Темнота под потолком двигается.

Сначала я думаю — глюк. Феромоны ещё не выветрились, мозг плавится, глаза ловят то, чего нет. Но движение повторяется: сгусток тьмы отделяется от сталактитов, скользит вниз по стене, бесшумный, как дым. Мориган. Чёрные волосы сливаются с мраком пещеры, только бледное лицо плывёт в воздухе, и глаза — два холодных огонька. Она ступает по костям, и я не слышу ни звука. Ни хруста. Ни шороха. Как будто она не весит ничего.

Останавливается в трёх метрах. Смотрит на нас. На меня — распластанного на спине с яйцекладом королевы всё ещё во всех мыслях. На мать — светлые волосы по костям, грудь вздрагивает. На Настю — скрюченную, со сломанной рукой, тихо скулящую. Лицо Мориган не выражает ничего. Ни жалости. Ни брезгливости. Ни торжества. Просто констатация факта: три тела, дебафф истощения, шесть часов до возможности двигаться.

— Живы, — говорит она. Не вопрос. Сухой звук, будто треснул лёд.

Я хочу ответить. Челюсть не слушается. Язык как чужой. Только воздух выходит сквозь зубы — не то шипение, не то всхлип. Левая рука всё ещё затекла, но я чувствую, как пальцы дёргаются — сами, без команды. Тело пытается встать. Тело не понимает, что мышцы отключены системой. Система знает лучше. Система говорит: лежи.

Мориган делает шаг. Потом ещё. Наклоняется надо мной, и я вижу её лицо ближе — острые скулы, тонкие губы, тёмные круги под глазами. От неё пахнет чем-то горьким. Полынью. Или это пещера так воняет — старыми костями и паучьей слизью.

— Ты сбежала, — выдавливаю я. Горло саднит. Слова — как наждак.

— Я ушла, когда бой был проигран, — поправляет она. — Это не побег. Это тактика.

Хочется рассмеяться. Смех не выходит. Только спазм в животе — и тут же стыд, потому что живот всё ещё голый, и я чувствую, как засохшая слизь королевы стягивает кожу. Мориган смотрит вниз — туда, где мои бёдра перемазаны белесой жидкостью. Её лицо не меняется. Она видела такое раньше. Много раз.

— Дебафф истощения, — говорит она, выпрямляясь. — Шесть часов. Паучиха развлеклась и оставила вас гнить.

Я молчу. Справа — дыхание матери. Хриплое, неровное. Её пальцы лежат на костях — тонкие, белые, неподвижные. Мне хочется доползти до неё. Коснуться. Проверить пульс. Но я не могу шевельнуть рукой. Только смотреть.

Слева — Настя. Она больше не скулит. Замерла. Маленький зверёк, который понял, что звук привлекает хищников. Её сломанная рука всё ещё вывернута — неестественный угол, который система не исправит, пока мы не доберёмся до города. Я вижу, как она дышит — часто, мелко, будто загнанный кролик.

Мориган переводит взгляд на неё. Потом на мать. Потом обратно на меня.

— Я вытащу вас. Но не из доброты. Ты должен мне рейд.

— Пошла ты.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать. Горло дерёт, но мне плевать. Злость — единственное, что не парализовано. Злость горячая, как огненный шар Насти. Злость говорит быстрее мозга.

Мориган приподнимает бровь. Чуть-чуть. На миллиметр.

— У тебя нет выбора, ассасин. Ты будешь лежать здесь шесть часов. Потом ещё час приходить в себя. Потом три часа тащить их до выхода из данжа. Если пауки не вернутся раньше. А они вернутся — королева насытилась, но стражи голодны.

Я смотрю в темноту за её спиной. Кости. Кости повсюду. Черепа гоблинов. Рёбра игроков. Белые, серые, жёлтые — старые, как сам Айнкрад. Где-то капает вода. Или кровь. Или паучья слюна. Я уже не различаю.

— Что с Варгом? — спрашиваю я.

— Гром вытащил его. Жить будет. Танки живучие.

Я выдыхаю. Воздух выходит с присвистом. Варг жив. Хоть что-то. Хоть одна хорошая новость в этой заднице. Гром — огромный бородатый мужик, который таскал двуручный молот и молчал девяносто процентов времени. Он мне нравился. Теперь — должен ему жизнь. Или Варг должен. Или мы все должны друг другу, и счета будут расти до сотого этажа.

Мориган наклоняется. Берёт меня за шкирку. Пальцы у неё тонкие, но хватка стальная. Я чувствую, как тело отрывается от костей — мокрое, липкое, беспомощное. Она тащит меня, как куль с мусором. Кости хрустят под её сапогами. Я вижу, как мать и Настя удаляются — две тени на белом фоне, две фигуры, которые я не могу защитить.

— Стой, — хриплю я. — Они...

— Я за ними вернусь, — обрывает Мориган. — Не дёргайся.

Она бросает меня у стены пещеры. Холодный камень вжимается в спину. Сталактиты торчат сверху — острые, как кинжалы. Мориган поворачивается и идёт обратно. Шаги — бесшумные. Только тень скользит по костям. Я смотрю, как она наклоняется над матерью — и внутри что-то сжимается.

Не трогай её. Не трогай. Не.

Мориган берёт мать за плечи. Поднимает. Осторожно? Нет — эффективно. Как грузчик на складе. Голова матери запрокидывается, светлые волосы волочатся по костям, и я вижу её лицо — бледное, с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами. Ряса жрицы разорвана на груди, и я вижу край белой кожи, ключицу, родинку над левой грудью.

Отворачиваюсь. Не могу смотреть. Мышцы не слушаются, но шея ещё работает — я утыкаюсь подбородком в плечо и смотрю на стену. Камень. Серый, холодный, покрытый паутиной. В паутине — мелкие косточки. Мыши. Или птицы. Или хрен знает что, система сгенерировала и забыла.

Шаги. Шуршание. Глухой удар — это Мориган бросает мать рядом со мной. Я поворачиваю голову. Мать лежит слева — её плечо касается моего бедра. Тёплое. Живое. Я чувствую её дыхание — слабое, но ровное. Спит. Или без сознания. Второе вероятнее.

Мориган идёт за Настей. Третий рейс. Третья партия груза. Я смотрю на мать — и не могу отвести взгляд. Волосы налипли на щёку. На лбу — царапина, тонкая красная линия. Ресницы дрожат. Она видит сон. В игре не должно быть снов — но она спит, и что-то ей снится.

— Вот так, — говорит Мориган, опуская Настю рядом. — Все в сборе.

Настя падает на кости справа от меня. Её сломанная рука бьётся о бедро — и Настя кричит. Резко, коротко, как от удара током. Крик обрывается. Настя открывает глаза — карие, мутные, полные боли. Смотрит на меня. Губы шевелятся, но звука нет. Только имя. Моё имя.

— Я здесь, — говорю я. — Я здесь, Насть.

Она моргает. По щеке катится слеза. Маленькая, прозрачная, оставляющая влажную дорожку на грязной коже. Настя пытается поднять здоровую руку — и не может. Пальцы дёргаются. Трясутся. Она хочет коснуться. Хочет убедиться, что я настоящий.

— Тише, — говорю я. — Лежи. Мориган нас вытащит.

Настя переводит взгляд на тёмную фигуру. Мориган стоит над нами — высокая, тонкая, как клинок. Чёрный плащ сливается с тенями. В руке появляется что-то — маленький предмет, мерцающий фиолетовым. Камень телепортации. Не такой, как в стартовых городах. Этот — тёмный, с трещиной посередине, излучающий холодный свет.

— Портал до города, — говорит Мориган. — Вывалитесь на площади. Если повезёт — никто не увидит. Если нет... — Она пожимает плечами. — Игроки любят зрелища. Три голых тела в луже паучьей слизи — отличное шоу.

Я смотрю на неё. В горле клокочет. Хочется сказать что-то ядовитое. Хочется пообещать ей месть. Но я молчу. Потому что она права. Мы — зрелище. Мы — три разбитые куклы, которые будут лежать на площади и ждать, пока кто-нибудь не подберёт.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Не благодари. Ты мне должен.

Мориган сжимает камень. Фиолетовое сияние разливается по пещере — холодное, безжалостное. Тени пляшут на стенах. Кости отбрасывают длинные, уродливые силуэты. Где-то в глубине пещеры раздаётся шипение — стражи почувствовали магию. Или королева. Или просто сквозняк.

— Быстрее, — говорит Мориган. — Я не собираюсь драться с пауками из-за вас.

Она бросает камень на пол. Тот разбивается — и из трещины вырывается столб света. Фиолетового. Холодного. Он расширяется, образуя арку — высокую, в два моих роста, с мерцающей завесой внутри. Я вижу, как завеса колышется — будто вода. Будто дышит.

Мориган подходит ко мне. Наклоняется. Берёт за грудки и тащит к порталу. Я чувствую, как кости впиваются в спину. Чувствую, как мать и Настя остаются позади — но это ненадолго. Она вернётся. Она сказала, что вернётся.

— Закрой глаза, — говорит Мориган. — Телепортация с истощением — это больно.

Я не закрываю. Я смотрю в фиолетовую завесу — и она смотрит в меня. Холод. Тьма. Бесконечность. А потом мир рвётся на куски.

Боль приходит не сразу. Сначала — давление. Огромное, всеобъемлющее, как если бы на меня наступил великан. Грудную клетку сжимает, воздух вылетает из лёгких, и я не могу вдохнуть. Потом — растяжение. Тело тянется в разные стороны, будто резиновое. Руки — туда. Ноги — сюда. Голова — вверх. Я чувствую, как кожа трещит, как мышцы рвутся — но это иллюзия. Система не даст мне умереть. Система просто показывает, как это — умирать.

А потом — удар. Спина встречает твёрдую поверхность. Камень. Не кости — камень. Брусчатка. Я открываю глаза — и вижу небо. Ночное. Тёмное. С двумя лунами — белой и красной, как всегда в стартовом городе. Звёзды. Много звёзд. Холодный воздух касается кожи.

Площадь. Мы на площади. Прямо перед фонтаном.

Я пробую пошевелиться. Не могу. Дебафф истощения всё ещё висит — я чувствую его в верхнем левом углу интерфейса, чёрную полоску с таймером. Четыре часа сорок семь минут. Мы пролежали в пещере чуть больше часа. Потом Мориган. Потом портал. Теперь — площадь.

Рядом падает мать. Тяжёлый глухой удар — и её тело раскидывается на брусчатке. Волосы веером. Глаза закрыты. Губы сжаты. Бледная, как смерть. Я смотрю на неё — и не могу отвести взгляд. Ряса задралась до бёдер. Ноги — длинные, стройные, перемазанные паучьей слизью. На внутренней стороне бедра — синяк. Тёмный, фиолетовый, оставленный кем-то из стражей.

Меня тошнит. Желудок пуст, но спазмы приходят — горячие, болезненные. Я отворачиваюсь — и вижу, как в двух метрах от меня падает Настя. Без крика. Только глухой стук тела о камень. Её сломанная рука всё ещё вывернута. Пальцы скрючены. Она смотрит в небо — и не моргает.

— Настя? — зову я.

Молчание. Потом — моргание. Один раз. Медленно. Как будто веки налиты свинцом.

— Жива, — шепчет она. — Жива, Коля.

Из портала выходит Мориган. Последняя. Фиолетовая арка за её спиной схлопывается с тихим хлопком — и воздух пахнет озоном. Грозой. Чистотой. Мориган обводит площадь взглядом. Никого. Только фонтан — вода журчит, серебристая в свете двух лун. Только лавки с закрытыми ставнями. Только факелы — редкие, чадящие, разбросанные по периметру.

— Четыре часа сорок семь минут, — говорит Мориган, глядя на мой дебафф. — Потом придёте в себя. Сходите в таверну. Отмойтесь. Выспитесь. И через два дня жду вас у восточных ворот. Речь пойдёт о рейде на Проклятую Башню.

— Я ничего тебе не обещал, — цежу я.

— Обещал. Когда сказал «спасибо».

Она поворачивается и уходит. Чёрный плащ сливается с тенями. Шаги — сначала слышные, потом тише, тише — и тишина. Только фонтан. Только ветер. Только три тела на брусчатке, грязные, голые, разбитые.

Я лежу и смотрю в небо. Звёзды. Две луны. Холодный воздух — чистый, не как в пещере. Без запаха пауков. Без запаха слизи. Только ночь. Только камень под спиной. Только мать и Настя рядом.

Мать не двигается. Я слышу её дыхание — слабое, но ровное. Спит. Или без сознания. Разницы нет. Важно, что жива. Настя слева — я слышу, как она что-то шепчет. Не могу разобрать слов. Может, молитву. Может, ругательства. Может, моё имя.

Четыре часа. Мы будем лежать здесь четыре часа. Посреди площади. Голые. Грязные. С дебаффом истощения, который запрещает двигаться. И любой игрок может подойти. Любой НПС. Любая тварь, выползшая из канализации. Мы — лёгкая добыча. Лёгкая цель. Лёгкий позор.

Я закрываю глаза. Стыд — он лежит где-то под кожей. Глубоко. Я чувствую его — горячий, липкий, как слизь королевы на бёдрах. Но сейчас он далеко. Сейчас — только холод. Только камень. Только дыхание матери. Только шёпот Насти.

— Коля, — вдруг говорит она. Громче. Отчётливее.

— Да?

— Ты видел? То, что делали с твоей мамой?

Я молчу. Грудь сжимается. Воздух застревает в горле. Я видел. Я всё видел. Как стражи держали её. Как раздвигали ноги. Как паук входил в неё — и мать кричала. А потом — стонала. И кончила. Под феромонами. Под давлением системы. И я не мог ничего сделать.

— Видел, — говорю я. Голос — как чужой.

— Я тоже видела, — говорит Настя. — Я видела, как королева делала с тобой. Это... — Она замолкает. — Это нечестно. Это неправильно. Мы не заслужили.

— Мы просто слабые. Слишком слабые для этого данжа.

— Мы вернёмся, — тихо говорит она. — Мы вернёмся и убьём её.

Я открываю глаза. Поворачиваю голову — с трудом, мышцы скрипят, шея ноет. Настя смотрит на меня. Глаза карие, заплаканные, но в них — огонь. Слабый, дрожащий, но живой. Она не сломлена. Она зла. Она хочет мести. И я понимаю, что тоже хочу мести. Холодно. Спокойно. Расчётливо.

— Вернёмся, — говорю я. — Обязательно вернёмся.

Я смотрю на мать. Её лицо — бледное, спокойное. Во сне она не чувствует стыда. Не чувствует унижения. Только покой. И я думаю — когда она проснётся, всё вернётся. Боль. Страх. Воспоминание о том, что с ней сделали. И мне придётся быть рядом. Придётся держать её за руку. Придётся говорить, что всё будет хорошо.

Даже если это не так.

Четыре часа. Луна движется по небу. Красная догоняет белую. Тени ползут по брусчатке. Холодно. Очень холодно. Кожа покрывается мурашками. Я чувствую, как яйца сжимаются от холода. Как член уменьшается, съёживается, прячется. Стыдно. Смешно. Истерично.

— Настя, — говорю я. — Ты замёрзла?

— Замёрзла, — отвечает она. — Но подвигаться не могу. Дебафф.

— Я тоже.

Молчание. Потом — её смех. Тихий, нервный, похожий на всхлип.

— Мы как три эскимо, — говорит Настя. — Голые эскимо на площади. Ждём, когда нас купят.

Я фыркаю. Выходит жалко. Но смех — он помогает. Немного. Совсем чуть-чуть. Напоминает, что мы живы. Что система не убила нас. Что у нас есть ещё шанс.

Тишина. Фонтан. Звёзды. Две луны. И три человека, которые не могут пошевелиться. Я смотрю на таймер. Четыре часа двадцать три минуты. Потом ещё одна минута. Потом ещё одна. Время тянется медленно. Как смола. Как паучья слизь.

Я думаю о том, что будет дальше. Таверна. Кровати. Горячая ванна. Мы отмоемся. Настя исцелит руку. Мать проснётся — и я увижу её глаза. Увижу, что в них. Стыд? Боль? Страх? Или что-то другое — что-то, чего я не знаю? После того, что случилось в пещере, после феромонов, после оргазма — как мы будем смотреть друг на друга? Как мы будем жить в этой игре, где каждое поражение — изнасилование? Где система поощряет насилие? Где мобы хотят не только убить, но и трахнуть?

Я закрываю глаза. Хочу спать. Не могу. Тело истощено, но мозг работает — быстро, лихорадочно, перебирая варианты. Что, если бы я был сильнее? Что, если бы мы не пошли в этот данж? Что, если бы Мориган не сбежала? Что, если, что, если, что, если...

— Коля, — зовёт Настя.

— Да?

— Ты помнишь, как мы вчера... — Она замолкает. Я слышу, как она сглатывает. — Ну. На полу. Пока твоя мама спала.

Я помню. Я помню каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый шёпот. Как она прижималась ко мне. Как я входил в неё — сначала осторожно, потом смелее. Как она кусала губу, чтобы не застонать. Как я кончил в неё — и чувствовал, как она вздрагивает.

— Помню, — говорю я.

— Это было по-настоящему, — говорит она. — Не как феромоны. Не как пауки. Это было моё решение. Моё желание. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда не забывай об этом. Пожалуйста. Когда проснёшься завтра — не забывай, что до пауков было что-то настоящее.

Я открываю глаза. Смотрю на неё. Она не смотрит на меня — её лицо поднято к небу, глаза мокрые, губы дрожат. Маленькая. Хрупкая. Сломанная. Но не сломленная.

— Не забуду, — говорю я. — Обещаю.

Настя закрывает глаза. Я вижу, как она расслабляется — чуть-чуть, насколько позволяет дебафф. Дыхание становится ровнее. Она засыпает — или проваливается в беспамятство. Я не знаю. Но ей нужен отдых. Нам всем нужен отдых.

Я перевожу взгляд на мать. Она всё ещё неподвижна. Светлые волосы разметались по брусчатке. Родинка над левой грудью — маленькая, тёмная — видна в разрыве рясы. Я смотрю на неё — и чувствую, как внутри что-то шевелится. Что-то тёмное. Запретное. То, о чём я думал вчера ночью, лёжа рядом с ней в комнате таверны. То, о чём я думал, когда смотрел, как пауки насилуют её. Стыд. Возбуждение. Ярость. Всё смешалось.

Я отворачиваюсь. Смотрю в небо. Звёзды. Две луны. Холод. Четыре часа две минуты.

Я буду лежать здесь. Я буду ждать. Я буду думать о том, как убить Королеву Пауков. Как защитить мать и Настю. Как стать сильнее. И где-то глубоко — очень глубоко — я буду думать о том, что чувствовала мать, когда кончала под феромонами. И ненавидеть себя за это.

Таймер в углу зрения показывает 3:47:12. Три часа сорок семь минут до конца дебаффа. Я лежу на холодной брусчатке, смотрю в небо, и считаю звёзды. Бесполезное занятие. Но лучше, чем думать о том, что стекает по моим бёдрам.

Мать спит. Настя спит. Я один на этой проклятой площади, под двумя лунами, с липким чувством между ног и воспоминаниями, которые не смыть никакой водой. Паучья слизь засохла на коже коркой. Я чувствую её запах — сладковатый, приторный, с нотками чего-то гнилого. Феромоны. Они всё ещё в моей крови. Я чувствую, как член дёргается — просто от мысли о том, что было в пещере. Ненавижу себя за это.

Где-то в городе часы бьют полночь. Звук разносится над крышами — глухой, металлический. Я считаю удары. Двенадцать. Полночь. Новый день. А мы всё ещё здесь — голые, грязные, беспомощные. Я смотрю на мать. Её грудь медленно поднимается и опускается. Ряса разорвана, ткань обнажает живот, ключицы, бёдра. В свете лун её кожа кажется фарфоровой. Голубоватой. Мёртвой. Но она жива. Она дышит. И когда она проснётся — мне придётся смотреть ей в глаза.

— Ты не спишь, — раздаётся голос из темноты.

Я вздрагиваю. Поворачиваю голову — мышцы шеи скрипят, протестуя. Из тени арки выходит фигура. Высокая. Худая. Длинные чёрные волосы. Мориган. Она смотрит на нас сверху вниз, и в её глазах — странная смесь презрения и жалости.

— Ты, — выдыхаю я. — Ты бросила нас.

— Я спасла вас, — поправляет она. — Если бы не я, вы бы до сих пор лежали в том логове. Или уже стали кормом для паучьих личинок.

— Ты сбежала, как только начался бой.

— Я оценила шансы. Три нубов против босса двадцатого уровня. Шансы были нулевыми. Я выбрала выживание.

Она подходит ближе. Садится на корточки рядом со мной. Я чувствую запах её духов — терпкий, травяной, с нотками дыма. Она смотрит на моё лицо, потом опускает взгляд ниже. На мой член, сжавшийся от холода. На засохшую слизь на бёдрах. На следы укусов на плечах.

— Королева хорошо тобой позанималась, — говорит она. Голос ровный, без эмоций. — Я слышала, как ты кричал. Как кончал.

Я молчу. Сжимаю челюсть. В глазах темнеет от ярости.

— Не злись, — продолжает она. — Это игра. Здесь всё — данные. Твоё тело — данные. Её яйцеклад — данные. Оргазм — данные. Не принимай это близко к сердцу.

— Она изнасиловала мою мать, — говорю я. Голос хриплый, срывается. — Она изнасиловала Настю. И я ничего не мог сделать.

Мориган смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.

— Ты слаб, — говорит она. — Вы все слабы. Но это лечится. Уровнями. Снаряжением. Опытом. Хочешь отомстить — качайся. Хочешь защитить их — становись сильнее. В этой игре нет другого пути.

Она встаёт. Достаёт из инвентаря три зелья — тёмные, с зеленоватым отливом. Ставит их рядом со мной.

— Зелья восстановления. Выпьете, когда дебафф пройдёт. Они снимут усталость и подлечат повреждения. Бесплатно. В знак того, что я не совсем сука.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Не благодари. Просто стань сильнее. И если решишь убить Королеву — позови меня. У меня с ней старые счёты.

Она разворачивается и уходит. Плащ развевается за спиной. Через несколько секунд она исчезает в тени, словно её и не было. Я смотрю на зелья. Три тёмных флакона на брусчатке. Надежда в стекле.

Таймер: 3:12:45.

Я закрываю глаза. Пытаюсь уснуть. Не получается. Мысли роятся в голове, как мухи над падалью. Королева. Пауки. Феромоны. Оргазм. Стыд. Ярость. И снова — мать. Её тело. Её стоны. То, как она выгибалась под паучьими лапами. Как кончала. Как смотрела на меня сквозь пелену феромонов — с мольбой, с желанием, с чем-то, что я не могу назвать.

Член дёргается. Я чувствую, как к нему приливает кровь. Медленно, вопреки холоду, вопреки усталости, вопреки всему. Я ненавижу себя за это. Но ничего не могу сделать. Система блокирует движения. Я даже не могу отвернуться. Могу только смотреть на небо и чувствовать, как член твердеет, упираясь в холодный камень.

— Твою мать, — шепчу я. — Твою мать, твою мать, твою мать...

Проклятие не помогает. Член стоит. Твёрдый. Горячий. Готовый. А перед глазами — мать, раздвинутая паучьими лапами, с текущей между ног смазкой. Я сглатываю. Во рту пересохло. Я чувствую, как в голове закипает что-то тёмное. Что-то, что я пытался подавить с самого начала игры.

Я хочу её.

Я хочу свою мать.

Мысль приходит — и я не могу от неё избавиться. Она въелась в мозг, как паучьи феромоны — в кровь. Я хочу трахнуть свою мать. Хочу войти в неё. Хочу услышать, как она стонет моё имя. Хочу, чтобы она кончила от меня — не от паука, не от феромонов, а от меня. От моего члена. От моих рук. От моего рта.

Таймер: 2:58:30.

Я закрываю глаза. Сильно. До искр. Дышу глубоко, считая вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Член не опадает. Он пульсирует, требуя разрядки. Требуя того, чего я не могу ему дать.

— Коля? — тихий голос. Мать.

Я открываю глаза. Поворачиваю голову. Она смотрит на меня. Глаза мутные, сонные, но в них уже просыпается осознание. Она помнит. Я вижу это по тому, как расширяются её зрачки. Как дрожат губы. Как она сглатывает, пытаясь справиться с паникой.

— Мам, — говорю я. — Всё хорошо. Мы в городе. Мы в безопасности.

— Я помню, — говорит она. Голос хриплый, надломленный. — Я всё помню.

— Знаю. Но мы выбрались. У нас есть зелья. Через три часа дебафф пройдёт, и мы вернёмся в таверну.

Она смотрит на меня. Долго. Потом переводит взгляд ниже. На мой эрегированный член. Я чувствую, как краска заливает лицо. Хочу провалиться сквозь землю. Хочу умереть. Хочу, чтобы этот момент никогда не наступил.

— Коля... — начинает она.

— Это не то, что ты думаешь, — перебиваю я. — Это... феромоны. Они всё ещё в крови. Система. Это не я.

— Я знаю, — говорит она. Голос тихий, спокойный. Слишком спокойный. — Я тоже это чувствую.

Я замираю.

— Что?

— Феромоны, — повторяет она. — Они всё ещё во мне. Я чувствую... возбуждение. Несмотря на боль. На страх. На унижение. Моё тело хочет. А разум — ненавидит себя за это.

Она смотрит мне в глаза. В её взгляде — боль, стыд и что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать.

— Ты тоже это чувствуешь, — говорит она. — Я вижу. Твой член. Твои глаза. Ты хочешь меня.

Я молчу. Не могу говорить. Не могу дышать.

— Это нормально, — продолжает она. — Игра изменила нас. Система изменила нас. Мы не виноваты.

— Мам...

— Не надо, — она качает головой. — Не говори ничего. Просто... дай мне время. Дай нам время. Всё, что случилось — это было не по нашей воле. Но то, что будет дальше — мы можем выбирать.

Она закрывает глаза. Дыхание становится ровнее. Она снова засыпает — или притворяется. Я не знаю. Но разговор закончен. Я остаюсь один — с эрекцией, с феромонами в крови, с мыслями, которые не имею права думать.

Таймер: 2:31:18.

Время тянется. Час. Два. Луны ползут по небу. Звёзды мерцают. Город спит. А я лежу на холодной брусчатке, чувствуя, как член постепенно опадает — усталость берёт своё. Феромоны выветриваются. Разум проясняется. Стыд остаётся.

Когда таймер показывает 0:00:00, я чувствую, как оковы спадают. Мышцы расслабляются. Я могу двигаться. Медленно, осторожно, словно заново учусь владеть телом, я сажусь. Смотрю на мать и Настю. Они всё ещё спят.

— Просыпайтесь, — говорю я. Голос хриплый, сухой. — Дебафф прошёл.

Мать открывает глаза. Садится. Настя — следом. Мы смотрим друг на друга. Грязные. Разбитые. Живые.

— Пошли в таверну, — говорит мать. — Нам нужно отмыться и поесть.

Я киваю. Встаю. Ноги дрожат, но держат. Поднимаю зелья, которые оставила Мориган. Протягиваю одно матери, второе — Насте. Мы выпиваем. Тёплая жидкость растекается по телу, снимая усталость, затягивая раны. Я чувствую, как силы возвращаются.

— Кто это был? — спрашивает Настя, кивая на пустые флаконы.

— Мориган, — отвечаю я. — Та самая, что сбежала в пещере. Она пришла, пока вы спали. Оставила зелья. Сказала, что не совсем сука.

— Щедро, — фыркает Настя. — После того, как бросила нас подыхать.

— Она сказала, что оценила шансы. Три нуба против босса двадцатого уровня. Она выбрала выживание.

— Умно, — неожиданно говорит мать. — Я бы сделала то же самое.

Я смотрю на неё. Она пожимает плечами.

— Это игра, Коля. Здесь каждый сам за себя. Мы должны научиться выживать — или умрём. Буквально.

Я молчу. Она права. Но внутри всё равно остаётся горький осадок. Предательство — оно и в игре предательство.

Мы идём к таверне. Город просыпается — первые лучи солнца золотят крыши. Трактирщик встречает нас удивлённым взглядом — видимо, не ожидал увидеть нас живыми. Но ничего не говорит. Просто кивает на лестницу.

— Комнаты свободны. Можете помыться. Завтрак через час.

— Спасибо, — говорит мать.

Мы поднимаемся. Я захожу в свою комнату — одну на троих, как и в первый день. Мать и Настя уже внутри. Мать закрывает дверь. Поворачивается ко мне.

— Раздевайся, — говорит она. — Я хочу осмотреть твои раны.

Я замираю.

— Мам, я в порядке. Зелье всё залечило.

— Коля, — её голос твёрдый, но в глазах — мягкость. — Раздевайся. Я должна убедиться.

Я смотрю на Настю. Она отводит взгляд. Краснеет. Но не уходит.

— Не стесняйся, — говорит она тихо. — После того, что мы пережили... стесняться глупо.

Я вздыхаю. Снимаю рваную рубашку. Штаны. Остаюсь в одних трусах. Мать подходит ближе. Её пальцы касаются моей груди — там, где были укусы. Кожа чистая. Зелье сделало своё дело.

— Повернись, — говорит она.

Я поворачиваюсь. Она проводит рукой по моей спине. Медленно. Изучающе. Её пальцы дрожат — или мне кажется? Я чувствую тепло её ладони. Запах её тела — пота, крови, чего-то сладкого. Феромоны? Или просто она?

— Чисто, — говорит она. — Ни следа.

Она не убирает руку. Стоит за моей спиной. Я чувствую её дыхание на своей шее. Тёплое. Прерывистое.

— Мам... — начинаю я.

— Тш-ш-ш, — шепчет она. — Не говори ничего.

Её рука скользит ниже. По пояснице. По краю трусов. Я замираю. Не дышу. Сердце колотится где-то в горле.

— Ты напряжён, — говорит она. — Расслабься.

— Мам, что ты делаешь?

— Проверяю, — отвечает она. — Всё ли в порядке.

Её пальцы проскальзывают под резинку трусов. Я чувствую, как они касаются моей ягодицы. Медленно. Осторожно. Испытующе.

— Мама... — выдыхаю я.

Она убирает руку. Отходит на шаг. Я поворачиваюсь. Она смотрит на меня — и в её глазах я вижу ответ. Она знает. Она чувствует то же, что и я. Но она — мать. И она пытается бороться.

— Ложись спать, — говорит она. Голос ровный, но я слышу в нём дрожь. — Завтра будет тяжёлый день. Нужно восстановить силы.

Я ложусь. Доски кровати скрипят подо мной — звук слишком громкий в этой тишине. Настя уже свернулась у стены, её дыхание ровное, но я знаю, что она не спит. Слишком быстро дышит. Слишком напряжена.

Мать ложится рядом. Ближе, чем нужно. Я чувствую жар её тела сквозь тонкую простыню. Чувствую запах — пот, кровь пауков, что-то сладкое. Феромоны? Да, конечно, феромоны. Так проще думать. Так легче.

Я закрываю глаза. Считаю до десяти. До двадцати. До ста. Не помогает. Член всё ещё стоит — после её прикосновений, после того, как её пальцы скользнули под резинку трусов, я не могу успокоиться. Пульс бьётся в паху. Тяжело. Больно.

Она поворачивается. Её плечо касается моего. Я замираю. Не дышу.

— Коля, — шепчет она. Голос тихий, но в нём — надлом. — Ты не спишь.

— Не сплю.

Тишина. Её ладонь находит мою руку. Пальцы переплетаются. Горячие. Дрожащие.

— Я не могу, — говорит она. — Не могу перестать думать. О том, что было. О том, что я чувствую. Это неправильно. Я знаю. Но...

Я поворачиваюсь к ней лицом. В темноте её глаза блестят — два влажных огонька. Она смотрит на меня. На мои губы. На мою грудь — тощую, нелепую, не такую, как игровой аватар. Но она смотрит так, будто я — самое красивое, что она видела.

— Это феромоны, — говорю я. — Паучья дрянь всё ещё в крови. Мы не виноваты.

— Да, — выдыхает она. — Конечно. Феромоны.

И целует меня.

Её губы горячие. Мягкие. Она пахнет мёдом и солью. Её язык скользит в мой рот — робко, неуверенно, будто спрашивая разрешения. Я отвечаю. Прижимаю её к себе. Чувствую, как её грудь вжимается в мою грудную клетку — тяжёлая, полная. Её сосок твердеет сквозь тонкую ткань сорочки.

— Коля... — шепчет она в мои губы. — Коля...

Я не отвечаю. Просто целую. Глубже. Жаднее. Мои руки скользят по её спине, по талии, по бёдрам. Она стонет. Тихо, приглушённо. Её бёдра раздвигаются. Я чувствую жар между её ног — влажный, зовущий.

— Мама, — вырывается у меня. Слово, которое я не должен произносить. Но оно срывается с губ, и она вздрагивает. Не от отвращения. От возбуждения. Её зрачки расширены. Дыхание рваное.

— Ещё, — просит она. — Скажи ещё раз.

— Мама, — повторяю я. — Я хочу тебя. Давно. Всегда.

Она всхлипывает. То ли от стыда, то ли от облегчения. И целует меня снова — яростно, отчаянно, как будто мы умрём через минуту. Её рука скользит вниз, находит мой член сквозь трусы, сжимает. Я выгибаюсь. Стон вырывается из горла.

Слева шорох. Настя приподнимается на локте. Её глаза расширены. Она смотрит на нас — на мать, которая держит член сына. На меня, который целует собственную мать. Её губы приоткрыты. Дыхание частое.

— Настя... — начинаю я.

— Нет, — шепчет она. — Не останавливайся. Я... я хочу смотреть.

Её слова ударяют меня в пах. Член дёргается в руке матери. Та смотрит на Настю — не осуждающе. Понимающе. И продолжает. Её пальцы оттягивают резинку моих трусов, освобождают член. Он стоит — твёрдый, пульсирующий, головка влажная от смазки.

— Боже, — выдыхает мать. — Ты уже взрослый.

Она наклоняется. Её язык касается головки. Я замираю. Мир сужается до одной точки — там, где её губы смыкаются вокруг моего члена. Горячо. Мокро. Она берёт глубже. Я чувствую её нёбо, её язык, её слюну, стекающую по стволу.

— Мама... блять...

Она сосёт. Медленно. Потом быстрее. Её голова двигается вверх-вниз, волосы щекочут мои бёдра. Я смотрю на неё — моя мать, женщина, которая меня родила, сейчас отсасывает мне, и это самое возбуждающее зрелище в моей жизни. Её губы растянуты. Слюна блестит в лунном свете. Она смотрит на меня снизу вверх — голубые глаза затуманены похотью.

Настя рядом. Я чувствую её руку на моём плече. Она придвинулась ближе. Её дыхание горячее на моей щеке.

— Это так красиво, — шепчет она. — Ты и она...

Я поворачиваю голову. Целую Настю. Она отвечает с голодом, с отчаянием. Её язык переплетается с моим. Её маленькая ладонь ложится на мою грудь. Пальцы царапают кожу.

— Коля, — говорит она в мои губы. — Помоги нам забыть. Пожалуйста.

Мать отрывается от моего члена. Смотрит на Настю. Потом на меня.

— Это только на эту ночь, — говорит она хрипло. — Только один раз. Чтобы забыть. Чтобы выжечь эту дрянь из крови. Ты понимаешь?

Я киваю. Сейчас я согласен на всё. На любые условия. Только бы не останавливались.

— Тогда иди сюда, — говорит мать Насте. — Помоги мне.

Настя сползает с кровати. Опускается на колени рядом с матерью. Две женщины — одна высокая, светловолосая, с пышной грудью, вторая маленькая, хрупкая, похожая на мальчика. Обе смотрят на мой член. Обе хотят его.

— Боже, — выдыхаю я. — Это происходит на самом деле?

— Заткнись, — говорит Настя с усмешкой. — И наслаждайся.

Их языки встречаются на моей головке. Мать лижет слева, Настя справа. Два языка скользят по стволу, переплетаются, сталкиваются. Я смотрю сверху — на их лица, прижатые друг к другу, на их губы, растянутые вокруг моего члена. Это слишком. Слишком горячо. Слишком грязно.

— Я сейчас кончу, — предупреждаю я.

Мать отстраняется. Ухмыляется. В лунном свете её лицо раскрасневшееся, мокрое от слюны, и она никогда не была красивее.

— Нет, — говорит она. — Сначала я хочу, чтобы ты взял меня. Как женщину. По-настоящему.

Она встаёт. Стягивает сорочку через голову. Я вижу её тело — высокое, стройное, с тяжёлой грудью, которую я помню с детства. Но сейчас я смотрю иначе. Её соски тёмно-розовые, затвердевшие. Живот плоский, несмотря на возраст. Бёдра широкие, женственные. Треугольник светлых волос внизу — влажный, блестящий.

— Иди ко мне, Коля, — говорит она и ложится на кровать. — Возьми свою мать.

Эти слова ударяют меня под дых. Я двигаюсь как во сне. Ложусь сверху. Её ноги раздвигаются, обхватывают мою талию. Я чувствую жар её промежности — влажный, зовущий. Головка упирается в скользкие складки.

— Давай, — шепчет она. — Не бойся.

Я вхожу. Медленно. Чувствую, как её плоть расступается, обхватывает меня — туго, горячо, мокро. Она всхлипывает. Её ногти впиваются в мою спину.

— Боже, — выдыхает она. — Как глубоко...

Я замираю. Даю ей привыкнуть. Но она толкает бёдрами навстречу — и я вхожу до конца. Яйца шлёпаются о её задницу. Она вскрикивает.

— Двигайся, — приказывает она. — Трахай меня. Трахай свою мать.

Я начинаю двигаться. Медленно, потом быстрее. Её грудь колышется в такт толчкам. Я наклоняюсь, беру сосок в рот. Она стонет. Её пальцы зарываются в мои волосы. Член скользит в ней — туда-сюда, туда-сюда. Влажный звук наполняет комнату.

Настя сидит рядом на коленях. Её рука между ног — я вижу, как её пальцы скользят по маленькой груди, сжимают сосок. Она смотрит на нас, не отрываясь. Губы приоткрыты. Дыхание рваное.

— Иди сюда, — зовёт её мать. — Я хочу попробовать тебя.

Настя колеблется лишь мгновение. Потом переползает к изголовью, садится на колени у лица матери. Та приподнимает голову. Её язык скользит по бедру Насти, по внутренней стороне. Настя вздрагивает.

— Тёть Алён... — выдыхает она.

— Тш-ш-ш, — отвечает мать. — Просто Алёна. Сегодня — просто Алёна.

И прижимается ртом к промежности Насти.

Настя вскрикивает. Её бёдра раздвигаются шире. Мать лижет её — медленно, изучающе. Её язык скользит между складок, находит клитор. Настя хватается за спинку кровати. Её глаза закатываются.

— О боже... о боже... Коля... она... она делает это... — лепечет она.

Я продолжаю трахать мать. Её влагалище сжимается вокруг меня — она возбуждается от вкуса Насти, и я чувствую это. Каждый раз, когда её язык касается клитора Насти, её мышцы сокращаются на моём члене. Это сводит с ума.

— Я сейчас... — кричит Настя. — Я... я кончаю!

Она выгибается. Её тело трясётся. Мать продолжает лизать, жадно глотая её соки. Настя падает на спину, задыхаясь. Её лицо искажено экстазом.

Мать отрывается от неё. Смотрит на меня — глаза горят.

— Теперь ты, — говорит она. — Кончи в меня. Я тоже хочу кончить.

Я ускоряю темп. Трахаю её жёстко, глубоко. Кровать скрипит. Наши тела влажные от пота. Её стоны становятся громче, переходят в крики.

— Да... да... глубже... ещё... трахай меня... трахай свою мать... боже... я кончаю... Коля... я кончаю!

Её влагалище сжимается в спазмах. Я чувствую, как её соки омывают мой член. И взрываюсь. Изливаюсь глубоко в неё — горячо, обильно. Она прижимает меня к себе. Её ноги сжимаются. Мы замираем — два тела, слитые в одно.

Тишина. Только дыхание — наше тройное дыхание в темноте.

Я скатываюсь с матери. Ложусь между ней и Настей. Три тела на одной кровати. Потные. Горячие. Пропахшие сексом.

— Это было... — начинает Настя.

— Не говори, — обрывает мать. — Просто... не говори ничего. Сейчас — тишина.

Мы лежим. Я смотрю в потолок. Член всё ещё пульсирует — медленно, устало. Моя сперма вытекает из матери на простыню. Я чувствую её запах — солоноватый, мускусный. Запах нашей измены.

Нет, не измены. Феромоны, говорю я себе. Просто феромоны. Завтра мы проснёмся и всё забудем.

Но я знаю, что не забуду.

Я просыпаюсь от луча света, бьющего в глаза. Утро. Голова чугунная. Во рту сухо. Я пытаюсь пошевелиться — и чувствую чью-то ногу на своей груди. Чью-то руку на животе. Чьи-то волосы на лице.

Настя лежит слева, свернувшись калачиком. Её голая спина прижата к моему боку. Её рука — на моём члене. Даже во сне она держит его.

Мать справа. На спине. Грудь обнажена. На соске — след засохшей слюны. Моей слюны. Её бёдра раздвинуты, и я вижу засохшую сперму на внутренней стороне. Мою сперму.

Боже.

Я закрываю глаза. Открываю. Картинка не меняется. Это не сон.

Осторожно, стараясь не разбудить, я высвобождаюсь. Сажусь на край кровати. Смотрю на свои руки. Они дрожат.

— Доброе утро, — раздаётся голос матери. Тихий. Хриплый.

Я оборачиваюсь. Она смотрит на меня. Её глаза — голубые, ясные, но в них что-то новое. Что-то, чего не было вчера. Стыд? Или понимание?

— Доброе, — отвечаю я. Мой голос — скрип.

Настя шевелится. Открывает глаза. Смотрит на меня. Потом на мать. Потом вниз — на себя, голую. Её лицо заливается краской.

— О господи, — шепчет она. — Мы... вчера...

— Да, — говорит мать. Садится. Прикрывает грудь ладонью — запоздалый жест скромности. — Вчера мы... сделали это.

Молчание. Густое. Липкое.

Настя прячет лицо в ладонях. Я вижу, как краснеют её уши. Мать смотрит в пол. Я смотрю в потолок. Никто не решается заговорить первым.

— Ну-с, — наконец произносит мать. И хлопает в ладоши.

Звук резкий, как пощёчина. Мы оба вздрагиваем.

— Было и было, — говорит она. Голос твёрже, чем я ожидал. — Нам это было нужно. Мы живы. Это главное.

Она встаёт. Идёт к тазу с водой. Начинает умываться — движения спокойные, размеренные. Как будто ничего не случилось.

— Если честно, — продолжает она, не оборачиваясь, — мне понравилось.

Настя поднимает голову. Смотрит на меня расширенными глазами.

— Но, — мать поворачивается к нам, — я надеюсь, подобное больше не повторится. Это всем ясно?

Она смотрит на меня. Потом на Настю. Её взгляд — прямой. Серьёзный. Материнский.

— Да, — выдавливаю я.

— Да, тёть Алён, — шепчет Настя.

— Просто Алёна, — поправляет мать с лёгкой улыбкой. — По крайней мере, когда мы не в бою. А теперь — встаём, приводим себя в порядок и идём завтракать. У нас ещё сотня уровней впереди.

Она накидывает рясу. Её движения — привычные, будничные. Будто она не сосала мой член вчера. Будто я не кончал в неё. Будто всё нормально.

И я понимаю, что именно так мы и будем жить дальше. Притворяясь, что всё нормально.

Настя тоже встаёт. Натягивает платье. Избегает смотреть на меня. Я натягиваю штаны. Рубашку. Запах секса висит в воздухе — густой, невыветриваемый.

— Я спущусь первой, — говорит мать. — Закажу завтрак. Вы двое — не задерживайтесь.

Она выходит. Дверь закрывается с мягким стуком.

Мы с Настей остаёмся вдвоём. Тишина давит. Я смотрю на неё. Она смотрит в пол. Её щёки всё ещё красные.

— Насть...

— Не надо, — обрывает она. — Алёна права. Это была одна ночь. Мы просто... помогли друг другу забыть.

— Ты действительно хочешь забыть?

Она поднимает глаза. И я вижу ответ — нет. Не хочет. Но будет. Потому что так надо. Потому что так проще.

— Да, — говорит она. — Я хочу забыть. И ты забудь.

И выходит.

Я стою один в пустой комнате. Смотрю на смятую постель. На мокрое пятно в центре. На запах матери и Насти, который всё ещё витает в воздухе. На свои руки — которыми я трогал их обеих. И понимаю, что ни хрена я не забуду.

Спускаюсь в общий зал через пять минут. Мать уже сидит за столом у окна, перед ней тарелка с яичницей и кружка дымящегося чая. Настя напротив — ковыряется в овсянке, не поднимая глаз. Между ними — пустой стул. Мой.

Сажусь. Трактирщик ставит передо мной тарелку с мясом и хлебом, и я замечаю, как он бросает короткий взгляд на Настю. Тот самый взгляд. Оценивающий. Собственнический. Я перехватываю его — и он отводит глаза.

— Доброе утро, — говорит мать. Её голос — спокойный, будничный. Будто ничего не было. — Как спалось?

Я смотрю на неё. На её губы — те самые, которые вчера обхватывали мой член. На её пальцы, которые сейчас спокойно держат кружку — те самые, которые скользили по моей груди.

— Прекрасно, — отвечаю я и откусываю кусок мяса. Жёсткое. Пересоленное. Но мне плевать.

— Вот и славно, — мать улыбается. — Потому что нам сегодня много работы. 9й уровень — это неплохо, но для серьёзных данжей нужно минимум десятый и выше.

Настя молча кивает. Всё ещё не смотрит на меня. Её щёки розовые, и я замечаю, как она теребит край рукава своего платья — нервный жест. Раньше она такого не делала.

— Кстати, о данжах, — мать отставляет кружку. — Я тут подумала. Вчерашний рейд с Морриган... это был провал. Мы не готовы к групповым зачисткам. Нужно больше фармить соло. Набить уровни. Разобраться с механиками.

— С какими механиками? — спрашиваю я.

— С талантами, — она открывает своё меню, и перед ней всплывает полупрозрачный интерфейс. — На десятом уровне открывается ветка специализации. Ты сможешь выбрать направление ассасина — яд, скрытность или криты. Настя — огонь, лёд или арканы. Я — лечение, бафы или ауры. Нужно понять, что нам выгоднее.

— Ауры? — я выгибаю бровь.

— Ага, — мать улыбается, — представь: я стою, а вокруг меня все враги замедляются или получают урон. Или союзники регенерируют ману. Звучит вкусно, да?

— Звучит как имба.

— Именно, — она подмигивает. — Поэтому качаемся.

Настя наконец поднимает глаза. Смотрит на меня — коротко, быстро, как будто обжигается. Но в этом взгляде я читаю: она тоже не забыла. И, возможно, тоже не хочет забывать.

— Куда пойдём? — спрашивает она. Голос тихий, но уже не дрожащий.

— На север, — говорю я. — Я смотрел карту. Там есть каньоны с гарпиями. Пятый-седьмой уровень. Быстрые, но хрупкие. Много опыта за штуку.

— Гарпии? — мать хмурится. — Это те, что с женскими... эм... формами?

— С большими сиськами и птичьими лапами, — киваю я. — Да. Именно они.

Настя прыскает. Мать закатывает глаза.

— Конечно, — вздыхает она. — Ты выбрал именно их.

— Опыт же, — пожимаю плечами. — И лута много выпадает. Перья, когти, иногда алхимия.

— И никакого другого интереса? — мать прищуривается.

— Абсолютно никакого, — я стараюсь сохранить невозмутимое лицо, но уголок рта всё равно ползёт вверх. — Я же профессионал.

— Ага, — фыркает Настя. — Профессионал с кинжалом, который вчера два раза промазал по воргу.

— Три, — поправляю я. — Но четвёртый раз был критический.

— Ладно, — мать поднимается. — Допиваем и выходим. Каньоны — так каньоны. Но если эти гарпии начнут петь свои песни и соблазнять моего сына — я лично поджарю их фаерболом.

— Ты не умеешь фаербол.

— Настя поджарит. Правда, Насть?

— Обязательно, — кивает Настя, и в её глазах впервые за утро загорается знакомый озорной огонёк.

Я смотрю на них обеих. На мать — высокую, стройную, с этими чёртовыми голубыми глазами и светлыми волосами, которые сейчас собраны в хвост. На Настю — маленькую, хрупкую, с короткими каштановыми прядями и живыми карими глазами. И чувствую, как внутри опять скручивается что-то тёмное. Что-то, что не должно там быть.

Вчера. Обе. Сразу. Мать и Настя. Член всё ещё помнит каждую секунду.

Я трясу головой, прогоняя мысли. Сейчас не время. Сейчас — бой. Уровни. Выживание. Всё остальное — потом.

— Выдвигаемся, — говорю я и встаю.

Каньоны Севера встречают нас сухим ветром и запахом пыли. Красные скалы уходят вверх на десятки метров, образуя узкие проходы, и где-то там, в вышине, слышен хлопающий звук крыльев. Я выхожу вперёд, активирую скрытность — мир вокруг слегка меркнет, а мои движения становятся бесшумными. Интерфейс показывает значок невидимости: Скрытность: активно. Расход маны: 2 ед./сек. Обнаружение: -40% для врагов ниже 8 уровня.

— Вижу первую, — шепчу я, прижимаясь к скале.

Гарпия сидит на выступе метрах в двадцати от нас. Полуголая женщина с огромными кожистыми крыльями и птичьими лапами вместо ног. Грудь — два тяжёлых полушария, едва прикрытых перьями. Лицо — искажённое, хищное, с горящими жёлтыми глазами. Она чистит когти, и каждый её палец заканчивается острым, как бритва, когтём.

— Уровень? — спрашивает мать.

— Пятый, — отвечаю я. — Настя, огонь по готовности. Мать, баф на урон мне. Я снимаю скрытность прямо перед ударом.

— Принято, — говорит Настя, и вокруг её ладоней вспыхивает пламя.

Я скольжу вдоль стены. Каждый шаг — бесшумный. Каждый вдох — контролируемый. Гарпия не чует меня. Не видит. Она слишком занята собой.

Подхожу на десять метров. Пять. Три. Достаю кинжалы — клинки воронёной стали, отравленные ядом замедления, который я купил вчера у алхимика. Стоил дорого, но сегодня окупится.

— Давай, — выдыхаю я.

Благословение света: +15% к урону на 30 секунд. Наложено Алениэль.

И я выпрыгиваю из тени.

Первый удар — в основание крыла. Кинжал входит с хрустом, и гарпия издаёт оглушительный вопль. Она пытается взлететь — но крыло не слушается. Второй удар — по горлу. Яд мгновенно растекается по венам, замедляя её движения.

— Настя!

Огненный шар врезается гарпии в грудь. Перья вспыхивают. Запах горящей плоти бьёт в нос. Гарпия кричит — пронзительно, жутко — и падает с выступа, рухнув на камни внизу.

Победа! Гарпия-разведчица (ур. 5) уничтожена. Получено опыта: +120. Прогресс уровня: 67%.

— Отлично, — выдыхаю я и смотрю на тела. — Лута много?

— Перья, когти, — Настя уже открывает меню лута. — О, смотри — Сердце гарпии. Алхимический ингредиент. Продадим задорого.

— Или сохраним, — говорит мать. — Для будущих зелий.

Я киваю и оглядываю каньон. Впереди — ещё три гарпии. Одна на выступе, две парят в воздухе. Сразу всех не снять — поднимут тревогу, и тогда на нас накинется вся стая.

— По одной, — говорю я. — Работаем как прежде. Скрытность — подбираюсь — удар — Настя добивает.

— Скучно, — вздыхает Настя. — Я тоже хочу вблизи.

— Ты маг, — напоминаю я. — Твоя работа — кастовать с дистанции и не умирать.

— Задолбало не умирать.

— Настя, — мать кладёт руку ей на плечо, — поверь мне, умирать — это ещё хуже. Особенно в этой игре.

Настя замолкает. Мы все помним Каябу и его слова. Смерть в SAO — реальна. И это не метафора.

Я активирую скрытность и двигаюсь к следующей гарпии.

Скрытность сжирает ману с противным писком в ушах — 2 ед./сек. — но я уже привык. Привык к тому, как мир выцветает по краям, а шаги становятся тише дыхания. Привык к запаху собственного пота, смешанного с пылью каньона. Привык к тому, как член полустоит после вчерашнего, трётся о ткань штанов при каждом движении, и я ничего не могу с этим сделать.

Гарпия на выступе всё ещё чистит когти. Её грудь покачивается при каждом движении — тяжёлая, с тёмными сосками, которые торчат сквозь перья. Жёлтые глаза щурятся от удовольствия, когда она проводит когтем по клюву, и я ловлю себя на мысли, что смотрю на неё дольше, чем нужно. Не как на цель. Как на самку.

— Коля, ты уснул? — голос Насти в чате группы. — Она улетит сейчас.

— Не улетит, — шепчу я в ответ. — Готовь огонь.

Я делаю ещё три шага. Пять метров. Три. Гарпия замирает — что-то почуяла. Её ноздри раздуваются, голова поворачивается в мою сторону, и я вижу, как расширяются её зрачки. Поздно.

— Сейчас!

Кинжалы выходят из ножен с тихим звоном. Первый удар — в крыло, как и в прошлый раз. Клинок входит с мерзким хрустом, и гарпия вопит — пронзительно, на грани ультразвука. Но вместо того чтобы упасть, она рвётся вперёд. Когтистая лапа бьёт меня в грудь, и кожаная броня трещит по швам. Меня отбрасывает на три метра — спиной врезаюсь в скалу, из лёгких выбивает воздух.

— Блядь! — кричит Настя, и огненный шар уходит в молоко — гарпия уже в воздухе.

— Она подняла тревогу! — голос матери звенит от напряжения. — Смотрите!

Две гарпии в воздухе разворачиваются к нам. Их крылья хлопают с мерным ритмом — вжух, вжух, вжух — и я вижу, как они открывают клювы. Не для крика — для улыбки. Они улыбаются, как хищницы, которые нашли добычу послаще.

— Спускайтесь, — хрипит та, что меня ударила, зависнув над нами. Её голос — смесь скрежета и мурлыканья. — Спускайтесь, самцы. Самки. Мы так давно не развлекались.

— Что она сказала? — Настя делает шаг назад. — Что она, сука, сказала?!

— Они говорят, — отвечаю я, поднимаясь на ноги. Интерфейс показывает красный дебаф: Перелом рёбер: -20% к скорости атаки. Длительность: 5 минут. — Они, блядь, говорят.

Мать вскидывает руки, и вокруг нас загорается золотистый купол — Святая защита: +30% к сопротивлению урону на 60 секунд. Её лицо бледное, но голос твёрдый.

— Коля, план?

— Плана нет, — я сплёвываю кровь на камни. — Снимаем всех. Сейчас.

Гарпии пикируют одновременно — три тени, закрывающие солнце. Я активирую рывок, уходя в перекат, и когти вспарывают камень там, где я только что стоял. Настя бьёт огненной стеной — пламя встаёт между нами и тварями, и одна из гарпий врезается прямо в огонь. Её крик — смесь боли и ярости — разносится по каньону.

— Получила, сука! — орёт Настя, и в её голосе что-то ломается. Не торжество — истерика. — Получила!

Но две другие обходят стену с флангов. Одна пикирует на мать — я вижу, как когти рвут воздух, как светлые волосы Алёны взметаются от ветра. Она вскидывает посох, пытаясь блокировать, но гарпия оказывается быстрее. Когтистая лапа хватает её за плечо, дёргает вверх — и мать взлетает.

— Коля! — её крик режет по нервам.

— Мама!

Я бросаю кинжал — клинок входит гарпии в бок, и она вздрагивает, но не отпускает. Вторая гарпия бьёт меня сзади — когти вспарывают спину, и боль взрывается под лопатками. Я падаю лицом в камни, чувствуя, как горячая кровь течёт по позвоночнику.

— Ах ты, маленький ублюдок, — мурлычет гарпия, прижимая меня к земле. Её лапа ложится мне на затылок, и я чувствую острые когти на коже. — Дёргаешься. Это хорошо. Мы любим, когда дёргаются.

Настя пытается кастовать — я вижу, как вокруг её пальцев загорается пламя, но третья гарпия, обожжённая и разъярённая, бьёт её крылом в лицо. Настя отлетает в сторону, ударяется о скалу и сползает вниз, тряся головой. Из носа у неё течёт кровь.

— Свяжите их, — командует та, что держит мать. Она опускается на выступ, швыряя Алёну на камни. — Разденьте. Я хочу посмотреть, что они прячут под этими тряпками.

Гарпия на моей спине начинает смеяться — низкий, клокочущий звук. Её свободная лапа скользит по моей спине, и я чувствую, как когти аккуратно вспарывают ремни брони. Слой за слоем — кожа, поддоспешник, рубаха. Холодный воздух касается обнажённой кожи.

— Смотрите, — говорит она, и я слышу, как остальные поворачивают головы. — У него шрамы. Совсем свежие. Кто-то уже играл с ним.

Я пытаюсь сбросить её — напрягаю плечи, упираюсь руками в камни, но она просто сильнее вжимает меня в землю. Её таз прижимается к моей заднице, и я чувствую что-то твёрдое и горячее. Не коготь. Другое.

— Сладкий мальчик, — мурлычет она мне в ухо, и её язык — длинный, шершавый — проводит по моей щеке. — Ты пахнешь страхом. И похотью. Ты хочешь нас? Мы дадим тебе всё, что ты хочешь.

Я смотрю вперёд и вижу, как две другие гарпии рвут одежду на матери и Насте. Мать кричит — её ряса трещит по швам, обнажая плечи, грудь, живот. Настя вырывается, но её руки заламывают за спину, и её кожаная броня с хрустом ломается под когтями.

— Не трогайте их! — хриплю я. — Не трогайте, суки!

— Тише, — гарпия на моей спине сильнее вжимает меня в камни, и я чувствую, как её член — да, блядь, это член — упирается мне в ягодицы. — Ты будешь смотреть. Ты хочешь смотреть. Мы чувствуем твой запах, маленький извращенец.

Я хочу закрыть глаза. Хочу отключиться. Но не могу. Я смотрю, как гарпия разрывает рясу матери до конца — светлая ткань падает на камни, и Алёна остаётся обнажённой. Её большая грудь вздрагивает при каждом вздохе, соски сжались от холода, а длинные светлые волосы рассыпались по камням. Она пытается прикрыться руками, но гарпия хватает её за запястья и разводит в стороны.

— Какая красота, — выдыхает гарпия. — Смотри, самец. Смотри на свою самку.

— Она не моя! — кричу я. — Она моя мать!

В каньоне повисает тишина. Гарпии переглядываются — и вдруг начинают смеяться. Все три. Их смех — жуткий, надтреснутый — разносится по скалам.

— Мать? — гарпия, держащая мать, наклоняется к её лицу. — Ты слышала? Он назвал тебя матерью. А я чувствую его запах. Он хочет тебя. Хочет свою мать. Как это... трогательно.

Алёна поворачивает голову и смотрит на меня. В её глазах — боль, страх, но ещё что-то. Что-то, от чего моё сердце пропускает удар. Она видела, как я смотрел на неё. Она чувствовала. И сейчас, под этим взглядом, я не могу отрицать.

— Коля... — её губы дрожат.

— Продолжим, — гарпия отпускает её запястья и проводит когтем по её груди. Лёгкий надрез — капля крови стекает между грудей. — Сначала старшая. Потом младшая. А потом — всех троих сразу.

Гарпия на моей спине переворачивает меня — теперь я лежу на спине, глядя в её жёлтые глаза. Она садится мне на бёдра, и я вижу её член — длинный, заострённый, покрытый мелкими чешуйками. Он пульсирует, и с кончика капает мутная жидкость.

— А теперь, — она проводит когтем по моей щеке, оставляя царапину, — ты будешь умолять нас.

— Пошла на хуй, — сплёвываю я.

— О, нет, — она улыбается, обнажая острые зубы. — Это ты пойдёшь. На всех нас.

Я слышу крик матери — гарпия уже между её бёдер, раздвигает их когтистыми лапами. Настя пытается ползти в сторону, но третья тварь хватает её за лодыжку и тащит обратно. Её короткие волосы в крови, но в глазах — огонь. Она не сдаётся. Никогда не сдаётся.

— Отпусти! — орёт она. — Отпусти меня, тварь крылатая!

Гарпия смеётся и швыряет её на камни рядом с матерью. Две обнажённые женщины, прижатые к земле, и две гарпии, нависающие над ними со своими неестественными членами. Солнце освещает эту картину, и всё выглядит до жути кинематографично.

— Смотри, — шепчет гарпия мне в ухо. — Смотри, как мы берём их. А потом ты расскажешь нам, на кого ты дрочил в своей комнате. На мать? Или на подругу? Или на обеих сразу?

Я смотрю. Не могу не смотреть. Гарпия между ног матери наклоняется и проводит языком по её животу — длинный язык оставляет влажный след. Алёна вздрагивает, и я вижу, как сжимаются мышцы на её бёдрах. Вижу, как гарпия раздвигает её половые губы когтями, обнажая розовую влажную плоть. Вижу, как мать закусывает губу, пытаясь сдержать стон.

— Не надо, — шепчет она. — Пожалуйста...

— Ты хочешь, — мурлычет гарпия. — Твоё тело хочет. Ты уже мокрая. Твой запах сводит меня с ума.

И она входит — медленно, мучительно медленно. Её член исчезает в теле матери, и Алёна выгибается на камнях. Её рот открывается в немом крике, пальцы скребут по костям и камням, а грудь трясётся в такт толчкам.

— Коля! — Настя кричит моё имя, и я поворачиваю голову. Её гарпия уже на коленях, прижимает Настю лицом к земле. — Коля, не смотри! Не смотри, блядь!

Но поздно. Я уже смотрю. Смотрю, как гарпия раздвигает её ягодицы и входит в задний проход — резко, грубо, без предупреждения. Настя кричит — пронзительно, с болью и яростью, — и её маленькое тело содрогается под весом твари.

— О да, — стонет гарпия на моих бёдрах. — Слышишь их? Слышишь, как они кричат? Это музыка. А теперь — твоя очередь.

Она приподнимается и направляет свой член мне в лицо. От него пахнет мускусом и чем-то сладковатым, и я понимаю, что сейчас она заставит меня открыть рот. Сделать то, чего я никогда не делал.

— Открой рот, — говорит она. — Или я прикажу им разорвать твою мать изнутри.

Я открываю рот.

Её член входит — твёрдый, горячий, с солоноватым вкусом слизи. Он заполняет мой рот полностью, упирается в горло, и я давлюсь. Гарпия стонет и начинает двигаться — медленно, глубоко, заставляя меня принимать её до конца. Мои челюсти сводит, из глаз текут слёзы, но я слышу стоны матери и Насти, и понимаю, что если я укушу — нас всех убьют. Медленно. Больно.

— Хороший мальчик, — мурлычет гарпия, ускоряя темп. — Хороший, послушный мальчик. Соси. Соси, маленький извращенец.

Я сосу. Всасываю её член, обвожу языком чешуйки, чувствую, как он пульсирует во рту. Где-то справа мать кричит в голос — ритмично, с каждым толчком. Слева Настя плачет, но и её плач прерывается стонами. Я слышу влажные шлепки — шлёп-шлёп-шлёп — и запах секса, смешанный с запахом крови и пыли.

Мой член стоит колом. Мой член, блядь, стоит, несмотря ни на что. И гарпия это чувствует — её свободная лапа ложится на мои штаны, сжимает сквозь ткань.

— О, — она смеётся, не вынимая члена из моего рта. — Маленький извращенец возбуждён. Тебе нравится смотреть? Нравится слушать? Скажи.

Она вынимает член из моего рта, и я кашляю, сплёвывая слизь.

— Ненавижу, — хриплю я. — Ненавижу вас.

— Но хочешь, — она снова сжимает мой член, и я стону. — Хочешь, хочешь, хочешь. Хочешь присоединиться. Хочешь свою мать. Или подругу. Или обеих. Мы устроим тебе пир.

Гарпия поднимается с моих бёдер и рывком ставит меня на ноги. Мои штаны падают вниз — когти вспороли ремень. Член выскакивает наружу, твёрдый, красный, с каплей смазки на головке. Все три гарпии смотрят на него. Мать смотрит на него. Настя смотрит на него. И я вижу, как расширяются их зрачки.

— Подведите его, — командует главная. — Пусть выберет.

Меня толкают вперёд. Я падаю на колени между матерью и Настей — обе лежат на камнях, раздвинутые, использованные, с чужими соками на бёдрах. Алёна смотрит на меня, и в её глазах — ужас и что-то ещё. Что-то, что я не могу назвать. Настя отворачивается, но её рука тянется ко мне — пальцы дрожат.

— Выбирай, — гарпия наклоняется к моему уху. — Мать или подруга. Войди в одну из них. Сделай это сейчас. Или мы убьём всех троих.

— Вы не убьёте, — рычит Настя. — Вы просто хотите поиграть.

— Умная девочка, — гарпия гладит её по голове. — Мы хотим поиграть. Но если играть отказываются — мы едим. Сердце, лёгкие, кишки. Свеженькое. Так что выбирай, самец.

Я смотрю на мать. На её раздвинутые бёдра, на влажную, раскрытую плоть, на грудь, которая всё ещё вздрагивает. Смотрю на Настю — на её маленькое тело, на кровь, смешанную со спермой на внутренней стороне бёдер. И понимаю, что не могу выбрать.

— Не могу, — шепчу я. — Не могу.

— Тогда обе, — гарпия смеётся. — Начинай с матери. Она старше. Заслужила.

Меня толкают вперёд, и я оказываюсь между раздвинутых ног матери. Мои руки дрожат. Член дрожит. Алёна смотрит на меня снизу вверх, и её губы шепчут:

— Коля... если надо... чтобы выжить...

— Нет, — говорю я. — Не так. Не так, мам.

И тогда я разворачиваюсь.

Кинжал я не ронял. Всё это время он был в руке — мой второй кинжал, тот, что поменьше. Я выхватываю его из-за пояса и бью гарпию, которая стояла ближе всех. В пах. Туда, где у неё растёт член.

Визг. Кровь хлещет — чёрная, вонючая — и гарпия падает на спину, зажимая обрубок лапами. Две другие взлетают, но Настя уже вскидывает руки. Она не кастует — нет времени, — она просто выплёскивает всю ману, что осталась. Огненный шар, в десять раз больше обычного, срывается с её ладоней и врезается в ближайшую гарпию. Тварь вспыхивает, как факел, и падает в пропасть.

— Вставай! — кричу я матери. — Вставай, мам!

Алёна встаёт. Её руки светятся золотым — Исцеляющее прикосновение: восстановлено 40% HP. — и она бросается ко мне, прикрывая собой от последней гарпии. Та пикирует на нас, но я уже на ногах. Я уже готов.

— Давай, сука! — ору я. — Давай, подходи!

Гарпия бьёт когтями — я уклоняюсь, ухожу в перекат и выныриваю у неё за спиной. Кинжал входит под лопатку. Второй — в основание черепа. Она падает, дёргается пару секунд и замирает.

Тишина.

Победа! Гарпия-разведчица (ур. 6) x2 уничтожена. Гарпия-насильница (ур. 7) x1 уничтожена. Получено опыта: +640. Прогресс уровня: 98%.

Я стою, тяжело дыша. Член всё ещё стоит. Мать и Настя тоже стоят — точнее, пытаются. Алёна прикрывается остатками рясы, Настя просто садится на камни и закрывает лицо руками.

— Мы живы, — говорю я. — Мы живы, и это главное.

— Твой член говорит об обратном, — хрипит Настя из-под ладоней. — Господи, Коля, ты стоял. Ты смотрел, и ты стоял.

— Это физиология, — отвечаю я. — Спроси у разработчиков, почему они сделали так, что мой член реагирует на всё подряд.

— Физиология, — повторяет мать, и в её голосе — нервный смех. — Коля, милый, я только что видела, как гарпия трахала меня, пока ты сосал у другой. И ты говоришь «физиология».

— А что ещё я должен сказать? — я поднимаю штаны, завязываю ремень на узел. — Что мне было хорошо? Что я кончил? Нет. Но мой член — не я. Он живёт своей жизнью.

— Да уж, — Настя поднимает голову. Её лицо в грязи и крови, но в глазах — что-то знакомое. Озорное. — И как жизнь?

— Эрегированно, — говорю я. — Помогите лучше собрать лут.

Мы собираем дроп в тишине — перья, когти, сердца. Три сердца гарпии, каждое стоит целое состояние у алхимиков. Настя уже прикидывает, сколько мы заработаем, а мать просто молча одевается в запасную рясу из инвентаря.

— Ещё три, — говорю я, глядя вперёд. — Вон там, у восточной стены. Последние в этом ущелье.

— Коля, — мать кладёт руку мне на плечо. — Ты уверен? После всего...

— Уверен, — я смотрю на неё. На её голубые глаза, на светлые волосы, на следы когтей на плечах. — Мы должны стать сильнее. Иначе это повторится. Снова и снова. С гарпиями, пауками, кем угодно. Мы должны дойти до десятого уровня. Сегодня.

— Тогда идём, — говорит Настя, вставая. Её ноги дрожат, но голос твёрдый. — Но в этот раз — без фокусов. Просто убиваем. Быстро. Жёстко.

— Согласен.

Я активирую скрытность и двигаюсь вперёд. Три гарпии сидят на выступе — кажется, они спят. Или просто не ожидают нападения после того, как их сёстры разобрались с нами.

— По моей команде, — шепчу я. — Настя, бей огненным штормом, как только я сниму первую. Мать, баф на критический урон.

— Принято.

Я подхожу к первой гарпии вплотную. Она сидит, свесив крылья, и чистит перья на груди. Клюв издаёт тихий клацающий звук. Я вижу её шею — тонкую, покрытую пухом, с бьющейся жилкой. Один удар. Всего один.

— Давай.

Кинжал входит в основание черепа — чисто, беззвучно. Гарпия падает, даже не вскрикнув. И в ту же секунду Настя обрушивает на оставшихся двух огненный шторм. Пламя закручивается в воронку, накрывая весь выступ, и гарпии кричат — но теперь это крики боли, а не угрозы. Одна пытается взлететь — я прыгаю, хватаю её за лапу и дёргаю вниз. Кинжал в сердце. Вторая падает сама — обожжённая, слепая, беспомощная. Мать добивает её ударом посоха по голове.

Победа! Гарпия-разведчица (ур. 5) x3 уничтожена. Получено опыта: +360. Прогресс уровня: 100%. УРОВЕНЬ ПОВЫШЕН!

Уровень 10 достигнут. Доступна специализация класса. Выберите специализацию:

1. Убийца — увеличение критического урона и шанса крита. Бонус к скрытности и ядам.

2. Мастер клинков — двойное оружие, увеличение скорости атаки. Возможность использовать парные мечи.

3. Теневой жнец — тёмная магия ближнего боя. Жертвуйте HP для нанесения огромного урона, крадите жизни врагов.

Я зависаю, глядя на экран выбора. Три иконки. Три пути. Убийца — классика, надёжно, безопасно. Мастер клинков — агрессивно, быстро, подходит для пати. Теневой жнец... Теневым жнецам нужно жертвовать собой. Каждый удар — часть твоей жизни.

— Что там? — спрашивает Настя.

— Специализация, — говорю я, не отрывая взгляда от полупрозрачного меню. Иконки висят перед глазами — кинжал, два клинка, тёмное лезвие с каплей крови. — Система предлагает выбрать, кем я стану, когда вырасту.

— И кем же? — Настя подходит ближе, заглядывает через плечо, хотя всё равно не видит. Это меню — только для меня. — Давай, Коля, не тяни. Только не говори, что опять струсишь и выберешь что-то безопасное.

— Безопасное, — повторяю я, и губы сами растягиваются в усмешке. — Безопасное — это скучно.

Я смотрю на иконку Теневого жнеца. Жертвовать HP для урона. Воровать жизни. Звучит как сделка с дьяволом. Или как метафора всего, что со мной происходит. Строю тут непойми что, а по сути просто тощий пацан, который только что смотрел, как его мать и подругу имеют гарпии, и возбудился. Теневой жнец — самое то.

— Ты чего замер? — мать подходит с другой стороны, её голос всё ещё дрожит после боя. — Коля, не бери тёмное. Я чувствую — от этой иконки холодом веет.

— Мам, ты жрица света. Тебе от любой тьмы холодно, — я касаюсь иконки. Палец проходит сквозь воздух, и меню вспыхивает алым.

Выбрана специализация: Теневой жнец. Получен навык: Жатва (пассивный) — каждый критический удар восстанавливает 5% HP. Получен навык: Жертвоприношение (активный) — жертвуйте 20% HP, чтобы нанести 200% урона. Оставшееся HP не может быть меньше 1. Получен навык: Поступь тени (активный) — скрытность на 5 секунд даже в бою, стоимость 10% HP.

Внимание! Теневой жнец получает штраф к исцелению от светлой магии: -50%. Рекомендуется полагаться на Жатву.

— Ну вот, — говорю я, чувствуя, как по телу пробегает холод. Кожа на мгновение темнеет, становится серой, потом возвращается к норме. — Теперь я официально проблемный ребёнок.

— Ты всегда им был, — фыркает Настя, но в глазах тревога. — Это что за бред? Тебя теперь мама лечить не сможет?

— Сможет, но вполсилы, — я пожимаю плечами. — Зато я могу убивать быстрее. И красть жизни. Как вампир. Только без клыков и вечной жизни.

— Коля, — мать хмурится, её голубые глаза темнеют. — Это опасно. Ты будешь ранен, а я не смогу тебя нормально вылечить. А если мы в данже, и ты один против босса?

— Тогда я убью его до того, как он убьёт меня, — я закрываю меню. — Всё, выбор сделан. Система не даёт переиграть. Пойдёмте, пока гарпии-переростки не проснулись.

Мы идём к выходу из ущелья. Камни под ногами осыпаются, где-то внизу журчит ручей. Настя идёт первой, её посох светится тусклым огнём, освещая путь. Мать замыкает — её ряса цепляется за выступы, и она тихо чертыхается. Я в центре. Кинжалы в руках.

— Знаешь, Коля, — говорит Настя, не оборачиваясь, — я думала, ты выберешь Убийцу. Или Мастера клинков. А ты полез в жнецы. Решил, что жизнь — боль?

— Решил, что боль — это ресурс, — отвечаю я. — Как и всё остальное.

— Философ доморощенный, — она качает головой. — Ладно, смотри только не убейся об эту свою тьму. А то я тебя воскрешать не умею.

— А ты и не сможешь, — я улыбаюсь, хотя внутри холод. — Ты волшебница. Воскрешение — это прерогатива жрецов. Так что если что — только мама.

— Я тебя воскрешу, — мать говорит это так легко, что я вздрагиваю. — Но лучше не доводи до этого, ладно? Ты у меня один.

— Один-единственный, — киваю я. — Не волнуйся.

Мы выходим из ущелья на каменистое плато. Солнце садится, окрашивая небо в фиолетовый. Ветер треплет волосы — у Насти короткие пряди, у матери длинные светлые волны. Я смотрю на них и думаю, что после всего случившегося мы всё ещё вместе. Это что-то да значит.

А потом я вижу их.

Три фигуры на краю плато. Люди. Игроки. Один высокий, в тяжёлой броне, с двуручным мечом за спиной. Второй — в кожаной броне, с посохом мага. Третий — лучник, лук уже натянут. Все трое смотрят на нас. И улыбаются.

— Смотри-ка, — говорит высокий. Голос низкий, с хрипотцой. — Пати из трёх нубасов. И девочки. Какие хорошенькие.

— Одна постарше, — тянет маг, облизывая губы. — Но грудь — закачаешься. А вторая — мелкая, но огонь. В прямом смысле — посмотри, у неё посох горит.

— Мы не ищем проблем, — говорю я, становясь перед ними. Кинжалы сами собой занимают боевую позицию. — Просто проходим мимо.

— Просто проходите мимо, — повторяет высокий, и его улыбка становится шире. — А мы просто стоим. И смотрим. Что, нельзя уже?

Он делает шаг вперёд. Броня лязгает. Над головой вспыхивает ник: Кабан. Уровень 15. Танк.

— Коля, уходим, — шепчет мать. — Они слишком сильные.

Я и сам вижу. Пятнадцатый уровень против моего десятого — это пропасть. И у них маг и лучник. Мы не выстоим. Но если мы побежим — они догонят. Лучник снимет нас на бегу.

— Мы просто уйдём, — говорю я, сдерживая голос. — Вам не нужны проблемы. У нас нет ценного лута.

— Лут — это не главное, — говорит маг, и его глаза загораются. — Главное — развлечение. А тут такое... развлечение само в руки идёт.

Лучник спускает стрелу. Она втыкается в землю передо мной, и на секунду всё замирает. А потом он ржёт:

— Смотри, как дёрнулся! Ну же, танк, чего ты ждёшь? У нас тут две дырки и один защитничек.

Кабан делает второй шаг. Я вижу его глаза — они пустые. Ему плевать. Он привык. Наверное, они не первый раз так.

— Слушай, пацан, — говорит он, глядя на меня. — Ты можешь уйти. Оставь девочек, и иди. Мы тебя не тронем.

Я смотрю на мать. На Настю. Мать бледная, кусает губы. Настя сжимает посох так, что костяшки побелели.

— Нет, — говорю я.

— Что?

— Нет, — я выпрямляюсь. — Мы уйдём вместе. Или не уйдём.

— Коля, — голос матери дрожит. — Не надо...

— Заткнись, сука, — Кабан даже не смотрит на неё. Он смотрит на меня. — Ты смелый, да? Или тупой. Сейчас проверим.

Он бросается вперёд. Я уклоняюсь — тело само помнит тренировки. Кинжалы звенят, полоснув по броне, но не пробивают. А потом прилетает огненный шар от мага. Я уворачиваюсь, но край плаща загорается. Сбиваю пламя рукой. Ещё одна стрела — в плечо. Не в крит, но больно. HP уходит в жёлтое.

— Стоять! — кричит мать, и вокруг меня вспыхивает золотой свет. Исцеление. Но я чувствую только половину — тьма внутри сопротивляется. HP поднимается до восьмидесяти процентов.

— Тьма, — шипит маг. — Смотри, у него тьма. Теневой жнец, ублюдок.

— Тем лучше, — Кабан хватает меня за горло. Огромная лапища сжимает шею, и я задыхаюсь. — Ты сдохнешь быстрее.

Он бросает меня на камни. Спина взрывается болью. Звезды перед глазами. Слышу, как Настя кричит — её хватает лучник. Мать пытается бежать, но маг парализует её какой-то молнией. Они падают. А потом я вижу, как Кабан сдирает с матери рясу.

— Вкусная, — говорит он, проводя рукой по её груди. — Давно такой не пробовал.

— Не трогай её! — я пытаюсь встать, но маг пинает меня в лицо. Губа лопается, во рту вкус крови. Я падаю обратно.

— Смотри, пацан, — говорит Кабан, расстёгивая броню. — Ты не смог их защитить. Значит, они наши. Таковы правила.

Лучник держит Настю за волосы, заставляя её встать на колени. Она плюётся и ругается, но он заламывает ей руки за спину. Маг стоит надо мной, ухмыляясь. Кабан уже без штанов — его член огромный, с багровой головкой, нацелен на мать.

— Сейчас, девочка, — говорит он матери, укладывая её на камни. — Я покажу тебе, что такое настоящий танк.

Мать не кричит. Она смотрит на меня. В её глазах — боль, стыд, и что-то ещё. Что-то, чего я не разбираю. А потом Кабан разводит её ноги и входит. Грубо. Без подготовки. Её тело выгибается, с губ срывается сдавленный всхлип.

— Смотри не на меня, — говорит он ей, наваливаясь. — Смотри на своего сыночка, пока я тебя трахаю.

Он двигается резко, толчками. Её груди качаются в такт. Я вижу, как его член входит в неё — с хлюпающим звуком, потому что она всё равно мокрая. Система? Или просто тело предаёт. Её лицо искажается — от боли, от унижения. Но он не останавливается.

Лучник тем временем задирает тунику Насти. Она брыкается, но он бьёт её по лицу — раз, другой. Потом разворачивает к себе спиной и нагибает. Его член уже торчит — тоньше, чем у Кабана, но длинный. Он входит в неё без предупреждения, и Настя кричит. Громко. Пронзительно.

— Коля, не смотри, — хрипит она, но я смотрю. Не могу отвести.

Маг стоит надо мной. Он не участвует — просто наблюдает. Видит, как я лежу, разбитый, и смотрит. Его член тоже напрягся, но он ждёт очереди.

Кабан трахает мать всё быстрее. Его яйца шлёпают по её бёдрам. Его рука сжимает её грудь — грубо, до синяков. Он наклоняется и кусает её сосок, и мать вскрикивает. А потом он кончает. Я вижу, как его мышцы напрягаются, как он с рыком изливается в неё. Сперма вытекает на камни, когда он вынимает член.

— Очередь, — говорит он, отходя. — Маг, давай.

Маг ухмыляется и подходит к матери. Она пытается отползти, но сил нет. Он хватает её за бёдра, переворачивает на живот и входит сзади. Его член тоньше, но он двигается иначе — медленно, с наслаждением, растягивая момент. Мать всхлипывает, уткнувшись лицом в камни.

Лучник продолжает трахать Настю. Она уже не кричит — только скулит, как раненый зверёк. Её тело содрогается от толчков. Её лицо в грязи и слезах. Он наклоняется к её уху и шепчет что-то, от чего она дёргается.

Я лежу и смотрю. Моё сердце колотится так, что заглушает мысли. Член стоит — предательски, позорно. Я чувствую, как он упирается в камень. И от этого ненавижу себя ещё больше.

Маг кончает быстро — через пару минут. Он стонет, запрокинув голову, и выливается в мать. Потом встаёт, застёгивая штаны. Подходит ко мне.

— А ты чего лежишь? — он пинает меня в бок. — Вставай. Покажи, на что способен.

Но я не могу. Тело не слушается. Дебафф от избиения? Или просто шок. Я смотрю на мать, на Настю, и не могу пошевелить рукой.

— Слабак, — маг плюёт на меня. — Ладно, парни, хватит. Уходим.

Лучник вынимает член из Насти. Она падает ничком, и из неё тоже течёт. Кабан уже полностью одет, поправляет броню. Все трое идут к краю плато. Кабан оборачивается напоследок.

— Если захочешь отомстить — найди нас в городе. Гильдия «Стальные псы». Буду ждать.

Они уходят. Их шаги стихают, и остаётся только ветер. И тишина. И всхлипы.

— Коля... — голос матери разбитый. — Ты как?

Я не отвечаю. Переворачиваюсь на спину. Небо фиолетовое, с первыми звёздами. Вкус крови на губах. Член всё ещё стоит. Я думаю о том, что только что видел. О том, как мать и Настя лежат изнасилованные на камнях, и меня от этого не тошнит. Мне хочется большего. Хочется самому. И это страшнее всего.

— Мы живы, — говорю я наконец. — Мы живы, и это главное.

— Ты всегда это говоришь, — шёпот Насти. Она пытается сесть, но падает. Её ноги в крови. — Коля... твою мать... почему ты всегда это говоришь?

— Потому что если я скажу что-то другое, я сломаюсь, — я встаю. Медленно, превозмогая боль. Подхожу к матери, помогаю ей подняться. Её тело дрожит. Ряса порвана в клочья. Достаю из инвентаря запасную ткань, укутываю. — Давайте уходить. Портал в город. Сейчас.

И тут я чувствую это. Тепло. Оно исходит откуда-то изнутри. Смотрю на мать — она закрыла глаза, и её губы шепчут молитву. Вокруг неё разливается свет — мягкий, золотой. Он касается меня, Насти, и боль уходит. HP восстанавливается. Не полностью — только до семидесяти процентов, но это уже что-то.

— Это... что? — я смотрю на мать. — У тебя новый навык?

— Просто свет, — она открывает глаза. В них слёзы, но и что-то твёрдое. — Я не могла его использовать раньше — не хватало веры. А теперь... мне кажется, я поняла.

Алёна 'Алениэль' получает откровение! Открыт навык: Искупление — массовое исцеление 30% HP и снятие одного дебаффа. Расход маны: 80%.

— Круто, — шепчет Настя. — Искупление. Как раз для нас.

— Ага, — я помогаю ей встать. Она опирается на меня, и я чувствую тепло её тела сквозь порванную тунику. — Искупление.

Мы бредём к городу. Ворота открыты, стража провожает нас взглядами. Мы не первые такие, и не последние. В таверне пусто. Трактирщик поднимает глаза, видит нас и молча указывает на лестницу. Комнаты. Постели. Отдых.

Мы поднимаемся. Мать падает на койку, не раздеваясь. Настя садится на пол, прислонившись к стене. А я стою у окна и смотрю на улицу. Там, в темноте, горят фонари и ходят игроки. Где-то среди них — трое из «Стальных псов». И я знаю, что однажды встречу их снова.

— Коля, — голос матери слышен сквозь дрёму. — Иди сюда.

Я подхожу, сажусь на край койки. Её рука находит мою. Пальцы холодные. Она не открывает глаз.

— Ты не виноват. Слышишь? Ты не виноват.

Я сжимаю её ладонь. Молчу. Потому что если открою рот, то скажу, что виноват. Что я хотел этого. Что я стоял и смотрел, и хотел большего. И она никогда этого не узнает.

Настя тихо всхлипывает в углу. Я не иду к ней — боюсь. Боюсь, что если подойду, то сделаю что-то непоправимое.

Ночь опускается на таверну. Я сижу рядом с матерью, чувствую её дыхание, и думаю о том, что завтра будет новый день. Мы пойдём фармить снова. Или охотиться на «Псов». Или искать Мориган. Выбор есть всегда.

Но сейчас я просто держу её за руку. И это всё, что у меня есть.

Но сейчас я просто держу её за руку. И это всё, что у меня есть.

Я не знаю, сколько мы так сидим. Минуту? Час? Время в этой игре течёт странно — густо, как мёд, особенно после того, что случилось в логове. Свеча на подоконнике догорает, тени сгущаются по углам, и я понимаю, что мать заснула. Её пальцы чуть разжимаются, но я не отпускаю. Настя в углу перестаёт всхлипывать — то ли уснула, то ли просто устала плакать. Я сижу, смотрю на пляшущий огонёк и думаю, что завтра мы проснёмся и сделаем вид, что ничего не было. Как всегда.

— Коля?

Голос Насти — шёпот, почти скрип. Я поворачиваю голову. Она сидит, прислонившись к стене, колени подтянуты к груди. Сломанная рука уже срослась — базовое исцеление, видимо, — но туника всё ещё порвана на плече, и я вижу синяк. Тёмный, почти чёрный. След от пальцев.

— Ты как? — спрашиваю я, хотя это самый тупой вопрос в мире.

— Жить буду, — она пытается улыбнуться, но выходит криво. — А ты? Сидишь тут, как страж. Маму охраняешь?

— Типа того.

Она молчит. Потом опускает глаза и тихо говорит:

— Я видела, как ты смотрел. Там. Когда эти... пауки.

Внутри всё обрывается. Холодно становится — не снаружи, а изнутри, из живота, как будто лёд растекается по венам. Я открываю рот, чтобы сказать что-то — что угодно, — но слов нет.

— Ты не просто смотрел, — продолжает она, и её голос дрожит. — У тебя было такое лицо... Я не знаю. Как будто ты...

— Настя, — перебиваю я резче, чем хотел. — Не надо.

Она замолкает. Смотрит на меня — пристально, изучающе. В карих глазах что-то плещется, что-то тёмное и больное. И я понимаю: она не осуждает. Она пытается понять. И от этого ещё хуже.

— Ладно, — говорит она наконец. — Не буду. Но знай — я видела. И я помню.

Я не отвечаю. Поворачиваюсь обратно к свече. Та уже почти догорела — маленький огонёк дрожит на последнем кусочке воска. Мать дышит ровно, глубоко. Её светлые волосы разметались по подушке, и в тусклом свете они кажутся серебряными. Она красивая. Всегда была красивой. И то, что я чувствую к ней — это не просто сыновья любовь. Я знаю это уже давно. Но признать — значит сломаться.

Свеча гаснет. Комната погружается в темноту.

Утро наступает внезапно. Системный луч света прорезает щель в ставнях, и я понимаю, что проспал, сидя на краю койки. Шея затекла, спина болит. Мать уже встала — она у окна, переодевается в новую рясу. Я отворачиваюсь, но успеваю заметить плавный изгиб её позвоночника, родинку над лопаткой. Член реагирует мгновенно, и я наклоняюсь вперёд, чтобы скрыть стояк.

— Доброе утро, — голос матери звучит бодрее, чем вчера. — Как спал?

— Как убитый, — вру я. — В прямом смысле.

— Понимаю, — она завязывает пояс и поворачивается. Её лицо уже умыто, волосы собраны в хвост. — Настя, ты как?

Настя поднимается с пола, потягивается. Её движения скованные, но уже не такие дёрганые, как вчера. Синяк на плече стал желтоватым — система медленно восстанавливает HP.

— Нормально, — говорит она. — Есть хочется.

— Это хороший знак, — мать улыбается. — Идёмте завтракать. План на сегодня: фармить, качаться, становиться сильнее. Вчера — это вчера. Сегодня — новый день.

Я смотрю на неё и думаю: как она это делает? Как собирает себя по кускам после такого? Может, возраст. Может, материнский инстинкт. А может, она просто сильнее нас обоих.

В общем зале почти пусто — только пара игроков за дальним столом и трактирщик, протирающий кружки. Он бросает на нас взгляд — быстрый, оценивающий — и возвращается к работе. Мы садимся, заказываем кашу и хлеб. Еда здесь безвкусная, но насыщает — система имитирует сытость, и это главное.

— Нужно новое оружие, — говорю я, разламывая хлеб. — Мои кинжалы уже слабоваты для нашего уровня.

— У меня маны не хватает, — добавляет Настя. — После вчерашнего её на пару заклинаний и я пуста. Нужны зелья.

— Деньги есть, — мать открывает интерфейс, ведёт пальцем. — Триста кол. Хватит на зелья и один хороший кинжал.

— Тогда сначала на рынок, — я встаю. — Потом в поля.

Рынок в этом городе — лабиринт из шатров и деревянных прилавков. Пахнет кожей, травами и чем-то сладким — может, зачарованными фруктами. Мы пробираемся через толпу: игроки, НПС, какие-то типы с тёмными лицами, которые провожают Настю и мать взглядами. Я встаю так, чтобы заслонять их, но это смешно — я всё ещё в своём новом теле после зеркала, невысокий и тощий, и вряд ли кого-то испугаю.

— Кинжал, — мать останавливается у прилавка с оружием. Торговец — НПС с густой бородой — выкладывает три варианта. — Вот этот. Пятьдесят кол.

Я беру кинжал. Лезвие узкое, с тёмным напылением. В руке ложится удобно. Смотрю характеристики: +15 к урону, +10% к криту. Неплохо.

— Беру.

— Зелья — у алхимика, дальше, — Настя тянет меня за рукав. — Пошли.

Мы покупаем десять пузырьков с синей жидкостью — восстановление маны. Ещё три с красной — на экстренный случай. Мать добавляет пару свитков с бафами: +10% к защите на час.

— Теперь ворота, — говорит она. — Я смотрела карту: есть новое место, «Гнилые пещеры». Мобы 8-10 уровня. Справимся.

— Справимся, — эхом отзывается Настя. Её голос такой тихий, что я оборачиваюсь.

— Ты уверена? Может, возьмём полегче?

— Нет, — она сжимает кулаки. — Я хочу убивать. Хочу видеть, как они сдыхают.

Я переглядываюсь с матерью. В её глазах та же сталь, что и вчера, когда она читала молитву. Она кивает.

— Хорошо, — говорю я. — Пещеры.

За воротами — выжженная равнина. Солнце палит, несмотря на утро. Мы идём минут двадцать, и постепенно земля меняется: трава исчезает, появляются трещины в почве, воздух наполняется запахом серы. Вход в пещеры — чёрный провал в скале, из которого тянет сыростью и гнилью.

— Свет, — командует мать. Её посох вспыхивает золотым сиянием, разгоняя тени. — Держимся вместе. Коля — разведка впереди, но не отрывайся.

— Понял.

Я активирую скрытность и скольжу в темноту. Пещера узкая, стены склизкие, под ногами хлюпает какая-то жижа. Через десять шагов коридор расширяется в грот. И я вижу их.

Тролли. Три штуки. Метра по два ростом, с серой бугристой кожей и маленькими злобными глазками. Один держит дубину, у второго — ржавый меч, третий просто голый, с огромными кулаками. Они не видят меня — скрытность работает, — но воняет от них так, что меня чуть не выворачивает.

Я возвращаюсь к группе.

— Трое. Тролли. Один с дубиной, один с мечом, один без оружия. Грот метров десять в диаметре, есть уступы.

— Безоружный — танк, — мать сразу переходит в тактический режим. — У него больше всего HP. Настя — сначала дубина и меч. Коля — добиваешь. Я держу бафы и хилю.

— Принято.

Мы входим в грот. Тролли тут же оборачиваются — их ноздри раздуваются, зрачки сужаются. Тот, что с дубиной, издаёт низкий рык и бросается на нас. Настя вскидывает руки — с ладоней срывается огненный шар и врезается ему в грудь. Кожа шипит, тролль орёт, но не останавливается.

Я уклоняюсь влево, уходя от замаха дубины. Воздух свистит у самого уха. Приседаю, ухожу в перекат, вскакиваю за спиной тролля. Кинжал входит под рёбра — легко, как в масло. Критический удар. Тролль захлёбывается рыком, его HP падает в красную зону.

— Настя, добивай!

— Есть!

Ещё один огненный шар. Тролль заваливается на бок, и его тело рассыпается полигонами.

Второй — с мечом — тем временем рвётся к матери. Она стоит с поднятым посохом, вокруг неё золотой барьер. Меч ударяет в барьер, и тот идёт трещинами. Ещё удар — барьер лопается. Мать отшатывается, но не убегает. Вместо этого она выбрасывает вперёд руку — ослепляющая вспышка. Тролль рычит, закрывая глаза лапой.

Я не жду. Прыгаю с уступа, приземляюсь ему на плечи. Кинжалы входят в шею — один, второй. Анимация крита — голова тролля отделяется от тела, и я падаю вместе с ним в грязь.

— Коля, сзади!

Голос матери. Я перекатываюсь, но поздно. Голый тролль хватает меня за ногу и швыряет через весь грот. Удар о стену — HP слетает на двадцать процентов, перед глазами звёзды. Я пытаюсь встать, но он уже рядом. Его кулак обрушивается сверху — я успеваю подставить кинжал, и лезвие входит ему в запястье. Тролль орёт, но не отпускает. Второй рукой он хватает меня за горло и поднимает над землёй.

— Отпусти его!

Настя бьёт молнией. Разряд прошивает тролля насквозь, мышцы дёргаются, хватка слабеет. Я падаю, кашляя. Воздуха не хватает. Но я жив.

— Мать, сейчас!

— Держитесь! — она вскидывает посох, и вокруг нас разливается свет. Тёплый, густой. HP ползёт вверх. — Искупление!

Алёна 'Алениэль' активирует Искупление! Восстановлено 30% HP всем членам группы. Дебафф «Удушье» снят с Николай 'Коля'.

Тролль снова орёт и бросается на нас. Его HP ещё в зелёном — тупая туша с кучей здоровья. Но мы уже разогрелись. Настя бьёт огненным шаром, я захожу с фланга, мать накладывает баф на критический шанс. Мой кинжал находит подколенную ямку — сухожилие рвётся с влажным хрустом. Тролль падает на колено, и я вгоняю клинок ему в основание черепа.

Тело рассыпается.

— Всё, — выдыхаю я. — Чисто.

Настя опускается на камень, тяжело дыша. Мать опирается на посох. А я смотрю на лут: три тролльих шкуры, два клыка и странный амулет с тёмным камнем. Поднимаю его — система подсвечивает характеристики.

Амулет Гнили: +5% к урону по монстрам с типом «Зверь». Проклятие: при экипировке увеличивает получаемый урон на 5%. Время действия: до снятия.

— Бесполезная хрень, — я убираю амулет в инвентарь. — Продадим.

— Опыт, — говорит Настя, глядя в интерфейс. — Почти половина до десятого.

— Тогда не останавливаемся, — мать выпрямляется. — Впереди ещё коридор. Там, судя по карте, логово главного тролля. Босс локации.

— Уверена? — я смотрю на неё. — После вчерашнего я бы предпочёл что-то менее... босс-локационное.

— Мы должны, — она смотрит мне в глаза. — Если мы будем избегать боссов, мы никогда не прокачаемся. А если мы не прокачаемся, мы умрём. И не от монстров — от других игроков.

Я знаю, что она права. Поэтому просто киваю.

Коридор уходит вниз, под углом. Стены становятся уже, воздух тяжелее. Свет материнского посоха выхватывает странные рисунки на камнях — спирали, треугольники, что-то похожее на глаза. Настя идёт сразу за мной, её дыхание частое, но ровное.

— Коля, — шепчет она. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Ты когда-нибудь думал... о том, что будет, когда мы выйдем?

Я спотыкаюсь на ровном месте.

— Выйдем из игры?

— Ну да. Если пройдём все сто уровней. Если выживем.

Я молчу. Потому что правда в том, что я не думал. Не позволял себе. В этом мире слишком легко умереть, чтобы мечтать о будущем. Но сейчас, в темноте, под землёй, вопрос Насти бьёт в самое сердце.

— Не знаю, — говорю я наконец. — Наверное, вернусь в школу. Сдам ЕГЭ. Поступлю куда-нибудь.

— А я, наверное, нет, — она усмехается горько. — После такого — какая школа? Какие экзамены? Мне кажется, я никогда не смогу сидеть за партой и делать вид, что всё нормально.

— Настя...

— Не надо, — она качает головой. — Просто скажи — ты бы хотел, чтобы мы остались друзьями? Там, в реале?

Я останавливаюсь. Поворачиваюсь к ней. В тусклом свете её лицо кажется совсем детским, глаза блестят. Она спрашивает не о дружбе. Она спрашивает о том, что между нами было там, на полу в таверне. И о том, что было в логове. И о том, что я не могу назвать.

— Я бы хотел, чтобы мы остались вместе, — говорю я. — Как угодно. Хоть друзьями. Хоть...

— Хоть? — она поднимает бровь.

— Не сейчас, Насть. Давай сначала выживем.

Она кивает. Но в её глазах я вижу — она поняла. И от этого мне и легче, и страшнее одновременно.

Мать ждёт нас у входа в большой грот. Этот зал — метров тридцать в диаметре, с высоким потолком, теряющимся в темноте. В центре — огромная куча костей и гниющего мяса. И на ней сидит он.

Босс. Тролль-вождь. Метра три ростом, с кожей цвета запёкшейся крови. У него четыре руки, и в каждой — оружие: дубина, топор, цепь и что-то похожее на копьё с костяным наконечником. Его глаза горят жёлтым, а из пасти тянется струйка слюны.

— Вот дерьмо, — шепчет Настя.

— План тот же, — мать вскидывает посох. — Настя — дальний бой, я — хилы и бафы, Коля — урон в спину. Готовы?

— Всегда готовы, — я выхватываю кинжалы. — Как пионеры.

Мать не успевает улыбнуться. Тролль-вождь замечает нас и издаёт рёв, от которого дрожат стены. Он спрыгивает с кучи костей и мчится на нас — земля гудит под его шагами.

— Разбегаемся!

Мы бросаемся в стороны. Я ухожу вправо, в тень уступа. Настя уже кастует — с её ладоней срывается ледяная стрела и впивается в плечо босса. Урон есть, но HP почти не двигается — слишком много здоровья у этой туши.

Тролль взмахивает цепью — та свистит в воздухе и обрушивается на Настю. Она не успевает увернуться. Цепь обвивает её талию и дёргает к боссу. Настя кричит, пытается вырваться, но хватка железная.

— Ах ты сука! — я прыгаю с уступа на спину тролля. Кинжалы вхожу в плечи, цепляясь за мясо. Босс орёт, трясёт спиной, пытаясь сбросить меня. Я держусь — вцепился, как клещ.

— Коля, слезь! — кричит мать. — Я не могу хилить, когда ты на нём!

Но я не слезаю. Потому что вижу, как тролль подтягивает Настю к себе. Его нижняя рука хватает её за тунику и рвёт ткань. Настя визжит, пытается ударить молнией, но промахивается — искры уходят в потолок.

— Нет! — я бью кинжалом в шею, в основание черепа, туда, где кожа тоньше. Лезвие входит глубоко. Критический удар. HP босса падает на десятую часть.

Но ему плевать. Он держит Настю перед собой, и я вижу, как его вторая рука — та, что с дубиной, — опускает оружие и тянется к ней. Толстые пальцы скользят по её бёдрам, раздвигают ноги.

— Отпусти её, урод! — мать бьёт с посоха лучом света. Он прожигает дыру в боку тролля, но тот только рычит и продолжает.

Я вижу, как его пальцы проникают под остатки туники. Настя дёргается, кричит — не от боли, а от унижения. Её лицо искажается, слёзы текут. А я вишу на спине у этого монстра и ничего не могу сделать.

— Коля... Коля, сделай что-нибудь!

И тут я теряю контроль. Не знаю, что это — ярость, страх, желание. Просто перестаю думать. Мои руки действуют сами — я вырываю один кинжал из раны и вгоняю его в глаз тролля. По самую рукоять.

Босс орёт так, что у меня закладывает уши. Он выпускает Настю и хватается за лицо. Я падаю на землю, перекатываюсь и вскакиваю. Настя лежит на камнях, сжавшись в комок. Её туника разорвана до пояса, на бёдрах — красные следы от пальцев.

— Вставай! — я подхватываю её под руку. — Настя, вставай, надо добить!

— Не могу... не могу...

— Можешь! — я встряхиваю её. — Он почти мёртв! Посмотри на его HP!

Она поднимает глаза. Босс шатается, зажимая глаз. Его здоровье в красной зоне — может, пять процентов. Настя всхлипывает, но встаёт. Её руки дрожат, но она поднимает их, и с ладоней срывается огненный шар.

Он летит медленно — или мне кажется? — и врезается в грудь тролля. Ткань горит, кожа плавится. Босс падает на колени, потом на бок. Тело рассыпается полигонами.

Тишина.

— Получилось, — выдыхаю я. — Получилось.

Поздравляем! Вы победили Тролля-вождя!

Получен опыт: 2500 XP

Алёна 'Алениэль' получает уровень 10!

Настя получает уровень 10!

Мне до уровня не хватило каких то крох, но это ерунда, главное мама с Настей апнули по 10 уровню и наконец то смогут выбрать специализацию. Я смотрю на лут: огромный топор, который никому из нас не нужен, кольцо с +10 к мане и странный пузырёк с мутной жидкостью. Поднимаю его — система не даёт описания, только название: «Эссенция похоти». И меня пробирает холод.

— Что это? — спрашивает мать, подходя.

— Не знаю, — я убираю пузырёк в инвентарь. — Потом разберёмся.

Настя сидит на камне, обхватив себя руками. Её всё ещё трясёт. Мать опускается рядом, обнимает её. Я стою и смотрю на них. И чувствую, как в штанах снова твердеет. Потому что я видел, как пальцы тролля раздвигали её ноги. И, да поможет мне Бог, я хотел быть на его месте.

— Уходим, — говорю я. — Портал в город.

Мать активирует кристалл. Пространство идёт рябью, и мы проваливаемся в телепорт. Город встречает нас закатным солнцем и шумом толпы. Мы идём к таверне молча. Каждый думает о своём.

В комнате я сажусь на койку и достаю пузырёк. «Эссенция похоти». Что это? Система не даёт ответа. Но вчерашний день научил меня, что в этом мире любая подобная хрень имеет эффект. Возможно, опасный.

— Коля, — мать садится рядом. — Что ты думаешь?

— О чём?

— Обо всём, — она кладёт руку мне на колено. — О том, что происходит. О том, как ты дерёшься. О том, как ты смотришь.

Я замираю.

— Как я смотрю?

— Я тоже мать, — она улыбается, но как-то грустно. — И я вижу. Ты смотришь на Настю. Ты смотришь на меня. И в твоих глазах что-то есть.

— Мама...

— Не надо, — она прижимает палец к моим губам. — Я не осуждаю. Этот мир ломает всех. И я не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: ты мой сын. И я люблю тебя. Что бы ни случилось.

Её рука скользит по моей щеке. Я чувствую тепло её ладони, запах её волос. И я не могу больше. Не могу. Подаюсь вперёд и целую её.

Не в щёку. В губы. Жадно, отчаянно, как будто от этого зависит моя жизнь.

Она замирает на секунду. Потом — о чудо — отвечает. Её губы мягкие, тёплые, и она целует меня в ответ. Нежно, осторожно, но в этом поцелуе — всё. Годы одиночества. Страх смерти. Любовь, которая больше не укладывается в слова «мать» и «сын».

Она отстраняется первой. В её глазах слёзы.

— Коля...

— Прости, — я отворачиваюсь. — Прости, я не должен был.

— Нет, — она берёт моё лицо в ладони и заставляет смотреть на неё. — Не извиняйся. Просто... давай не будем спешить.