Идейный вдохновитель и спонсор Sento благодаря нему вышла данная история 

Предисловие

Я не часто натыкаюсь на истории формата gender bender, именно когда герой полноценно меняет пол на противоположный, в основном это хентай и в основном на японском, из знаковых порно анимэ я могу выделить TSF Monogatari, кратко эта история почти об этом, а так если хотите подержать мое творчество или проспонсировать новую историю то есть мой бусти https://boosty.to/diholeass и тгк DianaHolltext, и да самый лучший сайт с рассказами конечно же bestweapon

— Я кому сказала! Вон отец уже на ногах, а ты разлегся! Лесопилка твоя ждать не будет, там сессия скоро!

— Бля, мам, не еби мозги с утра! -рявкаю я, наконец разлепляя глаза. В комнате полумрак, шторы задернуты, но солнце все равно лезет в щели, пыльными полосами режет воздух.

Стоит надо мной в халате, худая, с тряпкой в руках. Вечно она с этой тряпкой. Убирается, драит, вылизывает нашу конуру, будто здесь может стать чисто. Лицо злое, уставшее.

— Я твоя мать или кто? Чтобы я от тебя матюги слушала? А ну подъем!

В этот момент дверь распахивается. Даже не открывается, а именно распахивается, с грохотом. На пороге -отец. Он в трениках, майке-алкоголичке, из-под которой торчат наколки и седые волосы на груди. Лицо красное, не то с похмелья, не то с мороза. Такая же быдло-рожа, как у меня будет лет через двадцать.

— А чё за шум? -бас у него густой, прокуренный. Смотрит на меня, на мать. -А, это лоботряс всё ещё дрыхнет?

— Ща встану, -бурчу я, натягивая одеяло до подбородка. Хуй его знает, что у него в голове.

— Встанешь он! -отец делает шаг в комнату, и она сразу становится меньше. -Ты, бля, часом не прихуел? Совсем рамсы попутал?

Я сажусь на кровати. Голова гудит, перед глазами плывет. Молчу. С отцом лучше не спорить, когда он в таком тоне базарит. Он коммерсант мелкий, но в молодости тоже рубился будь здоров.

— Я тебе, сука, за квартиру плачу, мать на тебя горбатится, а ты валяешься, как барин? -орет он, брызгая слюной. -Встал, бля, быстро! Умылся -и на учебу! Студент хуев!

— Сказал же, встаю, -цежу сквозь зубы. Кулаки сжимаются под одеялом. Хочется вмазать. Но нельзя. Это отец. Пока нельзя.

— Че ты там бормочешь? -он наклоняется вперед. -А ну иди сюда, я тебе ща встану...

— Сань, хватит! -мать вклинивается между нами, ладонь ему на грудь кладет. -Встанет он, иди уже, я сама.

Отец смотрит на неё, потом на меня. Во взгляде -смесь презрения и какой-то усталой злобы.

— Смотри у меня, Гошка. Если из этой шараги вылетишь -пойдешь на точку работать, как пацан. И никакой тебе отсрочки не будет, забриют в армию, будешь там сапоги лизать. Понял?

Тут во мне что-то щелкает. Не то чтобы я охуел, просто этот тон... С ментами так разговариваю только я, а не со мной.

Я медленно поднимаюсь с кровати. И вот тут комната реально становится маленькой.

Я выше бати на голову почти. Во мне сто два килограмма, и это не жир дряблый, а мясо, перемешанное с салом, которое годами долбило груши и таскало железо. Рост метр девяносто, и когда я распрямляюсь -даже не распрямляюсь, а просто перестаю сутулиться -я нависаю над ним, как бетонная плита. Плечи широкие, шея толстая, кулаки как гири. Короткий ёжик волос торчит, на лбу шрам от детства, когда с гаража упал. Майка старая, растянутая, облепляет торс, и видно, что под ней -не культурист, а мясник. Мышцы есть, но заплывшие, тяжелые, злые.

Батя хоть и крепкий мужик для своих лет, но рядом со мной сейчас смотрится как шавка рядом с ротвейлером. Он ниже, тоньше, жилистый, но сила не на его стороне. И по глазам вижу -он это понял.

Я делаю шаг к нему. Один шаг. Голос низкий, сиплый, без истерики, но так, что стёкла в раме дрожат:

— Слышь, бля... Ты за языком-то следи. Я тебе кто? Пацан? Я тебе сын. Но не бычара, которому можно в рот заглядывать. Понял меня?

Батя аж задохнулся. Глаза забегали, но он не отступает, характер гопнический играет. Толкает меня в грудь ладонью. Силы ноль, я даже не качнулся.

— Ты чё, сука, на батю попёр? -шипит он, но в голосе уже не уверенность, а истерика.

Я беру его за запястье. Легко так, без напряга. И чувствую, как под пальцами хрустят кости. Он дергается, хочет вырваться, но хуй там. Я сжимаю сильнее, и лицо у него краснеет от боли и злости.

— Руку убрал, -цежу сквозь зубы.

И тут врывается мать. Бросается между нами, бьёт меня по груди, по рукам, орёт:

— Гоша, охуел?! Пусти отца! Саша, иди на кухню, бля, идите оба, ироды! Разборки устроили с утра!

Она лупит меня мелким кулачком, а мне даже не больно, как комары кусают. Но я смотрю на неё. Глаза у неё мокрые, губы трясутся. Она между нами стоит, маленькая, худая, в халате, и заслоняет батю, будто он ребёнок, а не я.

Я разжимаю пальцы. Батя выдергивает руку, трёт запястье, смотрит волком, но молчит. Переводит дух, сплёвывает на пол и выходит, бормоча что-то про «совсем рамсы потеряли».

Мать выдыхает, смотрит на меня с укоризной и усталостью.

— Иди уже, Гоша. Умойся. Я картошки положила.

Киваю. Она выходит за отцом.

Стою посреди комнаты, сжимаю и разжимаю кулаки. В груди кипит, но уже остывает. Нормально. Всё нормально.

— Охуеть...

Голос сбоку. Мелкий.

Я поворачиваю голову. Дверь приоткрыта, и в щели его рожа. Прыщавая, тощая, глаза горят как у наркомана. Он всё видел. Всё, сука, подглядывал.

— Заходи, раз подглядываешь, -говорю устало.

Он заходит. Мелкий, шестнадцать лет ему, в девятый класс ходит. Зовут Колян, но все зовут Коля-Дроч, потому что он вечно с телфоном в руках и видом озабоченным. Тощий, как щепка, в драных джинсах и худи на три размера больше. Волосы длинные, вечно в глаза лезут, лицо в подростковых прыщах, а взгляд... Взгляд у него липкий, скользкий. Смотрит на меня и на кровать, где я спал, и видно, что у него в башке одни гормоны играют.

— Гош, ты это... Круто ты его, -говорит он, ухмыляясь. Но ухмылка кривая, нервная. -А я думал, он тебя завалит.

— Завалит он, -усмехаюсь я. -Чего тебе?

— Да ничё, -он пожимает плечами, но глаза бегают по комнате, останавливаются на моих трусах, что на полу валяются, на смятой простыне. -Слышь, а чё это у тебя там? Ну, на кровати? Пятна?

Я смотрю на простыню. Там правда разводы -вчерашняя Вика, сперма, пот. Я перевожу взгляд на мелкого. Он краснеет, но взгляд не отводит.

— Тебе чё, в школе не рассказали, откуда дети берутся? -лениво спрашиваю я, натягивая штаны. -Или ты только по телфону дрочишь, на голых баб?

— Иди ты, -бурчит он, но видно, что тема его зацепила. Он мнется, потом выдавливает: -Слышь, а с Викой чё было? Сильно?

— А ты бы хотел узнать? -я усмехаюсь, застегивая ширинку. -Подрастешь -расскажу. Если дорастешь вообще. Ты ж у нас шпала хилая, тебя ветром сдует.

Он обиженно поджимает губы. В глазах -смесь злости и восхищения. Типичный младший брат, который хочет быть как старший, но сосёт потому что слабак. В его возрасте я уже по корпусам лазил и ментов боялся только когда пьяный, а он в телефоне сидит, порнуху смотрит и мечтает, чтоб его в какую-нибудь шпану взяли.

— Ладно, мне в школу, -буркает он, отворачиваясь.

— Иди, -киваю. -Только там, -киваю на дверь, где скрылся батя, -не трепи. Не хватало, чтоб вся хата знала.

— Да не, я чё, -он уже в дверях. Оглядывается. -Гош, а можно я сегодня с тобой? Ну, после школы? Во двор?

Я смотрю на него. Тощий, прыщавый, в своих мечтах -крутой гопник, в реале -шестерка, которую даже в младшей банде не примут, только на побегушках. Но он брат. Кровь.

— Посмотрим, -отвечаю коротко. -Иди уже.

Он выскакивает, счастливый, что я не послал нахуй сразу.

Через полчаса мы выходим из подъезда почти одновременно. Я -в спортивках, дутой куртке, с ксивой Лесопилки в кармане, сутулый, тяжелый, злой. Он -в своей дурацкой худи, с рюкзаком, на котором нашивки всякие, прыщавый и дерганый.

У подъезда уже курят пацаны. Мои.

— Чё, Гош, когда брательник твой за сиги расчитаеться ? -лыбится один, Рыжий, с золотым зубом. -Чё такой хилый? Не кормят, что ли?

Пацаны ржут. Мелкий краснеет, сжимает кулаки, но молчит. Ссыт.

— Отъебись, -лениво бросаю я.

Ржут громче. Колян смотрит на меня с обидой, но я даже не оборачиваюсь.

— Давай, мелочь, иди, -говорю ему через плечо. -В школу опоздаешь, мать будет орать.

Он мнётся, хочет что-то сказать, но потом разворачивается и топает в сторону остановки. Сутулый, жалкий, шестерка даже на вид. Я смотрю ему вслед и думаю: из него никогда не выйдет толка. Будет всю жизнь у кого-то на подхвате, мечтать о власти, но сосать, потому что характер не тот.

Ну и хуй с ним.

— Пошли, -говорю пацанам. -В шарагу надо заскочить, отметиться. Потом на корты.

Отметился в деканате, сунул ксиву под нос вахтерше -бабка старая, уже не помнит, кто я и когда последний раз был. Посмотрел на аудиторию. Там эти первокурсники сидят, как пингвины, за партами, которые под меня явно не заточены. Я если сяду за эту хуйню -или парта треснет, или я яйца отдавлю. А нахуй мне это надо?

Развернулся и вышел.

Куртка дутая скрипит на морозе, спортивки на коленях пузырями. Иду через дворы, сутулюсь, дым изо рта валит. В кармане телфон вибрирует -Телеграм горит. Пацаны уже на месте, в гараже, ждут.

Гаражи у нас за хлебзаводом. Ржавые ворота, битые стекла, запах бензина, солярки и прелых тряпок. Наш штаб. Там даже печка буржуйка есть, свет проводной натырили с трансформаторной будки. Место святое.

Захожу.

Внутри накурено, хоть топор вешай. В углу буржуйка рычит, на ящиках пацаны сидят. Человек шесть. Узнаю своих.

Пахан -Серёга Пахомов, лидер. Двадцать два года, уже был на зоне, откинулся недавно. Худой, жилистый, с холодными глазами и татухами на пальцах. Авторитет для нас -как бог. Он решает, кому стоять, кому лежать, и кому сколько бабла в общак кидать. Сидит сейчас на перевернутой бочке, в тельнике, крутит в пальцах четки. Глянул на меня -кивнул. Я кивнул в ответ.

Череп -Костя Черепанов. Злой, мелкий, быстрый. Боец. В драке первым лезет, бьёт без предупреждения, может и заточенку применить. Любит ножи, собирает их, как бабы фарфор собирают. Сидит, точит что-то об точило, искры летят.

Кузя -Кузьмин. Толстый, спокойный, но если разозлить -прессует массой. Отвечает за бабло, сборы, общак. У него вечно блокнот засаленный, куда он карандашиком записывает, кто сколько должен. На побегушках у Пахана, но без него никак.

Рыжий -Женя Рыжов. Шестерка, но не как мой брат, а боевая единица. Мелкий, шустрый, язык без костей. Вечно лезет, где не просят, и провоцирует. Любит чужое бабло и чужих баб. Меня бесит конкретно. Но Пахан его терпит, потому что язык -это разведка, он всё про всех знает.

Зима -Димон Зимин. Молчит всегда. Сядет в угол и молчит. В драке страшен, потому что не орёт, не бычит, просто подходит и ломает. Глаза пустые, как у зомби. Поговаривают, он ширялся раньше, но завязал. Я ему доверяю больше всех.

Лысый -Андрей Лысенко. Не лысый вообще, с шевелюрой, но кликуха с детства прилипла. Торгует на районе, мелочь, но свои бабки имеет. Всегда при бабле, всегда может подогнать, если надо.

Увидели меня, закивали.

— О, Гошан припёрся, -лыбится Рыжий, скаля зубы. -А я думал, ты в Лесопилке науки грызёшь, гранит, бля, образования.

— Иди нахуй, -лениво отвечаю, проходя к буржуйке, грею руки. -Там парты не для меня. Чуть яйца не отдавил.

Пацаны ржут. Пахан даже бровью не ведёт.

— Садись, Волк, -говорит негромко. -Дело есть.

Волк -это моя кличка. Волков я по фамилии, ну и по жизни волк. Одинокий, злой, но в стае сильный. Мне нравится.

Сажусь на ящик, достаю сигарету, прикуриваю от печки.

— Чё там?

Пахан смотрит на Кузю. Тот раскрывает свой блокнот засаленный.

— С Нахимовского опять шпана приезжала, -начинает Кузя, шевеля губами. -Вчера на Титова наших прессанули. У двоих куртки сняли, у одного тел. И деньги, с кого-то мелочь.

— Пуховик, бля, новый, -вставляет Череп, не поднимая головы от точила. -Кожаный, с мехом. Я его сам с осени приглядел. А эти уроды сняли.

— Кто с Нахимовского? -спрашиваю я, хотя и так знаю.

— Хохлы, -сплёвывает Рыжий. -Ну, которые с той стороны парка. Там Щербак теперь заправляет, старый знакомый.

Щербак -Щербаков. Тварь ещё та. У него своя контора, торгуют чем-то, то ли солью, то ли ширево мутное толкают. С нами не пересекались плотно, но щипали друг друга постоянно. Район на район, классика.

— Сегодня стрелка у них с нами, -говорит Пахан. -В девять, за хлебзаводом, у старых гаражей. Придут решать по понятиям.

— А че решать? -удивляюсь я. -Сняли куртки -пусть возвращают. Или бабло.

— Не хотят, -Кузя качает головой. -Говорят, это их район, мы тут вообще левые. Типа, дань платить надо.

В гараже тишина. Только печка трещит да Череп точит своё железо.

— Ну, значит, будут разборки, -подвожу итог.

— Тихо, -обрывает Пахан. -Без шума. Людей много не надо. Человек пять-шесть. Я, ты, Волк, Череп, Зима, Лысый. Рыжий и Кузя -на стрёме, если менты.

Рыжий кривится, ему хочется в драку, но спорить с Паханом не будет.

— По деньгам что? -спрашивает Пахан у Кузи.

— Общак собираем, -отвечает тот. -Своим на зону надо. Там Витёк Сидоров сидит, наши, с района. Ему передачу надо, и ещё пацанам с Лесобазы. Тысяч двадцать надо насобирать.

— Соберём, -кивает Пахан. -После разборок поднажмём на коммерсов мелких.

Я слушаю и курю. Двадцать косых -нормально. Снимем с ларьков, с точек, которые под нами. Участковый наш, дядя Миша, старый уже, на пенсию скоро. Он с нами по понятиям: мы его не бесим, трупов не делаем, школы не грабим, он на наши движухи глаза закрывает. Мелочь типа отжатых курток -не в счёт. Ему лишь бы статистику не портили. Нормальный мужик, кстати. Иногда даже базарит с нами, если в отделение загребает, не бьёт, просто воспитывает для вида.

— Гош, -вдруг голос Рыжего. Такой, знаешь, с подъёбкой. -А я Вику твою вчера видел.

Я медленно поворачиваю голову. В гараже как будто холоднее стало. Все замолкают, чувствуют запах жареного.

— И чё? -спрашиваю спокойно. Слишком спокойно.

— Да ничё, -лыбится Рыжий, щуря свои поганые глаза. -Прошла такая, красивая. Привет передавала.

— Она тебе не передавала нихуя, -говорю я. -Ты её даже не знаешь.

— Ну как не знаю, -он тянет слова, как резину. -Мы в субботу пересеклись. У неё на хате. Ну, пока тебя не было. Ты ж вроде с батей разругался, у мамки ночевал?

Я встаю. Ящик подо мной трещит. Во мне сто два килограмма, и сейчас они все наливаются свинцовой злостью.

— Ты чё несёшь, крыса?

Рыжий тоже встаёт, но он мельче, и он знает, что я его одной левой размажу. Но он наглый, потому что за ним Пахан. Или думает, что за ним Пахан.

— А чё ты бесишься? -он разводит руками, изображая удивление. -Я ж по-братски. Если она с тобой рассталась, значит, свободная. Почему нет? Или ты её уже застолбил?

— Она не расставалась, -рычу я. -Мы просто...

— Просто чё? Трахнул и бросил? Ну так я подобрал.

Я срываюсь. Бью сразу, без замаха, прямой в челюсть. Рыжий отлетает к стене, падает на ящики, те с грохотом разъезжаются. Я иду на него, но между нами вклиниваются.

— Стоять! -голос Пахана режет воздух. -Оба нахуй замерли!

Я останавливаюсь. Дышу тяжело, как бык. Рыжий поднимается, утирает разбитую губу, но лыбится всё той же гнилой улыбкой.

— Ты чё, Волк, -шипит он. -Не по понятиям. Если она бывшая -она ничья. Или ты её в жёны взял? Расписался?

— Завали ебало, -цежу я.

— А то чё? Убьёшь? -он уже знает, что Пахан не даст меня разойтись. -Имей совесть. Я ж не знал, что вы ещё мутите. Она сказала, вы всё.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. В голове -каша. Вика. Сука. Неужели правда? С Рыжим? С этой гнидой?

Пахан смотрит на меня, потом на Рыжего. Глаза холодные, не поймёшь, что думает.

— Рыжий, -говорит он тихо. -Ты бы проверял сначала, с кем гуляешь. Волк, ты бы бабу свою держал, если она тебе нужна. А то разбежались, а она по рукам гуляет. Не дело.

Молчу. Слова застревают в глотке.

— Ладно, -Пахан встаёт. -В девять стрелка. Забудьте пока. После разберёмся.

Рыжий вытирает кровь, сплёвывает на пол. Смотрит на меня с вызовом. Я смотрю в ответ. И думаю только об одном: Вика. Сука. Как она могла?

И ещё: сегодня вечером будет мясо. Либо с нахимовскими, либо с Рыжим. А может, со всеми сразу.

Выхожу из гаража на холод. Куртка нараспашку, в груди горит. Достаю тел, смотрю на экран. Инстаграм, ВК, Телеграм. Вика онлайн. Пишу одно слово:

— Приедь.

Вика приехала через полчаса.

Я курил у входа в гаражи, пинал ржавую бочку и смотрел, как она вылезает из такси. Джинсы в обтяжку, куртка дешёвая, пухлая, волосы растрепались. Лицо испуганное, но глаза шныряют -ищет, с кем бы пересечься, кого бы обмануть.

— Гош, ты чё звонил? -подходит, мнётся. -Я думала, мы не...

— Зайди, -говорю коротко. Киваю на гараж.

— А чё там?

— Зайди, я сказал.

Она заходит. Я за ней.

Внутри пацаны сидят, как сидели. Рыжий уже кровь утёр, но губа разбитая, глаз заплывает. Увидел Вику -ухмыльнулся своей гнилой улыбочкой.

— О, Вика, привет, -тянет он. -А я тебя вчера вспоминал. Как там моя... ну, ты поняла.

Вика смотрит на него, потом на меня. Глаза бегают, как у зайца.

— Ты чё, Гош? -шепчет. -Зачем я тут?

— Скажи ему, -говорю. -Скажи, что ты с ним не была.

Рыжий встаёт, подходит ближе. Встаёт рядом с Викой, почти вплотную, и кладёт руку ей на плечо. Она дёргается, но не сбрасывает.

— Ну зачем ты врёшь, Вика? -говорит он ласково, но с подколом. -Мы ж в субботу классно посидели. Ты ещё говорила, что Гошка козёл и что тебе нормальный мужик нужен.

— Заткнись, -шипит она, но голос дрожит.

— А чё затыкаться? -Рыжий уже входит в раж, чувствует, что ситуация на его поле. -Мы ж по-взрослому. Ты мне тогда так засасывала, я аж обалдел. А потом... ну, ты сама знаешь. На кровати, раком. Я тебя имел, а ты стонала и просила ещё. Или я вру?

Вика краснеет, потом бледнеет. Смотрит на меня, и в глазах слёзы.

— Гош, это не так... Он врёт... Мы просто сидели, я ушла...

— Куда ты ушла? -Рыжий ржёт. -Ты у меня до утра была. Я тебя утром провожал, ещё целовались у подъезда. Соседи видели, спроси.

Я молчу. Сжимаю кулаки. Внутри всё кипит, но я держусь. Пока держусь.

Вика всхлипывает, трёт глаза. Смотрит на меня, на Рыжего, на пацанов. Понимает, что выглядит как последняя шлюха. Разворачивается и выбегает из гаража. Дверь гремит, и тишина.

Рыжий довольно ухмыляется, садится обратно на ящик.

— Ну чё, Волк, бывает, -говорит он. -Бабы они такие. Сегодня с тобой, завтра с другим. Не ссы, новую найдёшь.

Я молчу. Стою, смотрю в пол. Дышу глубоко, чтобы не сорваться.

— Или ты думал, она святая? -продолжает Рыжий, чувствуя безнаказанность. -Да она с полрайона перетрахалась, пока ты с ней мутил. Вон, с Нахимовского пацаны рассказывали, как она к ним приезжала. На заднем сидении тачки, говорят, вообще огонь была. Там один, Щербаковский, её прямо в машине имел, пока другой за рулём ждал. Или ты не знал?

— Рыжий, заткнись, -это Пахан подал голос. Спокойно так, но с намёком.

— А чё сразу заткнись? -Рыжий уже не может остановиться. -Я ж по понятиям базарю. Если он с ней расстался -она ничья. А если она со всеми подряд -так это вообще не баба, а проходной двор. Или ты, Волк, хочешь за неё ответить? Типа, честь защищать?

Я поднимаю голову. Смотрю на него.

— Ты закончил?

— Не, не закончил, -он встаёт, подходит ближе. Наглый, пьяный от собственной смелости. -Я слышал, у вас в семье вообще всё весело. Правда, что твоя мать шлюхой была? Ну, шалавой?

В гараже тишина. Даже печка, кажется, перестала трещать.

— Что ты сказал? -голос мой тихий, сиплый.

— А чё, неправда? -Рыжий разводит руками. -С других районов такие слухи идут. Будто твоя мамаша в молодости на районе всем давала. Говорят, она за бабло работала, у неё даже клиенты постоянные были. Вон, дядька один с Нахимовского рассказывал, как он её имел, когда ты ещё мелкий был. Прямо на кухне, на столе, раком, пока отец твой на точке пахал. Она, говорит, орала так, что стёкла дрожали. А потом ещё добавки просила, на колени вставала и умоляла, чтоб ей в рот кончили. Прямо глоточница была, семя как воду пила. И батя твой, говорят, тоже не лыком шит, он её сам сдавал корешам за бабло, когда проигрывался. Ну, ты же знаешь, твой батя -коммерсант херов, вечно в долгах. Вот и расплачивался женой. А ты, значит, от такого и родился. От кого -хуй знает. Может, от клиента какого. Может, вообще от бомжа с вокзала. Так что ты не Волк, ты -пиздец подзаборный.

Я стою. Стою и слушаю. В голове -красная пелена.

— А братан твой, Коля-Дроч, где он кстати? -не унимается Рыжий. -Он мне сиги должен, сто рублей ещё с прошлой недели. Я ему говорю -отдай, а он ссыт, прячется. Ты скажи своему шестёрке, чтоб бабло нёс, а то я сам приду, у вас на хате всё переверну. И бате твоему привет передавай. Скажи, что Рыжий про него слышал. Будто он в молодости сам петухом был, когда первый раз на зону попал. Там его так и звали -Саня-Подсос. Потому что он, говорят, авторитетам там...

Я въебал.

Не слыша, как встаю, не видя расстояния. Просто кулак уходит вперёд, и Рыжий складывается пополам. Прямо в дыхалку, под ложечку. Он хрипит, воздух выбило нахуй, падает на колени, потом лицом в пол.

Я нависаю над ним. Во мне сто два килограмма чистой ярости. Бью ногой в рёбра. Он хрипит, пытается закрыться руками. Бью по рукам, по голове, по чему попало. Кровь летит на пол, на ящики, на стены.

— Ты, сука, -шиплю я, задыхаясь. -Ты, гнида, про мать? Про батю? Ты, мразь, пасть порвал?

Рыжий уже не отвечает, только мычит и пытается закрыть башку. Я бью, бью, бью. Кулаки мокрые от крови, костяшки сбиты в мясо.

Кто-то хватает меня сзади. Пахан.

— Гош, остынь! -орёт он, пытаясь оттащить.

Я разворачиваюсь и бью ему. Прямо в лицо, не глядя. Пахан отлетает к стене, хватается за челюсть, глаза вытаращены. Он не ожидал. Никто не ожидал.

И тут на меня наваливаются со всех сторон. Череп, Зима, Лысый. Втроём, как псы, вцепляются в руки, в шею, валят на пол. Я брыкаюсь, рычу, пытаюсь скинуть, но их много, они давят массой. Прижимают к холодному бетону, выкручивают руки, садятся сверху.

— Сука, Волк, охуел?! -орёт Череп мне в ухо. -Ты чё творишь? Это ж Пахан!

Я дышу, как паровоз. В глазах темно, в ушах звон. Постепенно отпускает. Адреналин схлынул, осталась пустота и дрожь в руках.

— Отпустите, -хриплю. -Отпустите, бля. Всё.

Они не сразу, но отпускают. Поднимаются, тяжело дыша. Я сажусь на полу, прислоняюсь спиной к стене. Смотрю на свои руки. Они в крови. Вся в крови.

Рыжий лежит в углу. Не шевелится. Пахан сидит у стены, трёт челюсть, смотрит на меня волком, но молчит.

— Живой? -спрашивает Череп, подходя к Рыжему. Трогает, переворачивает. Рыжий стонет, открывает один глаз. Заплывший, в крови, но живой.

— Живой, -выдыхает Череп. -Но в травмпункт надо. Щас сдохнет тут.

— Тащите, -голос Пахана севший, злой. -И чтоб молчали все. Потом разберёмся.

Череп и Лысый подхватывают Рыжего под руки, тащат к выходу. Он мычит, ноги волочатся по полу, оставляя кровавый след.

Пахан поднимается, подходит ко мне. Стоит, смотрит сверху вниз. Я поднимаю глаза.

— Ты мне челюсть сломал, Волк, -говорит он спокойно. -Или нет? Не знаю ещё.

Молчу.

— За Рыжего потом поговорим. Он, конечно, мудак, язык без костей, но ты не по понятиям. Паханом рисковать? Из-за бабы и гнилых слов?

Я достаю пачку сигарет. Руки трясутся, но я закуриваю. Глубоко затягиваюсь, дым в лёгкие, хоть немного отпускает.

— Он про мать... про батю... -говорю тихо.

— Я слышал, -перебивает Пахан. -Он мудак. Но ты мог просто вмазать, а не убивать. А теперь у нас проблем выше крыши. Рыжий в больнице, у меня челюсть, ты на адреналине чуть не забил пацана. Нахуя?

— Не знаю, -честно говорю. -Сорвался.

Пахан смотрит долго. Потом отворачивается, идёт к выходу. У дверей останавливается.

— Кури давай. Потом поговорим. Сегодня стрелка с Нахимовским. Если Рыжий сдохнет -сам будешь отвечать. И за него, и за меня.

Выходит.

Я сижу на холодном полу, в гараже, среди окурков и крови. Куртка порвана, на руках мясо. Курю и смотрю в одну точку.

В голове -пустота. Только одно слово долбит, как молоток: мать. Брат. Батя.

И Вика.

Сука, Вика.

Мы тащим Рыжего в травму, и с каждой секундой он тяжелеет. Не физически -по весу он как был дохляк, так и остался, -а состояние его ухудшается на глазах. Дышит со свистом, через раз, изо рта кровь пузырится. Глаза закатились, только белки видно. Череп тащит его под левую руку, я под правую, Лысый сзади подталкивает, если что.

— Бля, он чё, того? -шепчет Лысый. -Ты ему, Гош, похоже, печень отбил.

— Не ссы, -говорю, хотя сам хуй знает. -Дотащим.

Рыжий мычит, пытается что-то сказать, но из горла только хрип и кровавые пузыри. Ноги волочатся по асфальту, кроссовки стираются в хлам. Прохожие шарахаются, бабки крестятся, мужики отворачиваются -мусора не вызывают. Нормально. Свои разборки, свои и решаем.

До травмпункта метров двести, но кажется, что мы тащим его через всю вселенную. У входа уже курят какие-то алкаши, увидели нас -разбежались. Заходим.

Внутри воняет хлоркой, лекарствами и мочой. Очередь, бабки, какие-то укурки с перевязанными руками. Медсестра за стеклом увидела Рыжего -побелела.

— Вы чего?! Куда?! -орёт.

— Чего-чего, -Череп уже злой, голос срывается. -Человеку плохо, не видишь? Врача давай!

Тут из дверей выходит врач, мужик лысый, в очках, усталый. Глянул на нас, на Рыжего, вздохнул.

— Заносите. Быстро.

Затаскиваем в палату, валим на кушетку. Врач щупает пульс, смотрит зрачки, трогает рёбра. Рыжий стонет, дёргается. Врач поворачивается к нам:

— Вы кто? Друзья? Родственники?

— Братья, -говорю.

— Много братьев, -цедит он. -Ладно, идите в коридор. Ждите. Если что -вызову полицию.

Выходим. Садимся на обшарпанные стулья. Я куртку снял, вижу -вся в крови. Руки трясутся, но уже не от злости, а от отходняка. Сигарету хочется, но нельзя, воняет тут и так.

И тут в дверях появляется он. Колян. Мелкий, брат мой.

Входит, озирается, увидел меня -подбегает. Глаза шальные, прыщи на лбу аж светятся.

— Гош! Гош, ты чё?! -орёт на всю больницу. -Я слышал, драка была! Ты в порядке?

— Тише, бля, -шиплю на него. -Не ори. Ты чё тут забыл?

— Мне пацаны сказали, -он мнётся, оглядывается на Черепа и Лысого. -Я пришёл... Ну, узнать.

— Узнал? -усмехаюсь зло. -Узнал и вали. Домой иди.

— Я с тобой, -упёрся, баран.

Спорить некогда. Сидим, ждём. Минут через десять выходит врач. Лицо серьёзное.

— Жить будет, -говорит. -Но тяжёлый. Переломы трёх рёбер, разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Сейчас в реанимацию везут. Если выживет -полгода больницы. Если нет -сами знаете.

Я молчу. Череп матерится сквозь зубы. Лысый крестится, хоть не верит ни в хуй.

— Вызовете полицию? -спрашивает Череп.

Врач смотрит на нас устало.

— Не сегодня. Скажу, что сам упал. Но если умрёт -придётся говорить. Идите уже.

Выходим на улицу. Холодно, темно, фонари горят тускло. Я курю, руки дрожат. Мелкий трётся рядом, боится слово сказать.

— Гош, а чё там про маму базарили? -тихо спрашивает. -Я слышал, Рыжий... это...

— Заткнись, -обрываю. -Не твоего ума дело.

Он замолкает, но глаза бегают, видно, что хочет спросить, но ссыт. Правильно делает.

— Пошли в гараж, -говорю пацанам. -Надо с Паханом базарить.

Череп кивает. Лысый тоже. Идём. Мелкий плетётся сзади, как собачонка.

Идём дворами, через пустырь, мимо хлебзавода. До гаража метров триста. Я уже думаю, что скажу Пахану, как буду объяснять за Рыжего, за свой срыв. Вдруг Череп останавливается.

— Слышь, Волк, -говорит. -А чё Рыжий базарил? Ну, про мать твою? Про батю? Это правда?

Я смотрю на него. Потом на Лысого. У них в глазах -не насмешка, но любопытство. Такое, знаешь, скользкое. Как у ментов, когда они пытают, но ласково.

— Ты чё, Череп? -голос мой садится. -Ты чё несёшь?

— Да ничё, -он пожимает плечами. -Просто спросил. Слухи же ходят. Мы ж кореша, должны знать правду. Если у тебя мать... ну, того... и батя... Может, ты сам не знаешь, от кого родился?

У меня внутри всё сжимается. Я смотрю на них и вижу: они как Рыжий. Такие же. Просто Рыжий лыбился в лицо, а эти -за спиной, но сейчас проверяют, можно ли на меня давить, можно ли унижать.

— Это неправда, -говорю твёрдо. -Рыжий пиздел. Поняли? Пиздел он. Завидно ему, что я сильнее, что Вика моя была, что Пахан меня уважает. Вот и нёс хуйню.

Череп смотрит, щурится. Потом кивает.

— Ладно, Волк. Верю.

Но по глазам вижу -не верит. И Лысый не верит. Они теперь будут смотреть на меня и думать: а вдруг? Вдруг Рыжий прав? Вдруг Гошкина мать -шлюха, а батя -петух зоновский?

И от этого внутри всё горит сильнее, чем от ударов.

Идём дальше. До гараша метров сто. Я уже вижу ворота, тусклый свет из щелей. И вдруг Череп опять тормозит.

— Слышь, -говорит. -А чё там... ну, это... Там кто-то есть.

Мы всматриваемся. Около гаража -тени. Много теней. Человек десять, может, больше. Они стоят, курят, и вдруг один поворачивается к нам.

— О, а вот и мусор припёрся! -орёт он. И я узнаю голос. Щербак. С Нахимовского.

Блядь.

Они нас заметили. И они здесь не просто так.

— Назад! -кричу я, но поздно.

Они бегут. Человек двенадцать, может, пятнадцать. У некоторых в руках палки, арматура, у одного бита. Мы вчетвером -я, Череп, Лысый и мелкий Колян, который вообще не боец, а обуза.

— Держись! -орёт Череп и бросается вперёд. Глупо, но у него характер такой -лезть в мясо.

Я за ним. Лысый тоже. Колян мнётся, но потом бежит за нами.

Сходимся.

Первые секунды -каша. Я бью, меня бьют. Кто-то въебал мне по рёбрам арматурой, я даже не чувствую, адреналин жжёт. Хватаю одного за шкирку, ломаю нос головой, отбрасываю. Череп дерется как зверь, но их много, они обступают.

— Где Щербак?! -орёт Лысый. -Гнида, выходи!

Щербак выходит. Невысокий, плотный, в чёрной куртке, с битой. Смотрит на нас и улыбается.

— А Пахан где? -спрашивает спокойно. -Я к нему пришёл базарить. А вас, шелупонь, и так порешаем.

Их больше. Нас меньше. Я понимаю, что мы в жопе.

Драка продолжается. Я бью, ломаю, меня ломают. Кровь заливает глаз, я вытираю и снова бью. Череп уже упал, его пинают ногами. Лысый держится, но вижу -долго не продержится.

И тут я слышу крик. Тонкий, противный, как у зайца, когда его собаки рвут. Колян.

Я оборачиваюсь. Мелкий мой брат дерётся. Представляешь? Этот доходяга, прыщавый, тощий, в своей дурацкой худи -дерётся. Кинулся на одного из нахимовских, вцепился ему в куртку, пытается ударить. По лицу видно -страшно ему, аж трясётся, но дерётся. За меня, дурак. За брата.

— Колян, назад! ору я.

Но поздно. Его бьют. Сначала по морде, он отлетает, но встаёт. Потом ещё. Он падает на колени, поднимается. И тут я срываюсь.

Я бегу к нему. Пробиваюсь сквозь толпу, раздаю удары направо и налево, не чувствуя боли. Хватаю мелкого за шкирку, тащу назад.

— Беги, придурок! -ору ему в лицо. -Беги, бля, я сказал!

Он смотрит на меня, глаза мокрые, из носа кровь хлещет. Кивает и бежит. Прямо в сторону, где их ещё больше.

— Стой, дебил! -ору, но уже не слышно.

Вдруг подсечка. Резкая, подлая. Кто-то бьёт мне под колени, и я лечу на землю. Падаю, врезаюсь лицом в асфальт. В глазах темнеет.

Пытаюсь встать, но удар в голову. Тяжёлый, глухой, будто бетонной плитой. Мир взрывается искрами, потом гаснет. Я на четвереньках, трясу головой, пытаюсь сообразить, где верх, где низ.

Ещё удар. В глаз. Прямо в левый, и я чувствую, как что-то лопается внутри, как тёплая кровь заливает щёку. Я падаю на спину, пытаюсь закрыться руками, но меня пинают.

Потом удар в бок. По спине. Острая боль пронзает всё тело, кажется, что рёбра трещат, ломаются, впиваются в лёгкие. Я хриплю, пытаюсь вдохнуть, но воздуха нет.

Их много. Они обступают меня, пинают со всех сторон. Ногами, ногами, ногами. Я чувствую каждый удар -в живот, в пах, в лицо, в голову. Кто-то прыгает на мне. Прямо сверху, двумя ногами, на спину, и я слышу хруст. Свой собственный хруст.

— Давай, гаси его! -орёт кто-то сверху.

— За Пахома! За район! -орёт другой.

Я пытаюсь ползти, но руки не слушаются. Кто-то хватает меня за волосы, поднимает голову и бьёт лицом об асфальт. Раз, два, три. Я чувствую, как крошатся зубы, как губы превращаются в кровавое месиво.

— На колени его, -слышу голос Щербака. -Хочу видеть, как волк с района сдохнет.

Меня переворачивают, ставят на колени. Я стою на коленях, как нашкодивший пёс. Голова болтается, я даже не могу её поднять. Кровь капает на асфальт, на мои разбитые руки.

— Смотрите на него, -говорит Щербак. -Гоша Волк, боец, гордость района. А сейчас -кусок мяса.

Он бьёт меня ногой в лицо. Я падаю, но меня поднимают.

— Будешь жить? -спрашивает он. -Скажи, что будешь жить, и я отпущу.

Я молчу. Не потому что смелый, а потому что язык не ворочается. Только хриплю и сплёвываю кровь.

— Ну и хуй с тобой, -Щербак разворачивается. -Добивайте.

Меня снова бросают на землю. И начинается ад.

Они пинают меня все вместе. Я чувствую, как ноги врезаются в рёбра, в позвоночник, в голову. Кто-то прыгает на ногах на моей спине, и я слышу хруст позвонков. Кто-то бьёт по почкам, и меня выворачивает наизнанку, но рвать нечем, только желчью и кровью.

— Смотрите, он ссытся! -орёт кто-то, и они ржут.

Я даже не чувствую, что обоссался от боли. Просто мокро и тепло.

Потом темнеет. Сознание уходит, возвращается, уходит. Я вижу куски реальности: чья-то нога заносится для удара, чьи-то смеющиеся рожи, звезды над головой, которые кружатся в диком танце.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, минута, может, день, может, неделя. Я просто плыву где-то, в чём-то тёплом и липком, и не могу открыть глаза. Точнее, открываю, но вижу только мутное, красное, как через залитое кровью стекло.

Меня тащат. Волокут куда-то. Я чувствую, как руки -маленькие, слабые -хватают меня под мышки, тянут. Слышу дыхание. Тяжёлое, сбитое, со всхлипами.

— Коля, быстрее, он тяжёлый, я не могу... -голос Вики. Плачет, орёт, срывается.

— Я стараюсь, бля! -Колян. Мой мелкий брат. Голос тонкий, испуганный, но злой. -Гош, не умирай, слышишь? Не смей, сука!

Меня роняют. Голова бьётся обо что-то твёрдое. Боль пронзает всё тело, но она где-то далеко, будто не моя. Я снова проваливаюсь.

Потом опять. Темнота, толчки, чьи-то руки. Потом свет. Яркий, белый, режет глаза. И снова темнота. Плыву в каком-то киселе, и вокруг голоса. Они долбят в голову, как гвозди.

— Сынок, сыночек... -мать. Плачет. -Гошенька, очнись...

— Цыц, -батя. Грубый, но голос севший, чужой. -Выйди. С врачами поговорить надо.

Шаги. Дверь открывается, закрывается.

— Здравствуйте, Александр Борисович. Присаживайтесь.

Голос незнакомый. Спокойный, гладкий, как масло. Врач, наверное.

— Что с ним, доктор? -батя. Не орёт, не бычит. Спокойно спрашивает. Это пугает больше всего.

— Состояние тяжёлое, Александр Борисович. Очень тяжёлое. Ваш сын, Георгий Александрович... -доктор делает паузу, шуршит бумагами. -Множественные переломы. Три ребра, левая рука, таз. Но это не самое страшное.

— А что самое?

— Позвоночник. Компрессионный перелом в поясничном отделе. Задет спинной мозг. Если он выживет -а он, скорее всего, выживет, молодой организм, -то ходить... вряд ли. Максимум -инвалидная коляска. И то не факт.

Тишина. Я слышу, как батя дышит. Тяжело, как после драки.

— Твою мать, -шепчет он. -Твою мать...

— Это ещё не всё, -доктор продолжает. Голос всё такой же спокойный, будто о погоде говорит. -Травма глаза. Левый. Сильный ушиб, отслоение сетчатки, повреждение зрительного нерва. Мы пока не знаем точно, но, скорее всего, зрения на этом глазу не будет. Слепота. Полная.

Батя молчит.

— И последнее... -доктор мнётся. -Удар в паховую область. Сильный удар. У Георгия... как бы это сказать... разрыв яичка. Правого. Оно буквально лопнуло от удара. Мы провели экстренную операцию, но сохранить орган не удалось. Пришлось удалить.

— Что? -батя не понимает. -В смысле удалили? Он что, теперь... того?

— Он теперь не сможет иметь детей, Александр Борисович. По крайней мере, естественным путём. И с потенцией тоже могут быть проблемы. Одно яйцо осталось, но мы не знаем, насколько оно функционально. Возможно, придётся принимать гормоны всю жизнь. Тестостерон. Иначе... ну, вы понимаете. Мужиком он может и не быть.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как бетонная плита.

— Доктор, -батя говорит тихо, почти шёпотом. -Ты охренел? Ты понимаешь, что ты несёшь? Моему сыну двадцать лет! Он здоровый был, как бык, сто килограмм! А теперь ты говоришь, что он инвалид, слепой и без яиц?

— Я понимаю ваши чувства, -доктор даже голос не повышает. -Но я обязан сказать правду. И есть ещё один момент.

— Какой ещё момент?

— Экспериментальное лечение.

— Что?

— Есть одна программа. Очень дорогая, очень сложная, и, скажем так, нетрадиционная. Но она может дать вашему сыну шанс. Не на то, чтобы он снова стал здоровым -это невозможно. Но на то, чтобы он мог жить. Двигаться. Обслуживать себя. Может быть, даже работать.

— И что за программа? -батя недоверчиво.

— Регенерация тканей на основе феромонов и гормональной терапии. Это новый метод, разрабатывается в Швейцарии, у нас только начинают внедрять. Суть в том, чтобы запустить регенерацию повреждённых тканей с помощью... скажем так, биологически активных веществ. Но есть нюанс.

— Какой?

— Для запуска процесса нужна определённая гормональная среда. Организм Георгия сейчас в шоке, тестостерон практически не вырабатывается, яйцо повреждено. Чтобы запустить регенерацию позвоночника и тканей, нам нужно временно... изменить гормональный фон.

— Это как? -батя не понимает, но в голосе уже страх.

— Александр Борисович, я скажу прямо. Ваш сын должен будет проходить курс инъекций. Женских половых гормонов. Эстрогенов. В больших дозах.

— Чего? -батя, кажется, встаёт. -Ты предлагаешь моего сына... в бабу превратить?

— Сядьте, пожалуйста, -доктор спокойный, как удав. -Я понимаю вашу реакцию. Но давайте смотреть правде в глаза. Георгий сейчас -полумужик и инвалид. Максимум, что ему светит без этого лечения -коляска, постель, пожизненные страдания и полная беспомощность. Вы готовы обеспечивать его всю оставшуюся жизнь? Стирать, кормить, подмывать? Потому что мать ваша, я так понимаю, не справится, а больше никого нет.

Батя молчит. Я слышу, как он дышит. Тяжело, с хрипом.

— А с лечением что? -спрашивает наконец.

— Гормоны запустят регенерацию. Мы сможем восстановить часть повреждённых тканей, может быть, даже вернуть подвижность ногам. Не на сто процентов, но ходить, возможно, сможет. С тростью, с поддержкой, но сможет. Глаз, к сожалению, не вернём, но один останется. А с яйцом... ну, второе мы сохранили. Если повезёт, оно восстановит функцию. Если нет -ну, будет принимать гормоны. Тестостерон.

— А эти, женские, они же навсегда?

— Нет. Курс -полгода, может, год. Потом отмена. Но последствия... Ну, вы понимаете. Может измениться фигура, голос, растительность на лице. Может стать меньше... эрекция. Но это временно. Или нет -никто не знает, метод экспериментальный.

— Доктор, -батя голос срывается. -Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Моего пацана, который драться любил, который баб имел, который гопник был, -ты хочешь наколоть бабскими гормонами? Да он же себя убьёт, если узнает!

— А вы ему не говорите, -тихо говорит доктор. -Скажете, что это обычное лечение, витамины, обезболивающие. Он же в коме, в бреду. А когда очнётся -будет уже поздно. Организм перестроится, процесс пойдёт. Он привыкнет.

— Ты охренел совсем? -батя орёт уже. -Ты предлагаешь мне врать сыну? Да я лучше...

— Что лучше? -перебивает доктор. -Забрать его домой и смотреть, как он гниёт заживо? Как он ноги волочит, как писается под себя, как с тоски в петлю лезет? Вы его знаете лучше меня. Он такой же, как вы? Гордый? Злой? Он такое примет?

Батя молчит.

— Я вам заплачу, -вдруг говорит доктор. -За вашу подпись.

— Что? -не верит батя.

— У меня есть фонд. Мы ищем добровольцев для эксперимента. За каждого подписанта я получаю грант. Я готов поделиться. Сто тысяч. Двести. Сколько скажете.

— Ты хочешь купить моего сына? -голос бати ледяной.

— Я хочу его спасти, -доктор даже не дрогнул. -А вы хотите, чтоб он жил. По-разному, но жил. Выбирайте.

Тишина. Долгая, страшная.

— Сколько? -спрашивает батя.

— Сто пятьдесят. Наличными. Сегодня.

— А если я откажусь?

— Тогда я выпишу вашего сына через неделю, и вы повезёте его домой. В коляске, слепого, с катетером. Будете менять памперсы до конца его жизни. Или своей. И, кстати, -доктор делает паузу, -за операцию и реанимацию тоже платить надо. А у вас, я вижу, денег не много.

Батя молчит долго. Минуту, две, пять.

— Урод ты, -говорит наконец. -Но выхода нет. Пиши бумаги.

— Разумное решение, Александр Борисович. Я подготовлю документы. Ваша подпись спасёт вашего сына. И даст ему шанс.

— Спасёт, -батя усмехается горько. -Сделаешь из него... не пойми что.

— Он будет жить. Это главное.

Шаги. Дверь открывается.

— Сынок, -батя подходит ближе. Я чувствую его руку на своей -тяжёлую, грубую, но дрожащую. -Прости, Гошка. Нет другого выхода. Сам бы я тебя не вытащил. А так... хоть живой будешь.

Он уходит.

А я остаюсь в темноте. И впервые в жизни хочу умереть.

Потому что слышал всё.

Каждое слово.

И теперь знаю, что меня ждёт.

Полумужик. Инвалид. Подопытный кролик.

И женские гормоны.

Сука.

Сука, как же больно. Не телом, нет. Душой. Тем местом, которого у меня скоро, может, и не будет.

Темнота забирает меня обратно. И я даже рад.

...Где-то далеко голос Вики:

— Гош, я тебя не брошу. Слышишь? Я дура, но я с тобой.

И Колян, мелкий:

— Гош, ты вставай. Мы отомстим. Всем. Сукам. Ты слышишь?

Слышу, брат.

Слышу.

— Кто его привёз? -другой голос.

— Парень и девка, на руках притащили. Сказали, избили.

— Ментов вызвали?

— Не знаю, они сбежали вроде.

— Ладно, потом разберёмся. Заводим!

И снова темнота.