Идейный вдохновитель и спонсор Sento благодаря нему вышла данная история

Предисловие

Я не часто натыкаюсь на истории формата gender bender, именно когда герой полноценно меняет пол на противоположный, в основном это хентай и в основном на японском, из знаковых порно анимэ я могу выделить TSF Monogatari, кратко эта история почти об этом, а так если хотите подержать мое творчество или проспонсировать новую историю то есть мой бусти https://boosty.to/diholeass и тгк DianaHolltext, и да самый лучший сайт с рассказами конечно же bestweapon

Я в темноте. Не пойму, сколько прошло. Может, час, может, неделя. Время сплющилось в лепёшку, растеклось, как сперма на холодном полу.

Тело не чувствую. Вообще. Только иногда будто током бьёт, и тогда понимаю, что я ещё жив. Что это не ад, а больничная палата. Или уже ад?

Свет. Резкий, белый, бьёт в глаза. Вернее, в глаз. Один. Левый не видит -там темнота навсегда теперь.

Надо мной склоняется лицо. Доктор. Тот самый, с масляным голосом. В очках, лысый, улыбается. Как удав, который смотрит на кролика.

— О, а вот и наш пациент очнулся, -говорит он ласково. -Георгий, вы меня слышите?

Я пытаюсь кивнуть. Голова не слушается. Только стон вырывается из горла. Хриплый, чужой.

— Слышит, слышит, -доктор кивает кому-то за спиной. Прекрасно. Начнём.

Я не понимаю. Что начнём? Где батя? Где мать? Где Колян?

Доктор наклоняется ближе. Я чувствую запах его одеколона -приторный, сладкий, как на похоронах. Он смотрит мне в глаза -в один, в тот, что видит. И улыбается шире.

— Знаешь, Гоша из тебя такую сучку сделаю.

У меня внутри всё обрывается.

— Что? -хриплю я. Губы не слушаются, язык сухой, как наждачка.

— А то, договор, Гоша. Ну, не ты, конечно, ты в коме был. Папа твой подписал. За сто пятьдесят тысяч. Так что ты теперь мой. Полностью.

Я дёргаюсь. Хочу встать, ударить, размазать эту гниду по стенке. Но тело не двигается. Вообще. Только пальцы на руках чуть-чуть шевелятся. И вдруг резкая боль в спине будто нож воткнули.

— Ай-яй-яй, -доктор качает головой. -Не дёргайся. У тебя позвоночник сломан, забыл? Лежи смирно. И слушай.

Он отходит к столику, берёт какие-то бумаги, шприцы. Возвращается.

— Значит, план такой, -говорит он буднично, как о погоде. -Сначала надо тебя укоротить. Хе-хе.

— Что? -снова хриплю я.

— Укоротить, Гоша. Убрать пару позвонков. Те, что раздроблены. Они давят на спинной мозг. Если их убрать может, ноги заработают. А может, и нет. Но ростом ты пониже станешь. Сантиметров на пять-семь. Будешь не метр девяносто, а так... середнячок. Нормально?

Я молчу. Сжимаю зубы. Внутри всё кипит, но тело -кусок мяса.

— Не нравится? а ты представь, что дальше будет. Гормоны, Гоша. Женские гормоны. Эстрогенчики. Будешь пить таблетки, колоть укольчики. Скоро у тебя сиськи вырастут, голос тоньше станет, волосы на лице выпадут. Ты ж у нас теперь без одного яйца, а второе мы подлечим... или не будем лечить? Посмотрим.

Я стону. Пытаюсь закричать, но из горла вырывается только хрип.

— Кричи, кричи, -кивает доктор. -Никто не услышит. Тут специальная палата. Для экспериментальных. Ты теперь не Гоша-волк, ты Гоша подопытный. И знаешь, что самое смешное?

Он наклоняется к самому уху.

— Ты сам на это подписался. Ну, папа твой. За сто пятьдесят тысяч. Я ему сказал, что это спасёт тебя. А я просто хочу посмотреть, как здоровый гопник превращается в... ну, ты понял. Это же интересно, наука, всё такое.

Я закрываю глаз. Единственный. Чтобы не видеть эту рожу.

— Не отворачивайся, смотри сюда. Сейчас будет весело.

Я чувствую укол в руку. Потом ещё. По телу разливается тепло, странное, чужое.

— Это эстроген, первая доза. Скоро почувствуешь. Грудь начнёт побаливать, настроение меняться. Будешь плакать под сериалы. Хе-хе.

Я стискиваю зубы. Вдруг чувствую странное движение в паху. Член напрягается. Слабо, еле-еле, как будто пытается встать, но сил нет. И вдруг из него выходит что-то тёплое. Немного. Капля.

— О-о-о, смотри-ка, реакция. Организм борется. Пытается доказать, что он мужик. Милота.

Он тыкает пальцем мне в живот. Я дёргаюсь, но не могу ничего сделать.

— Это сперма, Гоша. Последняя, может быть. Наслаждайся. Дальше такого не будет. Будут слёзы, истерики, желание, чтоб тебя трахнули. Удивлён? Это эстроген так работает. Мозг перестраивается. Ты скоро сам захочешь мужиков. Не всех, конечно, но... ха-ха.

Он вкалывает ещё что-то. В капельницу.

— А это сон. Поспи, Гоша. Тебе надо отдыхать. Завтра позвонки резать. А потом... потом новая жизнь.

Глаза закрываются. Темнота накрывает с головой.

Я просыпаюсь. Или не просыпаюсь?

Снова голоса. Сквозь вату, сквозь сон.

— Александр Борисович, операция прошла успешно.

Доктор. Опять он.

— Что с ним? -батя. Голос усталый, чужой.

— Удалили два позвонка, поставили титановые пластины. Рост уменьшится, но спинной мозг освободили. Шанс ходить есть.

— А гормоны?

— Начали курс. Пока хорошо. Организм принимает.

Батя молчит.

— Вы не переживайте, -доктор теперь ласковый, как поп. -Это временно. Полгода-год. Потом отменим, будет как новенький. Почти.

— Почти?

— Ну, глаз не вернём, рост... ну и яйцо. Но мужиком останется. Гормоны же мужские потом дадим.

— А если не дадите?

— Тогда, -доктор смеётся тихо, -тогда будет интересная девочка.

— Ты, -батя закипает. -Ты обещал.

— Я обещал, что он будет жить. Он будет. Остальное детали.

Тишина.

— Деньги перевёли, лечите.

— Вылечим. Как миленького.

— Что за хуйня... -хриплю я в пустоту.

Никто не отвечает.

Грудь ноет сильнее. Кажется, она стала больше? Или мне кажется? Я не могу увидеть, не могу потрогать. Только чувствую эту тупую, тянущую боль в сосках, будто их выкручивают.

И ещё. Я будто похудел. Сильно. Ощущение, что из меня выкачали половину. Мышцы, жир, всё ушло. Лежу как мешок костей, обтянутый кожей. Но не вижу, не знаю. Может, кажется.

Сны. Они приходят постоянно.

То Вика надо мной, голая, смеётся. То Рыжий, с разбитой мордой, тянет ко мне руки. То батя стоит в стороне и молчит. А то -личинки. Белые, толстые, они ползут по моему телу, забираются в рот, в нос, в глаза. Я просыпаюсь в холодном поту и понимаю, что проснуться не могу потому что всё та же темнота.

— Александр Борисович, присаживайтесь.

Доктор. Опять он.

— Что на этот раз? -батя. Усталый, злой. С ним что-то случилось. Голос сел, будто пил неделю.

— Хорошие новости. И плохие. С каких начать?

— С хороших.

— Мы можем вернуть зрение вашему сыну. Полностью. На оба глаза.

Тишина. Потом батя, недоверчиво:

— Врёшь.

— Ни в коем случае. Есть новая технология. Экспериментальная, правда. Но шанс высокий. Он снова будет видеть. Правда, возможно, придётся носить очки. Но видеть -стопроцентно.

— А плохие?

— Плохие... ну, во-первых, операция сложная. Очень. Ваш сын уже перенёс много, организм ослаблен. Но мы справимся, если вы подпишете ещё одно согласие.

— Какое?

— Ему придётся ещё немного... уменьшиться. В росте.

— Совсем охренел? -батя орёт. -Ты его и так на пять сантиметров укоротил! Что, мало?

— Александр Борисович, поймите, -доктор терпелив, как садист. -Позвоночник -это сложная конструкция. Чтобы добраться до зрительных нервов, нам нужно провести декомпрессию. Это значит убрать ещё пару позвонков. Шейных. Он станет ниже ещё сантиметров на пять-семь. Но зато увидит.

Батя молчит.

— Это ещё не всё, -продолжает доктор. -Зрение восстанавливается не само по себе. Нужна стимуляция. Гормональная. Мы введём ему новые препараты. Более сильные. Они помогут регенерировать ткани глаза.

— Какие препараты?

— Новые. Скажем так, очень эффективные. И есть один момент... -доктор делает паузу. -Мы нашли способ ускорить регенерацию в десятки раз. Но для этого нужно ввести в организм симбионта.

— Кого?

— Личинку. Sacculina carcini. Это такой паразит, знаете? Живёт в крабах, перестраивает их организм. Мы его модифицировали, генетически. Он не убьёт вашего сына. Наоборот -поможет. Личинка приживётся, будет выделять вещества, которые заставят тело регенерировать. Глаза, позвоночник, даже яйцо, возможно, восстановится.

— Ты... ты хочешь в моего сына червя засунуть? -батя не верит своим ушам.

— Не червя. Личинку. Это высокие технологии, Александр Борисович. Швейцария, Германия. Мы одни из первых, кто пробует. Ваш сын станет уникальным пациентом. В хорошем смысле.

— А если сдохнет?

— Не сдохнет. Но... будут изменения. Личинка приживается навсегда. Она станет частью его. Будет влиять на организм, на гормоны, на поведение. Но он будет жить. И видеть.

Батя долго молчит.

— Сколько? -спрашивает наконец.

— Простите?

— Сколько вы хотите за эту подпись?

Доктор смеётся. Тихо, довольно.

— Александр Борисович, вы меня обижаете. Я же не торгуюсь. Это наука. Но если вы настаиваете... сто пятьдесят. Как в прошлый раз.

— У меня нет таких денег.

— А я знаю. Но я дам вам их. Взамен на подпись. И на возможность наблюдать за вашим сыном. Это бесценно для науки.

Батя молчит долго, очень долго.

— А если я откажусь? -глухо спрашивает он.

— Тогда ваш сын останется слепым на всю жизнь. Будет лежать в темноте, слушать голоса, сходить с ума. Вы этого хотите?

Молчание.

— Где ручка? -батя.

— Умница. Разумное решение.

Шуршание бумаг. Скрип ручки.

— Вот и всё, доктор довольно. Завтра начинаем. Операция, личинка, новые гормоны. Ваш сын увидит свет. А мы увидим, что из этого выйдет.

— Доктор, -батя вдруг останавливается. -Только скажи честно. Он после всего этого... он человеком останется?

Пауза.

— Человеком? -доктор задумчиво. -Ну... формально -да. А по сути... Александр Борисович, кто сейчас человек? Мы все немного мутанты. Ваш сын будет просто... чуть более особенным.

Шаги. Дверь.

Темнота.

А я всё слышал.

Каждое слово.

Личинка. Червяк внутри меня. Ещё гормоны. Ещё позвонки.Время рассыпалось в пыль. Были только уколы, сны, темнота, голоса. Иногда боль. Иногда странное тепло, разливающееся по телу. Иногда тошнота, когда кормили через трубку. Я перестал считать дни. Перестал ждать. Просто плыл по течению, как тряпка в унитазе, которую никак не смывает.А потом утро. Яркое. Белое. До рези в глазах.

Я открываю глаз. Один. Правый. И вижу. Вижу, блядь. Сначала просто свет. Потом пятна. Потом силуэты. Я моргаю. Трудно, веки сухие, глаз слезится. Но я вижу. Потолок. Белый, больничный. Лампы. Окно. За окном -солнце. Настоящее, жёлтое, живое.

— Твою мать... -шепчу я.

И замираю.Голос. Он не мой. Высокий. Тоньше, чем был. Намного. Как будто чужой человек говорит моими губами.

Я пробую снова: -Эй...

То же самое. Тонкий, почти бабий голос.В груди холодок страха.Поворачиваю голову. Рядом, на стуле, сидит мать. Спит. Голова свесилась, волосы седые, лицо осунувшееся. В руках чётки, которые она всегда в церковь носила.

— Мама, -зову я. Тонко, чужо.

Она вздрагивает, открывает глаза. Смотрит на меня. И вдруг лицо её расплывается в улыбке, а глаза наполняются слезами.

— Гоша... Гоша, сыночек! -бросается ко мне, обнимает, прижимает к себе.

Я чувствую её руки на своей спине. Тёплые, родные.

— Мама... -шепчу я, и сам не замечаю, как по щеке течёт слеза.

— Я так рада, так рада, -она целует меня в лоб, в щёки, в нос. -Ты очнулся, ты видишь... Доктор сказал, зрение вернётся, я не верила, а оно вернулось...

— Сколько, мам? -спрашиваю я. Голос всё тот же чужой, тонкий. -Сколько я тут?

— Три месяца, Гоша. Почти четыре.

Четыре месяца.

Четыре месяца моей жизни в темноте, под наркозом, под уколами.

— Я хочу встать, говорю я. -Помоги.

— Гоша, может, не надо? Ты слабый ещё...

— Помоги, мам.

Она помогает. Подхватывает под спину, тянет. Я пытаюсь сесть. Тело слушается плохо. Руки дрожат, слабые, как у дохляка.

Сажусь. Свешиваю ноги с кровати. Смотрю вниз.

И цепенею.

Грудь.

Моя грудь.

Она большая. Круглая. Тяжёлая.

Я смотрю и не понимаю. Мозг отказывается принимать картинку.

Снимаю одеяло. Под больничной рубашкой -два холма. Настоящие сиськи. Не жир, не мышцы. Грудь. Как у бабы.

Трогаю. Мягко. Тяжело. Соски торчат, твёрдые, чувствительные. Дотрагиваюсь -и по телу пробегает дрожь. Странная, незнакомая.

— Мама, -шепчу я. Голос срывается. -Что это?

Она отводит глаза. Плачет.

— Гоша... сынок... Это лечение. Доктор сказал, так надо. Чтобы ты жил.

— Какое лечение? -я уже не шепчу, я ору. Тонко, противно, по-бабьи. -Какое, блядь, лечение?! Что вы со мной сделали?!

Срываю рубашку. Смотрю на себя.

Тело другое. Совсем другое.

Я был сто два килограмма, мясо, жир, мышцы. Сейчас -я как будто похудел на треть. Руки тоньше, плечи уже, таз... таз шире, что ли? Кожа гладкая, без единого волоска. Ногти длинные, ухоженные. Пахнет от меня сладко, как от бабы.

И грудь. Две большие, тяжёлые груди.

— Нет, -мотаю головой. -Нет, блядь, нет!

Пытаюсь встать. Ноги подкашиваются. Я падаю на пол, ударяюсь коленями. Больно, но я не чувствую. Пытаюсь ползти. Ноги не слушаются. Вообще.

— Гоша! -мать бросается ко мне, пытается поднять. -Гоша, не надо, ляг, тебе нельзя!

— Я хочу встать! -ору я, и слёзы текут по лицу. -Я хочу ногами, блядь! Что вы со мной сделали?!

Она обнимает меня, прижимает к себе. Мы сидим на холодном полу, я -полуголый, с бабьей грудью и неслушающимися ногами, она -плачущая, седая, раздавленная.

— Сыночек, -шепчет она. -Прости нас. Прости. Мы хотели как лучше. Чтобы ты жил.

Я молчу. Смотрю на свои руки. Тонкие, почти изящные. На грудь. На ноги, которые не идут.

В голове пустота. Только одно слово стучит, как пульс:

Сучка.

Доктор обещал. Он сделал.

Я сижу на холодном полу, прижимаю одеяло к груди, прячу её. Стыдно. Первый раз в жизни стыдно. Не за то, что натворил, а за то, кем стал.

— Доктор сказал... нужно время для реабилитации, -мать гладит меня по голове, как маленького. Голос тихий, виноватый.

Я дёргаюсь.

— Где он? Где этот мудак? -голос срывается на визг. -Я его убью! Найду и убью, суку!

— Сынок... -мать всхлипывает. -Он уехал. Сразу после операции. Сказал, в командировку, надолго. Деньги оставил на лечение, бумаги какие-то. Я не знаю, Гоша. Я не знала...

У меня резко защипало в носу. Глаза наполнились влагой. Я пытаюсь сдержаться, сжимаю зубы, но слёзы текут сами. Текут по щекам, капают на грудь, на это... на то, что теперь у меня вместо груди.

— Не плачь, сынок, -мать обнимает меня, прижимает к себе. -Он сказал, это поправимо. Почти всё. Только рост... рост уже не вернуть.

— Что? -я поднимаю на неё мокрые глаза.

— Ты стал ниже, Гоша. Сильно ниже.

Я смотрю на неё, на стул, на кровать. Всё кажется большим. Слишком большим.

— Встань, -просит она. -Давай я помогу.

Она подхватывает меня под мышки, тянет. Я встаю. Ноги дрожат, но держат. Стою, держась за спинку кровати. Смотрю на мать. Раньше я был выше её на голову. Сейчас...

Сейчас я смотрю на неё снизу вверх.

— Сколько? -спрашиваю тихо.

— Метр пятьдесят семь, -шепчет она. -Доктор сказал, позвонки убрали, гормоны, паразит этот... он кости истончает. Кальций вымывался с мочой, препараты... Я не понимаю, Гоша, я просто подписывала, чтобы ты жил...

Метр пятьдесят семь.

Я был метр девяносто. Сто два килограмма мяса и злости. А теперь...

Подхожу к зеркалу. Оно висит на стене, я раньше смотрелся в него сверху вниз. Теперь приходится поднимать голову.

Из зеркала на меня смотрит ОНА.

Красивая девушка. Очень красивая. Большие глаза, сейчас красные от слёз, пухлые губы, точеный нос. Волосы... волосы длинные, тёмные, ниже плеч. Когда они успели вырасти? Кожа гладкая, без единого прыща, без щетины. Шея тонкая, изящная.

Я опускаю взгляд ниже.

Грудь. Две аккуратные, тяжёлые груди с торчащими сосками. Талия -осиная, узкая. Бёдра -широкие, округлые.

Я в ужасе сдираю одеяло, смотрю на ноги. Тонкие, гладкие, без волос. Даже пальцы на ногах -аккуратные, с розовыми ногтями.

— Сколько я вешу? -спрашиваю, не узнавая голос.

— Пятьдесят семь, -мать плачет в углу. -Ты почти ничего не ешь, всё через трубку, а паразит... Гоша, прости...

Пятьдесят семь килограмм.

Я весил почти вдвое больше.

Я поднимаю руки. Тонкие, изящные запястья. Длинные пальцы. Ногти -мать, видимо, стригла, ухаживала.

— Ты ухаживала за мной? -спрашиваю глухо.

— А кто ж ещё, -она вытирает слёзы. -Коля приходил, Вика... но в реанимацию не пускали. Я каждый день. Мыла тебя, переворачивала, чтобы пролежней не было. Доктор говорил, надо.

Я молчу. Смотрю в зеркало. Красивая девушка смотрит на меня и плачет.

— Волосы... -шепчу я. -Откуда?

— Гормоны, -мать подходит, встаёт рядом. В зеркале мы теперь почти одного роста. -Они везде растут, но не там, где надо. Где надо -перестали. Подмышки, лобок... там ещё есть. Совсем чуть-чуть. Надо брить.

Я смотрю на подмышки. Там правда редкие, тонкие волосики. Почти как у подростка. На груди -ничего. На ногах -ничего.

— Я помогу тебе помыться, -говорит мать осторожно. -Отвезу тебя в ванну. Там есть поручни, доктор велел поставить. Помою, побрею, где надо. Хорошо?

— Нет, -мотаю головой. -Не надо. Я сам.

— Гоша, ты не устоишь. Ноги слабые, упадёшь.

— Я сказал, сам! -ору я тонким голосом, и снова слёзы брызжут.

Мать вздыхает. Смотрит на меня с жалостью, от которой хочется провалиться сквозь землю.

— Хорошо. Я рядом постою. Если что -позовёшь.

Она ведёт меня в ванную. Я иду, держась за стены, за её руку. Ноги дрожат, подкашиваются. Тело лёгкое, чужое, не моё. Каждый шаг -усилие.

В ванной сажусь на край. Мать помогает снять рубашку. Я сижу голый, и не могу на себя смотреть. Грудь, бёдра, тонкая талия. Между ног -маленький, сморщенный хуй. Совсем маленький, как у пацана-дошкольника. И одно яйцо. Второго нет. Пусто.

— Отвернись, -прошу я.

— Гоша, я же мать. Я тебя таким родила. И таким принимаю.

— Отвернись, бля! -ору, и она отворачивается.

Я смотрю на себя. Трогаю хуй. Он есть. Маленький, мягкий, но есть. Чувствительный. Даже слишком. От прикосновения по телу пробегает странная дрожь, незнакомая, непонятная.

— Гоша, давай я помогу, -мать не оборачиваясь. -Подмышки побрею. Ты не достанешь, слабый.

Я молчу. Потом киваю. Она берёт бритву, намыливает, аккуратно бреет.

— И там надо, -говорит тихо. -На лобке. Там последнее место, где волосы остались.

— Сама сказала, что почти ничего нет.

— Есть немного. Надо убрать. Для гигиены.

Я молчу. Она бреет. Аккуратно, осторожно. Я смотрю на свои ноги, на грудь, на руки. Чужое тело. Красивое тело. Бабье тело.

— Мам, -спрашиваю тихо. -А я теперь кто?

Она замирает. Потом продолжает брить.

— Ты мой сын, Гоша. Всегда им будешь.

— А для других?

Молчание.

— Для других... не знаю, сынок. Посмотрим.

Она смывает пену, вытирает меня полотенцем. Я смотрю на чистую, гладкую кожу там, где раньше были жёсткие волосы. Теперь всё гладкое. Как у девки.

Мать помогает надеть чистую рубашку, халат. Ведёт обратно в палату. Укладывает в кровать.

— Отдыхай, -говорит. -Я рядом.

Я лежу, смотрю в потолок. Трогаю грудь. Мягкая, тяжёлая. Соски твёрдые, чувствительные. Между ног -маленький хуй и пустота.

Из мужского осталось только это. Маленький хуй, одно яйцо и имя.

Утро. Выписка.

Мать приехала с сумкой. Я сижу на кровати, в больничной рубашке, смотрю в окно. За окном -серое небо, моросит дождь. Как будто природа решила подыграть моему настроению.

— Гоша, я привезла тебе одежду, -говорит мать, расстёгивая сумку. -Твоя старая не налезет, она огромная теперь на тебя. Пришлось купить новую.

Я киваю. Мне всё равно.

Она достаёт вещи. Я смотрю и медленно начинаю закипать.

Джинсы. Маленькие, узкие, женские. Кофточка. Розовая, блядь, кофточка с блёстками. Куртка -короткая, дутая, но явно бабская. И... трусы. Кружевные, блядь, трусы.

— Ты охренела? -голос мой тонкий, но злой. -Это чё за хуйня?

— Гоша, твои старые трусы на тебе болтаются, ты похудел очень сильно. А это... ну, это удобно. Мягко. И джинсы нормальные, женские, но они как мужские, почти не отличить.

— Почти, -цежу я. -Ты мне бабское бельё принесла? Ты совсем ебанулась, старая?

Она вздрагивает. Глаза наполняются слезами.

— Гоша, я хотела как лучше...

— Как лучше? -я встаю, хватаю эти трусы, трясу ими перед её лицом. -Ты решила из меня дочку сделать? Всю жизнь мечтала о девочке, а тут такой подарок? Сын-инвалид превратился в бабу, можно наряжать?

— Нет! -она мотает головой. -Нет, Гоша, я не... я просто...

— Старая шлюха, -шиплю я. -Ты хоть понимаешь, что я теперь? Я даже мужиком себя не чувствую! А ты мне розовые кофточки тащишь!

Она плачет. В голос, навзрыд. Я стою, сжимаю кулаки. Потом отворачиваюсь, иду к окну. Смотрю на дождь.

— Извини, -говорю тихо. -Я не то сказал.

— Ничего, сынок, -шмыгает носом. -Я понимаю. Ты злой. Правильно злой. Давай просто оденемся и поедем домой.

Я киваю. Надеваю эти чёртовы джинсы. Они обтягивают бёдра, жопу, сидят как влитые. Кофта моя старая ещё в крови после той драки так и лежала и ждала свой черед, хоть что то мужское надеть.

Смотрю в зеркало. Красивая девушка в обтягивающих джинсах и спортивной кофте. Если бы я не знал, что это я прошёл бы мимо и свистнул вслед.

Тошнит.

— Поехали, -говорю.

В машине тишина. Мать ведёт аккуратно, смотрит на дорогу. Я смотрю в окно. Мелькают дома, деревья, люди. Обычная жизнь. А у меня внутри -война.

— Гоша, -начинает она осторожно. -Ты вчера назвал меня шлюхой. Почему?

Я молчу.

— Я понимаю, ты злой, ты не в себе. Но зачем такие слова? Я же мать тебе.

— Рыжий говорил, -цежу сквозь зубы. -Перед тем как я его избил. Говорил, что ты в молодости... ну, того. За деньги. С мужиками разными. Что батя тебя сам...

Я не договариваю.

Мать резко тормозит. Машину заносит, но она выравнивает. Стоим посреди дороги. Сзади сигналят, она не реагирует.

— Кто говорил? -голос её странный. Спокойный, но пустой.

— Рыжий. Женя Рыжов, который...

— Я знаю, кто такой Рыжий, -перебивает она. -И что он говорил?

— Говорил, что ты с Нахимовского мужикам давала. Что батя тебя продавал, когда проигрывался. Что ты на колени вставала и просила, чтоб тебе в рот...

— Хватит, -обрывает она. Тихо, но жёстко.

Трогается с места. Едем дальше. Минута, две, пять молчим.

— Это неправда, -говорит она наконец. -Не совсем правда.

— Что значит -не совсем?

Она вздыхает. Глубоко, тяжело.

— Гоша, я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Просто знай: если что-то и было, то не так, как он сказал, и не по моей воле. Твой отец... он не всегда был таким, как ты думаешь. И я не всегда была такой, как ты знаешь.

Я смотрю на неё. Профиль у неё усталый, морщинистый. Руки на руле дрожат.

— Ты про то, что ты... ну, того? -не унимаюсь я.

— Гоша, я сказала -потом. У нас другие проблемы сейчас. Серьёзнее.

— Какие?

— В полицию приходили. Вчера. Пока ты в коме лежал, там много чего нарыли.

У меня внутри всё холодеет.

— Что нарыли?

— Про драку ту, перед тем как тебя забили. Про Нахимовских. Про... про убийство, Гоша.

Я молчу.

— Там двое погибших, -говорит мать тихо. -Один -прямо в драке, от ударов. А второй... второй, говорят, ты убил. До этого. Ещё до той ночи.

— Кто? -спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Мужик какой-то. Алкаш. Ты у его сына кроссовки отжал, а он пришёл разбираться. И ты его забил насмерть. А труп в канализацию скинул.

Я вспоминаю. Месяца за два до всего этого. Пацан с Нахимовского, мелкий, шёл в новых кроссах. Я снял. По-понятиям -если на чужой район зашёл, плати. Он не заплатил, я снял. А на следующий день припёрся его батя. Пьяный в хлам, орал, лез драться. Ну я и...

— Он сам напросился, -говорю глухо. -Лез на меня, ножом махал. Я защищался.

— Труп в канализации нашли, Гоша. С проломленной головой. Это не защита, это убийство.

Я молчу. Смотрю в окно.

— А второй? -спрашиваю. -В драке кто?

— Не знаю. Там темно было, свидетели путаются. Но на тебя показывают. И ещё... Рыжий.

— Что Рыжий?

— Он инвалид после тебя. Ты ему селезёнку разбил, рёбра, внутреннее кровотечение. Он еле выжил. Теперь ходить не может, на коляске. И он дал показания. Про то, как ты его избил. Про всё, что ты говорил. Про меня... -она запинается. -Про то, что я якобы делала. Он всё рассказал следователю. Думает, что это смягчит ему участь или тебя утопит.

Я сжимаю кулаки. Потом расслабляю. Силы нет. Злость есть, а силы нет.

— И что теперь?

— Пока не знаю. Тебя не забирают, потому что ты на лечении. Но как окрепнешь -вызовут. Будут допросы, суд, скорее всего.

Машина въезжает во дворы. Родные, обшарпанные. Дом, где я вырос.

— И ещё, Гоша, -мать паркуется, поворачивается ко мне. -Про доктора. Я узнавала. Его нет. Уехал, говорят, за границу. Но я нашла, где он раньше работал, с кем общался. Если ты захочешь его найти... я помогу.

Я смотрю на неё. В глазах -усталость, боль и что-то ещё. Что-то, чего я раньше не видел. Вина? Страх?

— Мам, -спрашиваю тихо. -А что там с тобой было? На самом деле?

Она молчит долго. Потом выдыхает.

— Я расскажу. Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас давай просто зайдём в дом. Там Коля ждёт. И батя... батя пьяный, кажется.

Я киваю. Открываю дверь, выхожу. Ноги дрожат, но держат. Стою во дворе, под дождём, маленькая, хрупкая фигурка в женской одежде. Бывший гопник, бывший убийца, бывший мужик.

Поднимаю голову к небу. Дождь капает на лицо, смешивается со слезами.

— Я найду тебя, доктор, -шепчу я. -Хоть из-под земли достану.