы были с тем самым вкусом, которые Екатерина и Владислав по традиции покупали в прошлой жизни, для совместных вечеров у телевизора.

Екатерину огорчило отсутствие душа перед доставкой пищи, также ее огорчило отсутствие салфеток. Ей пришлось стирать потеки густых липких выделений сына с лица тыльной стороной ладони. Сорокины сели за стол рядом, прижавшись друг к другу и стали есть. У Екатерины не оставалось воли на самоконтроль и она ела также быстро и жадно, как сын.

— Мамочка, спасибо тебе, ты у меня самая лучшая, я очень сильно тебя люблю, - сказал Владислав повернувшись к маме.

— Я тоже люблю тебя, сынок, вместе мы со всем справимся, - она обняла его и поцеловала в щеку.

Владислав был в эйфории. Из глубин адских страданий он в миг оказался на пике райских наслаждений. Его наконец накормили, и очень вкусно, на столе было все, что он любил, небывалый голод перестал грызть желудок изнутри. Но даже это не могло сравниться с нереальным кайфом, который он испытал, кончая маме в рот. Он много фантазировал о маме в прошлой жизни, и это было далеко не пределом его мечтаний, но до всего этого он и представить не мог, что даже такая небольшая часть его желаний может воплотиться в жизнь. Мама окружала сына заботой, сколько он себя помнил, и избалованный парень всегда принимал это как должное. Но сейчас, наслаждаясь едой, пережив ярчайший оргазм в своей жизни, он испытывал и сильнейшую в жизни благодарность к матери. Пока они ели, он сказал ей спасибо еще несколько раз. Он оглядывал комплекс, видел осунувшиеся, напряженные, измученные лица парней и гордился мамой. Он был счастлив, что именно она нашла в себе силы выполнить испытание организаторов, и все это из благородного желания позаботиться о нем.

В утомленном разуме Екатерины шла борьба. С точки зрения ее всеобъемлющей заботы о сыне, она все сделала правильно, а с точки зрения общепринятой морали ее поступок был за гранью. Но теплые слова сына, которые она так редко слышала в свой адрес, его пронзительный взгляд, полный искренней, глубокой благодарности и восхищения, от которого у нее едва не потекли слезы, убеждали Екатерину, что ее поступок все же был подвигом, а не падением. Она с успехом выполнила свою задачу - позаботилась о сыне. Екатерина думала только об этом. Но если Ярослав был тем, кто нанес первый удар по общей стойкости участников, то второй удар Екатерины вышел в разы сильнее, трещин стало слишком много, и барьеры посыпались.

«Я все сделала правильно» - тем временем мысленно снова и снова твердила себе Екатерина - «Я все сделала правильно» - но почему-то, с каждым повторением, ей верилось в это все меньше.