Пролог — Сто тысяч

________________________________________

Она ворвалась в его комнату без стука.

Илья даже не вздрогнул. Привык. Третий год совместного проживания выработал иммунитет к её манере распахивать дверь так, будто за ней ОМОН. Он только сильнее вжал наушники в уши, делая вид, что поглощен монитором, где мигал недостроенный код.

— Ты слышишь меня или опять прикидываешься?

Катя стояла на пороге, уперев руки в бока. Её каштановые волосы, ещё влажные после душа, рассыпались по плечам тяжёлыми, чуть вьющимися прядями.

Домашний халат — старый, махровый, цвета выцветшей лаванды — был кое-как стянут на талии пояском. И запах. Чёрт бы побрал этот запах. Её гель для душа — кокос и ваниль — заполонил всю комнату, смешиваясь с запахом нагретого за день ноутбука.

Он медленно стянул наушники.

— Слышу. Ты орёшь так, что у соседей штукатурка сыплется.

— Мне плевать на соседей! — Катя шагнула внутрь, и халат на секунду распахнулся, оголив полоску загорелой кожи от бедра до колена. — Мне плевать на все! Мне нужны деньги, Илья! Сто тысяч! Универ сказал: завтра деньги или отчисление. Ты понимаешь? Завтра!

Она швырнула на его стол скомканное письмо из деканата. Он даже не посмотрел.

— И при чём тут я?

— При том, что ты сидишь в этой конуре, стрижёшь бабло в своей айтишки и даже не хочешь помочь родной сестре!

— Родная сестра, — повторил он с кривой усмешкой. — Та, которая неделю назад назвала меня «социально неполноценным дегенератом». Я ничего не путаю?

Она закусила губу. На миг в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но она тут же задавила его.

— Я была зла. Ты сам довёл.

— Чем?

— Тем, что ты… ты просто… — она запнулась, не находя слов, и зло рванула пояс халата. Полы распахнулись шире, обнажив край трусов — белых, хлопковых, с дурацким бантиком. — Ты вечно смотришь на меня так, будто я обязана тебе за то, что дышать тут разрешаешь! А сам даже чайник помыть не можешь!

Илья перевёл взгляд с её ног обратно на монитор. Пальцы сами сжали мышку сильнее, чем нужно.

— Я заплатил за этот чайник. И за твою половину коммуналки в этом месяце. И в прошлом.

— Я отдам!

— Когда?

Тишина. Только гул процессора и её сбивчивое дыхание.

Катя резко развернулась и вылетела в коридор. Дверь хлопнула так, что с подоконника свалился кактус. Илья смотрел на рассыпанную землю, на переломленный горшок и чувствовал только глухую, выжженную усталость.

________________________________________

Он не выходил из комнаты до вечера.

Работа не шла. Строки кода расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленную вязь. Он слышал, как Катя гремит на кухне посудой, как говорит по телефону — сначала с подругой, потом, видимо, с Сергеем. Её парнем. Тем самым, который звонил каждый вечер и мурлыкал в трубку «целую, зайка», пока она улыбалась в потолок.

Илья выключил монитор и откинулся в кресле.

Он не хотел её ненавидеть. Когда-то, в детстве, они были близки. Она таскалась за ним хвостиком, просила покатать на велике, ревела, когда он уезжал в лагерь. Потом всё сломалось. Он ушёл в свою берлогу, она — в свою тусовку. И теперь они чужие люди, которые делят сорок пять квадратных метров и общий генетический код.

Но сегодня вечером что-то было не так.

Когда она вышла из душа — он услышал знакомый щелчок замка, шум воды, потом тишину, — он поднял глаза на монитор, но видел не экран. Он видел её. Влажные волосы, тяжёлые, тёмные. Кожу, ещё розовую от горячей воды. Халат, который она накинула наспех, не потрудившись застегнуться как следует. Край груди — всего на секунду, пока она поправляла воротник. Большой, полный полумесяц, натянувший махровую ткань.

Он сжал подлокотник кресла.

«Не смей. Она твоя сестра».

Но тело уже не слушалось. Он хотел её. Не как сестру. Как женщину.И эта мысль, грязная и запретная, вдруг соединилась с другой — холодной, расчётливой.

Сто тысяч.

Он знал, что у неё нет этих денег. Знал, что Сергей, при всей своей «серьёзности», студент-медик без копейки за душой. Знал, что она готова на всё. И она сама только что дала ему ключ.

«Ты вечно смотришь на меня так, будто я обязана тебе».

А что, если я сделаю это правдой?

________________________________________

Он дождался, когда в её комнате погас свет. Одиннадцать вечера. Тишина. Только шум машин за окном и редкие сигналы проезжающих такси. Он постучал. Тихо. Три раза.

— Чего тебе? — её голос был глухим, сдавленным. Она не спала.

— Открой. Поговорить надо.

Пауза. Шорох простыней, скрип кровати. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели — её глаз, опухший от слёз, и край растрепанных волос.

— Если пришёл издеваться — иди на хрен.

— Я пришёл помочь.

Она молчала, буравя его взглядом. Потом отступила, впуская внутрь.

В её комнате пахло теми же духами, что и всегда — «Лаки» какой-то дешёвый, но на ней этот сладкий, приторный аромат звучал иначе. Вызывающе. Она села на кровать, поджав ноги. Старая футболка, в которой она спала, сползла с плеча, обнажив бретельку бюстгальтера. Чёрного, кружевного.

Илья сел напротив, на вращающийся стул у её стола. Сцепил пальцы в замок, глядя в пол.

— У меня есть сто тысяч.

Она вздрогнула, но промолчала.

— И я могу тебе их дать. Без процентов. Без расписок. Но…

— Но? — её голос дрогнул.

— Но ты мне должна кое-что будешь.

Катя напряглась. Её пальцы вцепились в край одеяла, побелели костяшки.

— Что именно?

Он поднял глаза. Встретил её взгляд. И сказал то, от чего внутри всё оборвалось и полетело в бездну.

— Пять тысяч за каждый раз, когда ты покажешь мне грудь.

Она смотрела на него так, будто он только что превратился в таракана. В её глазах мелькнуло непонимание, потом шок, потом дикая, слепая ярость.

— Ты… — её голос сел до хрипоты. — Ты совсем ёбнулся?

— Это предложение, — его голос был ровным, почти скучающим. — Не обязанность. Ты можешь отказаться.

— Я могу дать тебе пощёчину!

— Можешь.

Она вскочила с кровати. Её грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью футболки. Соски — он не мог не заметить — заострились, проступив сквозь хлопок двумя отчётливыми точками.

— Ты… ты мой брат! — выкрикнула она, и в этом крике было что-то отчаянное, почти детское. — Мы одна кровь! Как ты можешь предлагать такое?!

— Я предлагаю сделку. Деньги за услугу. Всё честно.

— Честно?! — она рассмеялась — горько, надрывно. — Ты хочешь смотреть на мою грудь. За деньги. Это называется «покупать порно», Илья. А не «честная сделка».

— Порно я могу купить в интернете.

Она замерла. Её лицо побледнело.

— Тогда… зачем?

Он не ответил. Просто смотрел на неё. Долго, не мигая. Так, как смотрел сегодня днём, когда она вышла из душа. Так, как, наверное, смотрел всегда, просто она не замечала.

Катя отвернулась первой.

— Убирайся.

Он встал, поправил футболку.

— Подумай. Завтра утром деньги будут нужны. Если передумаешь — знаешь, где я.

Он вышел, закрыв за собой дверь. А она осталась стоять посреди комнаты, обхватив себя руками, чувствуя, как по щекам текут слёзы, а между ног пульсирует что-то горячее, липкое, запретное.

Утро пришло слишком быстро.

Катя не спала. Всю ночь она ворочалась, смотрела в потолок, прокручивала в голове его слова. Пять тысяч за показ. Сто тысяч — двадцать раз. Двадцать раз раздеться перед собственным братом.

Двадцать раз продать себя.

Но других денег не было. Ее Сергей копил на кольцо — она знала, он хотел сделать предложение этим летом. Подруги разводили руками: у самих кредиты, ипотеки. Родители — далеко, в другом городе, едва сводят концы.

В восемь утра она постучала в его дверь.

— Войди.

Он сидел в том же кресле, перед монитором. Как будто не двигался всю ночь. На столе остывшая кружка кофе, пепельница с тремя окурками. Илья не курил уже два года.

— Я согласна.

Он медленно повернулся. Его лицо осталось бесстрастным, только желваки на скулах дрогнули.

— Условия понятны?

— Показываю грудь. Полностью. Ты смотришь. Ничего не трогаешь. «Пять тысяч за сеанс», —она говорила как робот, чеканя каждое слово. — Сколько нужно будет — столько раз.

— Двадцать, — напомнил он. — Чтобы закрыть долг.

— Двадцать, — эхом отозвалась она.

Он достал из ящика стола пачку купюр — новеньких, хрустящих. Отсчитал пять тысяч, положил на край стола.

— Первый взнос. Приступай.

Катя стояла, не двигаясь. Ей казалось, что если она сделает хоть шаг, то провалится сквозь землю. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Я… сейчас.

Она повернулась к нему спиной. Слышала, как скрипнуло его кресло. Чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, жаркий.

Футболка. Надо снять футболку. Пальцы не слушались. Ткань застревала, путалась в волосах. Она дернула сильнее, и наконец — прохладный воздух комнаты коснулся спины. Бюстгальтер. Чёртов кружевной бюстгальтер. Застёжка поддалась не сразу. Щелчок. Лямки скользнули по плечам. Она прижала кружево к груди, не в силах разжать пальцы.

— Катя.

Его голос. Тихий, хриплый. Никогда раньше он не произносил её имя так.

— Отпусти.

Она закрыла глаза. Разжала пальцы.

Кружево упало на пол.

Воздух стал густым, почти осязаемым. Она чувствовала, как её соски — огромные, тёмные, налитые — твердеют под его взглядом. Как по коже бегут мурашки. Как низ живота сжимается в тугой, болезненный узел.

— Повернись.

Она не хотела. Но тело подчинилось раньше, чем разум. Она повернулась. Илья смотрел на неё. Не на лицо — ниже. На её грудь — тяжёлую, полную, с широкими тёмными ареолами и напряжёнными сосками, которые сейчас, под его взглядом, стали почти фиолетовыми.

Он не двигался. Не говорил. Только смотрел.

Катя чувствовала, как краска заливает щёки, шею, грудь. Как каждая секунда этой пытки растягивается в вечность. И где-то там, глубоко, под слоями стыда и отвращения, просыпалось что-то другое. Что-то, что заставляло её дышать чаще и сильнее сжимать бёдра.

— Достаточно? — её голос прозвучал глухо, незнакомо.

Он медленно кивнул. Протянул руку к деньгам. Она схватила купюры, прижала к груди — и выбежала вон, забыв на полу и футболку, и бюстгальтер. Илья смотрел на чёрное кружево, оставшееся лежать у его ног. Потом на свою ладонь, которая дрожала. Потом на ширинку джинсов, которую распирало так, что больно было дышать.

Девятнадцать раз.

Девятнадцать.

Глава 1 — Двое в клетке

Мытищи, Московская область.

Январь. Серое небо, мокрый снег, вечная пробка на Ярославском шоссе.

Город-спутник, каких сотни вокруг Москвы. Здесь нет туристических маршрутов и открыточных видов. Есть панельные девятиэтажки, хаотично налепленные торговые центры, рынок «Станция» с китайским ширпотребом и вечно забитые электрички, которые везут уставших людей в столицу на заработки.

Здесь выросла не одна сотня таких, как они. Тех, кто мечтал вырваться в Москву, но осел в бетонных сотах, в пятнадцати минутах на такси от МКАД.

________________________________________

Илья.

Двадцать два года. Три года назад он купил свой первый ноутбук на деньги с летней шабашки — все лето он грузил ящики на овощебазе. Тогда он ещё верил, что универ даст ему билет в нормальную жизнь. Бросил после первого курса, когда понял: диплом «менеджера по логистике» откроет максимум дверь в отдел доставки «Пятёрочки».

Теперь он работает на удалёнке в крошечной веб-студии. Фриланс, никаких гарантий, зато платят в рублях, а не обещаниями. Сидит в своей комнате по четырнадцать часов, горбится над монитором, грызёт клавиатуру. У него худые, длинные пальцы программиста, вечно холодные. Волосы тёмные, чуть вьющиеся на затылке — забыл постричься три месяца назад. Серые глаза с вечными красными прожилками от недосыпа. Глубокие тени под ними. Впалые щёки.

Он не красавец. Он слишком резкий, молчаливый, «чужой» в любой компании. Девушки чувствуют эту отчуждённость и обходят стороной. У него никого не было уже два года — с тех пор, как Катя переехала к нему.

Он ненавидит её за то, что она напоминает ему о том, как он одинок.

Он хочет её за то же самое.

Катя.

Девятнадцать. Третий курс института культуры — отделение «Дизайн костюма». Она мечтает уехать в Питер, работать на съёмочных площадках, одевать актёров. Пока что одевает только витрины в местном ТЦ за четырнадцать тысяч в месяц. На учёбу уходит всё, что не уходит на еду и коммуналку.

Катя красива той красотой, которая провоцирует. Не модельная худоба, а мягкость, теплота, избыток. Рост — сто шестьдесят восемь. Волосы — густые, тёмно-каштановые, почти до пояса. Когда она распускает их после душа, они закрывают спину тяжёлым, влажным пологом. Глаза — большие, карие, с вечным блеском то ли обиды, то ли вызова. Губы — пухлые, яркие даже без помады.

И грудь.

Грудь у Кати — отдельная история. Третий размер, но не спортивный, не «силиконовый». Настоящий, тяжёлый, с широкой посадкой и огромными, тёмно-розовыми ареолами. Соски — крупные, чувствительные, вечно проступающие сквозь любую ткань, даже через зимний свитер крупной вязки. Она ненавидит эту свою особенность. В школе её дразнили «дойной коровой». Она сутулилась, носила мешковатые кофты, пряталась.

Сейчас она уже не прячется. Научилась пользоваться. Знает, как взглянуть, наклониться, поправить волосы, чтобы грудь качнулась под тонким трикотажем. Но это не развратность — это броня. Способ выжить в мире, где мужчины оценивают тебя по объёму бюста, а женщины — по тому, как ты этот объём подаёшь.

У неё есть Сергей. Он учится в медицинском на четвёртом курсе, подрабатывает санитаром в морге — единственное место, где платят ночными. Он добрый, надёжный, скучный. Любит её не за грудь, а за то, как она смеётся. Говорит, что сделает предложение, как только получит диплом.

Катя верит. Ждёт.

Но ждать — это всё, что она умеет. Ждать, когда закончится учёба. Ждать, когда накопятся деньги. Ждать, когда жизнь наконец-то начнётся. А пока она живёт с братом в двушке на окраине Мытищ, спит на скрипучем диване в комнате, где даже шкаф не закрывается до конца, и с ужасом ждёт письма из деканата.

________________________________________

Квартира.

Двухкомнатная хрущёвка на Пирогова, 27. Ремонт делали ещё в нулевых — жёлтые обои в цветочек, линолеум в шахматную клетку, санузел совмещённый, плитка в ванной кое-где отвалилась, заклеена синим скотчем. Мебель — старая, ещё от бабушки: шифоньер с мутным зеркалом, полированный сервант с хрусталём, который никто никогда не достаёт, диван-книжка с продавленным матрасом.

Илья занимает спальню. Там — компьютерный стол, кресло, купленное на Avito за три тысячи, узкая односпальная кровать и горы проводов. Катя — зал. Диван, журнальный столик, телевизор, который никто не смотрит. Кухня — нейтральная территория, где они сталкиваются утром и вечером, молча разогревают еду и расходятся по углам.

Они не ужинают вместе. Не смотрят кино. Не разговаривают о том, что случилось за день. Только ссорятся. Из-за немытой посуды. Из-за забытого света в ванной. Из-за денег, которые она не может отдать, и которых у него никогда не хватает, чтобы чувствовать себя свободным.

Три года.

Три года они живут в этой клетке. Два зверя, запертые в тесном террариуме. Грызутся, метят территорию, ждут, когда кто-то не выдержит первым. Но никто не уходит. Потому что уйти некуда. А теперь — ещё и нечем платить за выход.

Ночь перед бурей.

За окном — мокрый снегопад. Фонари качаются на ветру, бросая на потолок Катиной комнаты дрожащие тени. Она лежит на диване, уставившись в потолок, и прокручивает в голове его слова.

«Пять тысяч за каждый раз, когда ты покажешь мне грудь».

Она думает: «Какая же ты мразь».

Она думает: «У меня нет выбора».

Она думает: «Почему я тогда, в его комнате, когда он это говорил — почему у меня свело низ живота?»

Она переворачивается на бок, сжимает коленями край одеяла. Между ног — тепло, влажно. Она не смеет опустить туда руку. Не смеет признаться себе, что это — возбуждение. Потому что если это возбуждение, то она не жертва. Она соучастница. А соучастницам нечего противопоставить стыду.

В соседней комнате Илья не спит.

Он сидит в темноте, перед погасшим монитором. В его руке — старая фотография, которую он хранит в ящике стола. Мать. Он почти не помнит её лица — только выцветшее изображение, где она улыбается в объектив, придерживая на плече маленькую девочку с косичками.

Катя была похожа на неё. Сейчас — особенно. Он убирает фото обратно. Задвигает ящик.

«Пять тысяч».

Звучит как цена. Как плата за право смотреть на то, что никогда не будет принадлежать ему по-настоящему. Он ложится на кровать, закладывает руки за голову. Смотрит в потолок. Там такие же тени от фонарей, как у неё.

Клетка.

Им двоим из неё не выбраться. Вопрос только в том, кто кого сожрёт первым.

Утро.

Она стоит на пороге его комнаты. Волосы небрежно собраны в пучок, из-под старой футболки выглядывают бретельки чёрного кружевного бюстгальтера. Того самого, что она купила на распродаже в «Инканто» — глупая трата, полторы тысячи на то, что никто никогда не увидит.

Никто, кроме тебя.

— Я согласна.

Два слова. Легче, чем она думала. Тяжелее, чем может выдержать. Он смотрит на неё. И клетка захлопывается.

ГЛАВА 2 — Первый взгляд

Неделя после его предложения превратилась в ад.

Катя ненавидела себя за то, что вообще думала об этом. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Сегодня найду деньги». Каждый вечер засыпала с той же пустотой в кошельке и противным, липким чувством где-то глубоко в животе.

Она обзвонила всех. Честно. Подруга Ленка только что взяла в ипотеку — сама перебивается до зарплаты. Одногруппница Света предложила пять тысяч, но с условием «отдать через месяц двадцать». Катя послала её матом. В деканате сказали: или завтра, или академический отпуск. На год. А год — это потерянное время, потерянные связи, потерянный Сергей.

Сергей.

Она встречалась с ним в среду. Сидела в насквозь прокуренном «Макдоналдсе» на Ярославке, пила остывший кофе и слушала его планы на будущее. Он говорил о том, как получит диплом, устроится в хорошую клинику, снимет квартиру — сначала однокомнатную, а потом, когда пойдут деньги, можно и двушку. Он говорил о них. О будущем. О кольце, которое уже присмотрел в «Санлайте», но пока не может купить, потому что надо платить за ординатуру.

Катя улыбалась, кивала, сжимала под столом салфетку в мокрый комок.

«Если бы знал, на какие деньги я пью этот кофе».

Вечером она позвонила Илье. Впервые за неделю сама, без просьбы.

— Ты не спишь?

— А что такое?

— Ничего. Просто… — она запнулась. — Завтра крайний срок.

Пауза. Длинная, тягучая. Она слышала, как он дышит в трубку — ровно, спокойно. Как будто обсуждает погоду.

— Я знаю.

— И?

— И предложение в силе.

Она повесила трубку.

В два часа ночи она поняла: не уснёт.

Лежала на диване, уставившись в потолок. За окном — мокрый снегопад, тот самый, что третью неделю заливает Мытищи серой кашей. Фонари качались на ветру, тени ползали по стенам. Где-то лаяла собака. Сосед сверху снова врубил телевизор — бубнёж сквозь бетонные перекрытия, не разобрать слов.

Она встала.

Ноги сами понесли к его двери. Босые ступни на холодном линолеуме — мурашки побежали по икрам, выше, до самой задницы, прикрытой старой футболкой. Она спала в ней последние полгода — выцветший принт «Nike», растянутый ворот, тонкая ткань, уже почти просвечивающая.

Под футболкой — ничего. Она всегда так спала.

— Илья.

Шёпот. Даже не шёпот — выдох.

Дверь открылась сразу. Будто он ждал.

Он стоял на пороге в одних спортивных штанах. Торс — голый, бледный, как у всех, кто сидит дома годами. Ключицы выступают, рёбра угадываются под кожей. Худой. Слишком худой. Но плечи — широкие, и линия от шеи к плечу, которую она раньше не замечала, вдруг бросилась в глаза.

Он не сказал ни слова. Просто отступил вглубь комнаты, пропуская её внутрь.

Она вошла.

В комнате пахло им. Не духами — у него никогда не было парфюма. Просто запах тела, нагретого воздуха, кофе, железа. Ноутбук на столе мерцал тёмным экраном. Кровать не заправлена. На полу — гантель, которую он периодически переставлял с места на место, но никогда не использовал.

Она остановилась посреди комнаты. Спиной к нему. Пальцы вцепились в край футболки так, что побелели костяшки.

— Показывать ?

Голос сорвался. Она ненавидела себя за этот дрожащий, жалкий звук.

— Да.

Он стоял сзади. Близко. Она чувствовала его взгляд на своей спине — физически, как прикосновение.

— Только грудь?

— Только грудь.

Пауза.

— И сколько?

— Пять тысяч. Как договаривались.

Она закрыла глаза.

«Сделай это. Просто сделай. Это всего одна минута. Одна дурацкая минута — и у тебя есть деньги. Тысяча чертей, Катя, просто сними эту грёбаную футболку».

Она сняла.

Рывком, через голову — ткань зацепилась за пучок на затылке, пришлось дёрнуть сильнее. Волосы рассыпались по голым плечам, щекотно коснулись лопаток. Она стояла к нему спиной, сжимая в руках скомканную футболку, и чувствовала, как воздух комнаты касается её спины, поясницы, ягодиц.

Она не оборачивалась.

Он не говорил.

Тишина длилась вечность. Она слышала только стук собственного сердца — глухие удары где-то в горле, в висках, между ног. И его дыхание. Оно стало чаще.

— Повернись.

Голос хриплый. Чужой. Она не узнала его.

— Ты сказал, только показать.

— Я сказал, только трогать не буду. Смотреть — буду.

Она закусила губу. До крови. Резкий, металлический вкус на языке.

Медленно, миллиметр за миллиметром, она повернулась.

Он смотрел на её грудь.

Катя стояла перед ним, опустив руки вдоль тела, не пытаясь прикрыться. Её грудь — большая, тяжёлая — вздымалась от каждого вздоха. Соски — огромные, тёмно-розовые, сморщенные от холода и страха — торчали набухшими виноградинами. Ареолы — широкие, неровные, с мелкими пупырышками по краю — покрылись мурашками. Она знала, как это выглядит. Знающие мужики называли такие «вишнями». В школе дразнили «дойной коровой».

Сейчас, под его взглядом, эти «вишни» налились кровью, отвердели, стали почти фиолетовыми. Она чувствовала, как тяжелеет грудь, как набухают соски до боли. Ей хотелось прикрыться, убежать, провалиться сквозь этот дурацкий линолеум.

Но она не двигалась. Он тоже.

Просто смотрел. Медленно, жадно, как будто пил её глазами. Его взгляд скользил от ключиц к ложбинке, от ложбинки к правой груди, к соску, задержался на нём — долго, слишком долго. Потом перешёл на левую. Потом ниже — по животу, к краю футболки, которую она всё ещё сжимала в руке.

— Хватит? — её голос прозвучал глухо.

Он не ответил. Поднял руку — медленно, давая ей время отшатнуться — и остановил ладонь в сантиметре от её груди.

Она замерла.

— Можно? — спросил он. Впервые за всё время — спросил, а не потребовал.

Катя смотрела на его пальцы. Длинные, худые, с аккуратными ногтями. Пальцы программиста. Она представляла, как они стучат по клавиатуре часами, как мелькают над мышкой.

Сейчас они тянулись к её соску.

— Нет, — сказала она.

Но не отодвинулась.

Он убрал руку. Кивнул. Отвернулся к столу, взял пачку купюр, отсчитал пять тысяч.

— Держи.

Она схватила деньги. Выбежала в коридор, забыв на полу свою футболку.

В своей комнате она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в ушах. Между ног было мокро — так, что трусы противно липли к коже. Она не трогала себя. Не смела. Но тело уже всё решило без неё.

«Я только показала грудь. Всего минуту. Это ничего не значит».

В голове всплыло его лицо. Как он смотрел. Как дышал. Как его пальцы замерли в сантиметре от её соска.

«А если бы он коснулся?»

Она зажала рот ладонью, чтобы не застонать.

Он не спал всю ночь. Сидел в темноте, смотрел на свои руки. На пальцы, которые так и не коснулись её. На ширинку джинсов, которую пришлось расстегнуть, потому что стояк стал невыносимым.

Она была прекрасна. Не той картинной, глянцевой красотой, которую рисуют на обложках. Настоящей. Тёплой. Живой. Её грудь — тяжёлая, полная, с этими огромными, набухшими сосками — теперь стояла перед глазами каждый раз, когда он моргал.

Он взял в руку член.

Обычно он делал это механически, для снятия напряжения. Как почистить зубы или выпить воды.

Сегодня всё было иначе.

Он закрыл глаза и представил, что его пальцы всё-таки коснулись её. Что он провёл подушечкой по натянутой коже ареолы. Что она вздрогнула, но не отшатнулась. Что он надавил сильнее — и сосок провалился под пальцем, а потом снова выпрямился, твёрдый, влажный.

Он кончил так быстро, как школьник который впервые застал мамку голой в ванне или сестру в период созревания. Его сперма толчками выплёскивалась на живот, горячая, липкая. Он смотрел на белые разводы на коже и думал: «На её груди это выглядело бы красивее».

Мысль была грязной. Неправильной. Он не стал её прогонять.

Утром Катя ушла в универ раньше обычного.

Она надела самый закрытый свитер — чёрный, крупной вязки, под горло. Сверху — пуховик. Замоталась шарфом. Спрятала грудь, шею, всё, что могло выдать.

В деканате она положила на стол перед секретарём хрустящие купюры. Секретарша — пожилая женщина с перманентом и усталыми глазами — даже не посмотрела на неё.

— Распишитесь. Вопросов к вам больше нет.

Катя расписалась. Взяла справку. Вышла в коридор.

И там, у окна, глядя на серую январскую муть за стеклом, она вдруг поняла: деньги есть. Долг закрыт. Учёба спасена.

Она больше не должна Илье ничего.

Но почему тогда в груди такая пустота?

Весь день она ходила как зомби. Не слушала лекций. Не отвечала на сообщения Сергея. Смотрела в одну точку и видела только его пальцы — в сантиметре от своей кожи.

Вечером, вернувшись домой, она застала Илью на кухне. Он варил кофе. Стоял в той же серой футболке, что и вчера, растрёпанный, небритый. Услышав её шаги, даже не обернулся.

Она прошла мимо. Остановилась в дверях своей комнаты.

— Я закрыла долг.

— Знаю.

— Теперь я ничего тебе не должна.

— Да.

Тишина. Только шипение турки.

— Илья.

Он обернулся.

— Что?

Она смотрела на него. На его серые глаза с красными прожилками. На глубокие тени под ними. На руки, сжимающие ручку турки.

— Спасибо.

Он ничего не ответил. Отвернулся обратно к плите.

Катя закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Снова. Как вчера. Как будто этот жест стал уже привычкой. Сердце колотилось. Между ног снова пульсировало.

Ночью она проснулась от собственного стона.

Ей снился сон. Горячий, липкий, постыдный. Во сне его пальцы всё-таки коснулись её груди — не сверху, а снизу, поддерживая тяжесть, взвешивая на ладони. Во сне она сама потянулась к его лицу и прижалась губами к его.

Во сне он толкнул её на кровать на продавленный диван и вошёл в неё резко, без подготовки, заставив выгнуться дугой.

Она проснулась мокрая. Трусы — хоть выжимай. Лежала в темноте, смотрела на дрожащие тени от фонарей и думала: «Это был просто сон. Это ничего не значит».

Но её рука уже скользнула под одеяло. Пальцы сами нашли клитор — набухший, горячий, пульсирующий в такт сердцу. Она никогда не делала этого раньше. Считала ниже своего достоинства. Но сегодня, сейчас, ей было плевать. Она закрыла глаза и представила, что это его пальцы. Она кончила быстро, закусив край одеяла, чтобы не закричать. Оргазм накрыл волной — тёплой, тягучей, как тот самый кофе, который он варил сегодня вечером.

Она лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок.

«Я больше ничего тебе не должна».

Врёшь, Катя. Врёшь….

Утром её телефон завибрировал от сообщения.

Илья: «Предложение в силе. Любая сумма. Любые условия».

Она перечитала пять раз. Потом стёрла.Но ответ не написала.

Только через час, уже в метро, по дороге в универ, она достала телефон и набрала:

Катя: «5000. Сегодня вечером».

Три точки. Он печатал. Долго, мучительно долго.

Илья: «Хорошо».

Она убрала телефон в карман и смотрела в чёрное окно вагона. Туннель. Темнота. Только редкие огни станций проносятся мимо.

Она не знала, что скажет ему вечером. Не знала, зачем вообще написала. Но где-то глубоко, в самом низу живота, уже разгорался тот самый жар. Стыдливый. Запретный. И такой сладкий, что сводило зубы.

ГЛАВА 3 — Условия сделки

Три новенькие купюры по тысяче и одна пятитысячная, хрустящая, пахнущая типографской краской — лежали под стопкой её футболок в верхнем ящике комода.

Катя перепрятывала их три раза.

Сначала сунула в кошелек — показалось слишком очевидно. Потом засунула под стопку старых конспектов на письменном столе — но каждый раз, проходя мимо, косилась на эту стопку, и сердце начинало колотиться. В итоге зарыла глубоко, под ворох летних маек, которые носила ещё в школе.

Деньги лежали там, грели дно ящика, а Катя ходила по квартире и чувствовала себя воровкой.

Она украла у брата пять тысяч. Нет, не украла — честно заработала. Разделась перед ним за деньги. Продала кусок себя, как продают кусок мяса на рынке у «Станции», где вьются жирные мухи и пахнет тухлятиной.

Но мясо — оно без души. А у неё душа ныла так, что к горлу подкатывала тошнота.

Или это не душа ныла?

Она стояла перед зеркалом в ванной вечером того же дня. Смотрела на своё отражение — растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами, припухшие губы. Стянула футболку через голову, оставшись в одном белье.

Грудь. Большая, тяжёлая, с этими дурацкими огромными сосками, которые вечно торчат наружу, как предатели.

Она провела пальцами по правой груди, от основания к соску. Кожа была гладкой, горячей. Сосок мгновенно отреагировал — сморщился, набух, стал твёрдым, как горошина.

«Кондиционер, — подумала она. — В ванной жарко. Это просто кондиционер».

Но кондиционер был выключен. И жарко не было — наоборот, из приоткрытой форточки тянуло холодом.

Она смотрела на свои соски. Они смотрели на неё.

«Он видел тебя. Он смотрел на тебя так, как никто никогда не смотрел. Даже Сергей».

При мысли о Сергее внутри кольнуло — остро, неприятно. Она представила его лицо: доброе, немного наивное, с вечно взъерошенными после ординаторской волосами. Он ни разу не просил её раздеться при свете. Ни разу не смотрел жадно, как тот, кто действительно хочет.

Он любил её. По-настоящему, чисто. А она стояла сейчас в ванной, трогала свои соски и вспоминала, как на них смотрел её родной брат.

«Господи, какая же я тварь».

Она резко натянула футболку и вылетела в коридор.

— Нам надо поговорить.

Она ворвалась в его комнату без стука. Снова. Эта привычка становилась ритуалом. Илья сидел за компьютером — в наушниках, сгорбленный над клавиатурой. На экране мелькали строчки кода — белые буквы на чёрном фоне, «Матрица» для бедных. Он даже не обернулся.

— Занят.

— Мне плевать.

Она подошла к столу и выдернула штекер из розетки. Монитор погас. Наушники умолкли. Илья медленно повернулся в кресле. Поднял на неё свои серые глаза — усталые, с красными прожилками, но сейчас в них мелькнуло что-то живое. Злость? Удивление? Она не поняла.

— Ты охренела?

— Мне нужно обсудить условия.

Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди. В этой позе, с голым торсом и растрёпанными волосами, он выглядел не как её вечно задроченный брат, а как... чужой. Как тот, кто имеет над ней власть.

— Какие условия?

Она сглотнула. Слова застревали в горле, царапались, не хотели выходить.

— Прошлый раз... — начала она и осеклась.

— Что — прошлый раз?

— Ты смотрел на меня. В упор. Долго.

— Ты показала- я смотрел.

— Я просила смотреть, а не рассматривать, как... как...

— Как что?

— Как шлюху! — выкрикнула она.

Тишина. Только гул процессора, который снова включился, и её сбивчивое дыхание.

Илья смотрел на неё спокойно. Слишком спокойно.

— Ты получила деньги. Я получил зрелище. В чём проблема?

— Проблема в том, что ты смотрел на меня так, будто я... будто мы...

Она не могла закончить. Слова умирали на языке.

— Будто мы кто? — его голос стал тише, ниже. — Будто я тебя хочу? Так я тебя хочу. Я же сказал.

Катя замерла.

Он сказал это так просто, так буднично — как сообщают прогноз погоды или цену на хлеб. Без тени смущения, без попытки оправдаться. Просто факт.

«Я тебя хочу».

Она должна была развернуться и уйти. Должна была ударить его, наорать, разрыдаться. Вместо этого она спросила:

— Почему?

Он пожал плечами.

— А почему люди хотят красивых женщин? Ты красивая.

— Я твоя сестра.

— Я помню.

— Это неправильно.

— Я знаю.

— Тогда как ты можешь?

Он посмотрел на неё. Прямо в глаза. И сказал то, от чего у неё внутри всё оборвалось и полетело куда-то вниз, в липкую, тёмную бездну:

— А ты как можешь?

Она не ответила.

Потому что ответа не было.

Новые условия она выдвигала, стоя к нему спиной. Так легче. Когда не видишь его глаз, легче притворяться, что это деловая встреча, а не торговля собственным телом.

— Во-первых, ты не смотришь в упор. Отводишь взгляд или смотришь в сторону.

— Хорошо.

— Во-вторых, никаких комментариев. Ни «красиво», ни «нравится», ничего.

— Хорошо.

— В-третьих... — она запнулась. — В-третьих, мы не обсуждаем это. Никогда. После того как я ухожу, этой темы не существует.

— Хорошо.

Она обернулась. Он сидел всё в той же позе — расслабленный, спокойный, как будто они обсуждали список покупок.

— Ты согласен?

— Да.

— И ничего не скажешь?

— Ты сказала — не комментировать.

Она закусила губу. Он издевается? Или просто выполняет условия?

— Ладно. Сегодня вечером. Пять тысяч.

— Хорошо.

Она вышла, чувствуя себя так, будто только что подписала договор с дьяволом. Но дьявол почему-то не казался ей страшным.

Вечером она пришла в двенадцать.

Специально ждала, пока за окном станет совсем темно, пока сосед сверху выключит телевизор и стихнут звуки с улицы. Сидела в своей комнате, крутила пояс халата и смотрела в потолок.

«Тысяча, две тысячи, три, четыре, пять...»

Пять ударов сердца — и она встала.

В коридоре было темно. Она прошла босиком — линолеум холодный, мурашки побежали по ногам, забираясь под халат. Тот самый, лавандовый, махровый. Она надела его специально. Как броню.

Дверь в его комнату была приоткрыта. Тусклый свет монитора пробивался в щель тонкой полоской. Она толкнула дверь. Он сидел в кресле, развернувшись лицом к входу. Ждал. Катя вошла, остановилась у порога. Халат плотно запахнут, пояс затянут в тугой узел.

— Я пришла.

— Вижу.

— Условия помнишь?

— Не смотреть в упор. Не комментировать. Не обсуждать.

— Да.

Она медлила. Пальцы теребили край пояса, развязывая узел, снова затягивая.

— Я... — начала она и замолчала.

— Что?

— Ты обещал отводить взгляд.

— Обещал.

— А ты смотришь.

Он перевёл глаза на стену. На окно, монитор.

— Так лучше?

В его голосе не было насмешки. Скорее — усталость.

— Да, — сказала она.

И развязала пояс.

Халат распахнулся. Под ним не было ничего — только кожа, белая, чуть влажная после душа. Грудь — тяжелая, полная, с уже набухшими сосками — выплеснулась в прохладный воздух комнаты.

Она стояла, глядя в сторону, сжимая пальцами края халата у бёдер. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Достаточно?

— Нет, — сказал он. — Просто постой так.

Ей показалось, или его голос дрогнул? Она стояла. Секунды тянулись, как патока. Она чувствовала, как воздух касается сосков — и они твердеют, набухают ещё сильнее. Как низ живота сжимается в тугой, сладкий узел. Как между ног становится влажно.

«Это просто кондиционер», — подумала она. Но кондиционер не работал. И в комнате было прохладно.

— Двадцать секунд, — сказала она. — Двадцать пять.

— Ещё.

— Тридцать.

Она повернула голову и поймала его взгляд. Он смотрел на неё. Не на стену, не в окно — на неё. Прямо в глаза. И в этом взгляде было столько голода, что у неё подкосились колени.

— Ты обещал не смотреть в упор, — прошептала она.

— Не могу.

Три слова. Без оправданий, без попыток притвориться. Просто правда. Она должна была разозлиться. Должна была запахнуть халат и уйти, хлопнув дверью. Вместо этого она спросила:

— Почему?

— Потому что ты красивая. Потому что я хочу тебя, я хочу на тебя еще посмотреть. Потому что, когда ты стоишь передо мной голая, я не могу смотреть ни на что другое.

Она молчала. Смотрела на него. На его пальцы, сжимающие подлокотники кресла. На кадык, который дёрнулся, когда он сглотнул. На ширинку джинсов, где ткань натянулась так, что, кажется, вот-вот лопнет.

— Сколько ещё? — спросила она.

— Сколько выдержишь.

— Я не про это. Сколько мне ещё стоять, чтобы получить деньги?

Он посмотрел на часы.

— Минуту.

Она стояла. Сорок секунд. Пятьдесят. Пятьдесят пять.

Её соски затвердели так, что стало больно. Каждый вздох отдавался пульсацией в груди, животе, между ног. Она сжимала бёдра, пытаясь унять эту противную, сладкую дрожь.

— Время, — сказал он.

Она запахнула халат. Руки дрожали так, что узел не завязывался. Он встал, подошёл к столу, взял купюры. Протянул ей. Их пальцы соприкоснулись. Всего на секунду. Его ладонь была горячей, сухой. Она отдёрнула руку, схватила деньги и выбежала в коридор. У двери своей комнаты остановилась. Прислонилась лбом к холодному косяку.

«Я только показала грудь. Это просто сделка. Ничего личного».

Но между ног всё ещё пульсировало. И в голове крутилось только одно:

«Он сказал, что не может отвести взгляд. Потому что я красивая».

Она зашла в комнату, закрыла дверь и сползла по ней на пол. Деньги — пять тысяч — рассыпались по линолеуму белыми бумажными листами. Она не стала их поднимать.

Ночью ей снова приснился сон.

Он стоял над ней — на коленях, между её раздвинутых ног. Его пальцы — длинные, худые — сжимали её грудь. Губы касались шеи, спускались ниже, к ключице, ложбинке.

Во сне она сама потянулась к его лицу, прижалась губами к его. Он пах кофе и железом. Его язык скользнул в её рот — требовательно, жадно. Она застонала — громко, откровенно. Во сне ей было плевать, что соседи услышат. Плевать, что это неправильно.

Она хотела его. Она проснулась в три часа ночи. Трусы были мокрые насквозь. Простыня под ней — влажная, скомканная. Она лежала в темноте, смотрела на тени от фонарей на потолке и думала:

«Я больше не могу это контролировать».

Она думала о Сергее. О его добрых глазах, о его планах на будущее, о кольце, которое он присмотрел в «Санлайт».

Потом она думала об Илье. О его пальцах в сантиметре от её соска. О его голосе, когда он сказал: «Не могу».

И где-то в глубине души она уже знала, что проиграла эту войну.

Утром она написала ему сообщение.

Катя: «Ещё пять тысяч. Сегодня».

Он ответил через минуту.

Илья: «Условия те же?»

Она долго смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой.

Катя: «Нет. Другие».

Илья: «Какие?»

Она закусила губу. Набрала текст. Стерла. Набрала снова.

Катя: «Приду — скажу».

Три точки. Он печатал. Долго. Потом:

Илья: «Хорошо».

Она убрала телефон в карман и посмотрела в окно. За окном — серая муть. Мокрый снег. Безнадёга. Ей казалось, что она стоит на краю обрыва. Ещё шаг — и полетит. Но, может быть, падать — это не так страшно? Может быть, в этом даже есть что-то сладкое?

Она не знала. Она знала только, что сегодня вечером снова войдёт в его комнату. И на этот раз уже не отвернётся.

Продолжение следует

Если вам не сложно, оцените, чтоб вышло продолжение, спасибо!)

Больше моих рассказов вы найдёте в моём профиле здесь, на BestWeapon.

А также подписывайся на мой Telegram-канал ОТКРЫТЫЙ ДОСТУП ДЛЯ ВСЕХ, там иногда интересно и полезно:

https://t.me/tvoyamesti_club (скопировать и вставить в поиск или нажать перейти)

Я на бусти снова: boosty.to/etoneporno69

Или пишите мне на почту: tvoyamesti@gmail.com

Личный Телеграмм для связи и вопросов: @tvoyamesti (скопировать и вставить в поиск)