Глава 14

Я проснулся от того, что не мог пошевелиться. Тело было ватным, тяжёлым, мышцы ныли. Голова гудела, в висках стучало. Я лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и не сразу понял, где нахожусь.

Потом память вернулась кусками — резкими, липкими, возбуждающими.

Оля. Её стеклянный взгляд, мокрое лицо, дрожащие губы. Отец, который ломился в дверь. Бег через огород босиком, колючая трава, холодная земля под пятками. Как мы с Аней перелезли через забор, пригибаясь, чтобы нас не заметили из окон. Как подкрались к бабушкиному дому, прислушались — из комнаты доносился ровный, густой храп. Старуха спала. Не слышала ничего.

Аня толкнула дверь — та тихо скрипнула, но храп не прервался. Мы прошли на цыпочках в нашу комнату, не включая света. Закрыли дверь. Замерли. Сердца колотились так громко, что, казалось, их слышно на улице.

Я помнил, как Аня повернулась ко мне. Её глаза блестели в темноте, дыхание было тяжёлым, прерывистым. Не от бега. От возбуждения.

— Иди сюда, — прошептала она. — Я ещё не закончила.

Она легла на кровать на живот, приподняла бёдра, подсунула под таз подушку. Попка оказалась вверху, раздвинутая, доступная. Она развела ноги в стороны, руками взялась за ягодицы снизу, раздвигая их ещё шире.

— Лижи, братик. Всё вылижи.

Я подполз, опустился на колени, наклонился. Вдохнул. От Ани пахло лесом, потом, её собственным соком, грибами — приторно-сладко, почти душно. Я впился языком в её киску — влажную, горячую, опухшую после всего, что было. Провёл снизу вверх, собирая смазку, смешанную с остатками моей спермы. Аня застонала в подушку.

— Да… глубже…

Я скользнул выше, к анусу — маленькому, сжатому колечку, которое пульсировало под моим языком. Облизал его со всех сторон, надавил кончиком, протолкнулся внутрь. Аня выгнулась, бедра дёрнулись.

— О да… трахай меня там…

Я работал языком, вылизывал обе дырочки, возвращался к клитору, снова нырял в анус, не давая ей передышки. Аня стонала в подушку, приглушённо, но громко — каждый звук отдавался у меня в паху. Она подмахивала попкой, насаживаясь на мой язык, двигалась в такт, требовала больше.

Мы не разжимались. Час. Другой. Я потерял счёт времени.

Мой член давно стоял колом, пульсировал, упирался в простыню. Он стал твёрже, чем когда-либо, вены набухли, опоясали ствол, кожа натянулась до предела. Он был красным, горячим, почти чужим — не моим. Я трогал его между делом, сжимал, гладил, и каждый раз член дёргался в руке, требуя большего.

Аня тяжело дышала, лицо её было красным, мокрым от пота. Она устала, но не останавливалась — насаживалась на моё лицо жёстко, почти агрессивно, вжималась в нос и губы прямо своей промежностью. Я едва успевал дышать между её толчками.

Она повернула голову ко мне. Глаза горели, губы приоткрыты, из уголка вытекла слюна.

— Хочу твой член, братик, — прошептала она хрипло, грязно, с надрывом. — Хочу, чтобы ты выебал мою попку. До конца. Всей своей жёсткой, толстой хуетиной. Прямо сейчас. Сильно. Пожалуйста.

Я поднял лицо. Схватил член рукой, навёл на анус. Головка упёрлась в сжатое колечко, смоченное моей слюной, влажное, горячее. Аня расслабилась, выдохнула, и головка вошла.

Плавно. Медленно. Попка принимала его, затягивала внутрь, обволакивала горячей, тугой плотью. Я чувствовал, как каждая мышца сжимается вокруг ствола, как стенки раздвигаются, пропуская меня глубже.

Аня застонала — негромко, со всхлипом. Её пальцы вцепились в простыню, ногти заскрежетали по ткани.

— Весь… весь давай…

Я вошёл до конца. Замер. Чувствовал, как пульсация члена передаётся ей в попку, как она дышит, как ждёт.

Потом я схватил её за волосы. Вжал лицом в подушку. И начал двигаться.

Сначала плавно — вытаскивал почти полностью и снова погружался, не торопясь, смакуя каждое движение. Аня мычала в подушку, её бёдра поднимались навстречу, принимая глубже.

Потом быстрее. Жёстче. Я вгонял член в её попку, выгибаясь, пытаясь протолкнуться ещё глубже, на каждый возможный миллиметр. Аня стонала, иногда вскрикивала, но не просила остановиться. Только сжимала ягодицы, разводила их шире, подавалась назад.

— Да… сильнее… не останавливайся, братик…

Так продолжалось до утра. Мы не спали. Не останавливались. Я менял ритм, темп, глубину — трахал её попку, пока у самого темнело в глазах от усталости и возбуждения.

Первые лучи солнца заглянули в окно, когда я наконец вытащил член.

Он вышел с влажным, чавкающим звуком. И сразу — полилась лужица. Густая, белая, горячая сперма потекла по её ягодицам, затекла между ног, на простыню. Я смотрел, как она вытекает из неё, и не верил, что это сделал я. Сколько раз я кончил? Два? Три? Больше. Я сбился со счёта.

Аня лежала, не двигаясь. Её лицо было красным, щёки горели, волосы слиплись от пота на затылке. Глаза полузакрыты, губы приоткрыты, из уголка вытекла засохшая слюна. Она улыбалась — блаженно, устало, довольно.

Её руки всё ещё сжимали свою попку, разводили ягодицы в стороны, не давая им закрыться. Изнутри продолжало сочиться — по капле, медленно.

Я лег рядом. Тело ломило, глаза слипались. Я даже не успел натянуть простыню — просто провалился в темноту.

Аня что-то прошептала — я не расслышал. Только почувствовал, как её влажная рука нашла мою и сжала пальцы.

Потом был только сон. Глубокий, тяжёлый, без сновидений.

———

Я потянулся, сел на кровати. Голова кружилась, но на душе было странно спокойно.

В коридоре послышались шаги. Дверь была закрыта — мы не открывали её с ночи, даже не дергали. Бабушка постучала костяшками по косяку.

— Саша, Аня, вставайте. Каша стынет, завтрак на столе.

Голос у неё был бодрый, даже весёлый — она ничего не знала. Или делала вид. Я не стал гадать.

— Сейчас, бабушка, — ответил я хрипло. — Умываемся.

Шаги удалились.

Я посмотрел на Аню. Она сидела рядом, согнув ноги в коленях, обхватив их руками. Всё ещё сонная, с растрёпанными волосами, в одной моей футболке, которая задралась до середины бедра. Она терла глаза кулачком, как маленькая. Потом опустила взгляд под себя, туда, где на простыне расплылось большое влажное пятно — густое, белое, ещё не до конца впитавшееся в ткань. Провела пальцами по пятну, погладила его, будто проверяя, не приснилось ли.

Улыбнулась.

— Саш… ты, видимо, очень хорошо поработал, — прошептала она. — Я ничего не помню после третьего раза. После того, как моя попка тряслась… я просто вырубилась. А он, наверное, ещё долго кончал в меня.

Она посмотрела на меня сонными, но довольными глазами.

— Мы с тобой звери, братик.

Я не ответил. Только усмехнулся.

Она сползла с кровати, потянулась, потом нагнулась и начала собирать простыню в комок — ту самую, с пятнами, с запахом. Я встал, помог ей. Мы молча стащили бельё, отнесли в угол комнаты, куда скидывали грязное. Надо будет постирать, пока бабушка не заметила.

Пока Аня расправляла края простыни, я смотрел на её попку. Футболка задиралась при каждом движении, открывая круглые, упругие ягодицы. Я вспоминал, как она ерзала ею на моём языке, как насаживалась, как сжимала. Член дёрнулся в штанах, но я отвёл взгляд.

В кармане лежал пакетик с грибным порошком. Я достал его, посмотрел на остатки — на дне оставалось чуть-чуть, на один, максимум два раза. Мысль о том, что скоро это закончится, кольнула где-то внутри. Как и мысль о том, что каникулы кончаются. Скоро придётся уезжать. В город. К маме. К нормальной жизни, где нельзя будет вот так — ночью, без стыда, без запретов.

Я вздохнул.

Аня заметила. Она подошла, встала напротив, взяла моё лицо в свои маленькие ладошки. Пальцы у неё были тёплыми, мягкими. Она посмотрела мне прямо в глаза — серьёзно, без улыбки.

— Это было лучшее лето в моей жизни, Саш, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не думай о плохом. Мы ещё успеем. Всё успеем.

Она поцеловала меня в губы — быстро, по-сестрински, но с намёком.

— Пойдём завтракать. И после надо будет проверить Олю. Она одна там, с отцом. Не знаю, как она после вчерашнего…

Аня развернулась и пошла к двери.

— Бабушка, доброе утро! — крикнула она уже из коридора. — Идём, Саша, каша стынет!

Я постоял ещё секунду, глядя на закрытую дверь. Потом сунул пакетик с грибами обратно в карман, глубоко вздохнул и вышел следом.

На кухне пахло маслом и топлёным молоком. Бабушка хлопотала у плиты, напевала что-то себе под нос. Аня уже сидела за столом, болтала ногами, накладывала себе кашу.

Я сел напротив. Смотрел на неё, на её всё ещё влажные волосы, на следы засосов на ключице, которые она не прятала. И думал о том, что эта девочка, моя сестра, изменила меня. И я изменил её.

Мы позавтракали молча. Но молчание было тёплым, домашним, почти счастливым.

Глава 15

За завтраком бабушка снова завела разговор про маму.

— Через два дня ваша мать приезжает, — сказала она, помешивая чай. — Так что собирайтесь потихоньку. Бельё постирайте, вещи сложите. Негоже ей в бардаке вас застать.

Аня кивнула, не поднимая глаз. Я промолчал.

Мы доели быстро, почти не разговаривая. В голове крутилось другое — не отъезд, не мама, не город. Оля. Что с ней? Заметил ли отец? Что было ночью после того, как мы выскочили в окно? Дозы, которые я дал Ане во вторую ночь и Оле вчера, были почти одинаковы. Тогда Аня провалилась в какой-то дикий транс — мастурбировала часами, стонала, не просыпаясь, а потом не помнила ничего. Наверное, с Олей случилось то же самое. Или хуже.

Мы вышли во двор и направились к калитке.

— Думаешь, он что-то заметил? — спросила Аня, когда мы отошли подальше от дома.

— Не знаю, — ответил я. — Он был пьяный в стельку. Мог просто рухнуть на диван и отключиться. А она… Она могла проваляться в таком состоянии до утра.

Аня задумалась, провела пальцами по своим губам.

— Кстати, тело твоё, — я посмотрел на неё. — Изменилось ещё?

Она пожала плечами, провела рукой по груди.

— Почти остановилось, наверное. Грудь стала круглее, но в размере почти не выросла. Кожа… — она потёрла тыльную сторону ладони, — какая-то глаже, мягче, что ли. И губы, — она провела пальцем по нижней губе, — налились, стали пышнее. Я в зеркало утром смотрела.

Я заметил. Ещё на кухне, когда она пила чай, — губы у Ани стали пухлыми, почти чувственными, не такими, как раньше. Но ничего не сказал.

Мы подошли к дому Оли. Старый сруб, покосившийся забор, во дворе — ни души. Мы переминались с ноги на ногу у калитки, не решаясь зайти.

— Давай просто позовём, — предложила Аня.

Я уже открыл рот, как дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Оля.

Она была в папиной футболке — огромной, серой, с закатанными рукавами, которая свободно висела на плечах, но на груди натягивалась так, что стало заметно: там что-то изменилось. Грудь Оли, ещё вчера мягкая, тяжёлая, висящая, теперь казалась более собранной, упругой. Соски — раньше почти незаметные, спрятанные в пышных ореолах — теперь отчётливо проступали сквозь ткань маленькими, твёрдыми точками.

Футболка была длинной, почти до колен, и невозможно было понять, есть ли на Оле шорты.

В руках она несла постельное бельё — скомканную простыню, пододеяльник, наволочки.

Оля шла к большой ванне, которая стояла у забора. Мы окрикнули её.

— Оля!

Она повернулась, узнала нас и радостно замахала рукой. Бросила бельё в ванну — прямо в воду, не заморачиваясь, — и быстрым шагом направилась к калитке. Лицо у неё было оживлённым, глаза блестели.

— Привет! — выдохнула она, выходя за забор и останавливаясь напротив нас. — А я вас вчера потеряла. Вы когда ушли?

Я и Аня переглянулись.

— Ты ничего не помнишь? — осторожно спросила Аня.

Оля задумалась, наморщила лоб.

— Помню… мы чай пили. Ты рассказывала про грибы. Про то, как тело меняется. А потом… — она замолчала, прикусила губу. — А потом как будто провал. Я очнулась уже утром в своей постели. В папиной футболке. И голова не болела, представляете? Вообще ничего.

Она посмотрела на меня. Взгляд был прямой, без страха, без той вчерашней загнанности.

— Саш, вы мне что-то подмешали? В чай?

Я помолчал секунду, потом кивнул.

— Грибы. Те самые, о которых Аня рассказывала. Немного. Чтобы ты расслабилась.

Оля не отвела взгляда. Не испугалась. Не разозлилась.

— А, ну тогда понятно, — сказала она почти буднично. И вдруг улыбнулась — широко, открыто, как не улыбалась никогда раньше. — Спасибо вам. Честно. Я утром проснулась и не узнала себя.

Она провела руками по своей груди — там, где под футболкой угадывались новые округлости.

— Грудь стала другой. Налилась. Упругая. Раньше она висела, а теперь… — она сжала ткань на груди, показывая форму, — смотрите. И попа тоже, — она резко развернулась, подняла край футболки и оголила ягодицы. На ней были красивые красные трусики — кружевные, почти прозрачные по краям, которые сидели идеально, обтягивая новую, подтянутую попку. — Видите? Раньше я бы никогда такое не надела. А теперь смотрится красиво, правда?

Аня усмехнулась.

— Очень красиво.

— И животик, — Оля опустила футболку, провела ладонью по животу, — стал крепче. Я даже не знаю, как это объяснить. Но я себе нравлюсь. В первый раз в жизни.

Я смотрел на неё и не узнавал вчерашнюю зажатую, вечно сгорбленную девчонку. Она стояла прямо, говорила громко, почти не прятала глаза. Иногда её взгляд задерживался на сосках Ани, которые проступали сквозь тонкую футболку, или скользил по моему паху — быстро, но я замечал. Она смотрела и не стеснялась.

— Слушайте, — вдруг сказала Оля, понизив голос. — Папа сегодня странный. Очень ласковый. Он никогда таким не был. Утром зашёл ко мне, спросил, как спалось, погладил по голове… потом ушёл на кухню, приготовил завтрак. Я даже не знала, что он умеет.

Она помолчала, провела пальцами по своим губам.

— И губы у меня будто… ломит. Приятно. Я в зеркало посмотрела — они красные, припухшие, будто я всю ночь что-то с ними делала. И пахнет в комнате… не так, как обычно. Чем-то другим. Мне нравится этот запах.

Аня и я переглянулись. Она едва заметно улыбнулась. Я понял — отец заметил. Может, не всё, но то, что дочь была в странном состоянии, заметил точно. И что-то в нём переключилось.

— Оль, — спросила Аня, — а где он сейчас?

— Спит. Он днём всегда спит после ночной. А я бельё постирать собралась.

Она замолчала, потом посмотрела на меня. Взгляд стал другим — просящим, почти детским.

— Саш, у тебя ещё есть те грибы?

Я замешкался. Остаток лежал в кармане — на один-два раза. Я собирался приберечь их на что-то особенное.

— Они тебе зачем? — спросил я.

Оля опустила глаза, потом снова подняла. На щеках выступил румянец.

— Хочу… папу расслабить. Он последнее время такой нервный, всё на работе, не высыпается. А грибы, вы говорите, помогают. Сделают его… добрее. Мягче. Я просто подмешаю ему в чай или в суп, чуть-чуть. Чтобы он отдохнул.

Я посмотрел на Аню. Она слегка кивнула. Я вздохнул, достал из кармана пакетик.

— Держи. Размешивай в горячем, но не в кипятке. И не переборщи. Если дашь слишком много — он вырубится и ничего не запомнит.

Оля взяла пакетик дрожащими пальцами, спрятала в карман футболки.

— Спасибо, Саша. Правда. Вы не представляете, как я вам благодарна.

Она уже пошла к калитке, но остановилась, обернулась.

Помахав нам рукой она скрылась в доме.

Мы с Аней пошли обратно. Шли медленно, перекидываясь короткими, грязными догадками.

— Она ему подмешает, — сказала Аня. — Он вырубится. А она… она уже не будет спать. Доза для неё была большая, её тело меняется. И желание останется.

Я кивнул.

— Ты представляешь, что она с ним сделает? Когда он будет без сознания?

Аня усмехнулась.

— То же, что я с тобой делала той ночью? Или что ты со мной делал потом?

Я промолчал.

Она взяла меня за руку.

— Саш, у Оли в огороде, со стороны сарая, есть окно. Я видела, когда мы убегали. Оно низко от земли. Если пригнуться, можно заглянуть. А занавески там тонкие, старые. Мы сегодня ночью можем всё увидеть.

Я остановился.

— Ты серьёзно?

— А ты не хочешь? — она посмотрела мне в глаза. — Посмотреть, как дочка развращает собственного отца? Грибы сейчас в ней проснутся. В ней уже проснулись. Она не успокоится, пока не получит своё.

Я чувствовал, как член снова начинает твердеть в штанах. Настроение, которое упало, когда я отдал последние грибы, снова поднялось — высоко, горячо, почти болезненно.

— Ты знаешь, — сказал я, — я очень хочу на это посмотреть.

Аня улыбнулась — хищно, довольной улыбкой.

— Я знаю. Пойдём домой, отдохнём. Вечером — к Оле.

Она пошла вперёд, покачивая бёдрами. Я смотрел ей вслед и думал о том, что эта ночь обещает быть не хуже предыдущей.

Только теперь мы будем не участниками, а зрителями.

И это было даже интереснее.

Глава 16

Весь остаток дня мы помогали бабушке по дому. Я колол дрова, таскал воду, чинил рассохшуюся табуретку. Аня полола грядки, вытирала пыль, перебирала старые банки с закатками.

Работа шла механически, на автомате — мысли были в другом месте.

Я думал о лесе. О том самом месте, где нашёл грибы в первый раз. Животные могли их съесть — кабаны, лоси, кто там ещё бродит по ночам. А могли и не съесть. Если повезёт — наберу ещё. Много. Надолго хватит.

Рука то и дело тянулась в пустой карман. Я вздыхал и возвращался к работе.

Аня ловила моменты, когда бабушка отворачивалась или уходила в дом. Тогда она подходила ко мне. Молча. Быстро. Кусала меня за губы, за шею, прижималась грудью, проводила ладошкой по моим штанам — там, где член уже начинал твердеть от её близости. Сжимала, гладила через ткань, шептала:

— Братик… я тоже хочу… но нельзя.

И отскакивала, как ни в чём не бывало, когда бабушка появлялась на крыльце.

За ужином старуха снова пожаловалась на усталость.

— Лягу сегодня пораньше, — сказала она, отодвигая тарелку. — Что-то вымоталась за день.

Аня заботливо налила ей чаю. Я сделал вид, что не заметил, как её рука под столом сжала мой член.

Мы дождались, пока бабушка уйдёт к себе. Послышался ровный храп — мы переглянулись и бесшумно выскользнули за дверь.

Темнота уже опустилась на деревню. Луна спряталась за облаками, но небо было звёздным, и в этом тусклом свете мы видели дорогу.

Мы перелезали через соседские заборы — низкие, старые, шатающиеся — продирались через заросли малины у чьего-то забора. Ветки царапали руки, но мы не останавливались. Сердце колотилось от предвкушения.

Наконец мы вышли к окну спальни Оли. Оно было низко от земли, почти на уровне пояса. За тонкой, старой занавеской горел тусклый свет.

В комнате пока никого не было.

— Сюда садись, — прошептала Аня, опускаясь на тёплую землю прямо перед окном. Колени поджала, руки положила на колени.

Я замер, оглядываясь.

— А если нас увидят?

— Из дома нас не видно, — ответила Аня. — В тёмное время улицу не разглядеть, если только в упор. А мы не в упор. Сядем здесь, не слишком близко.

Я сел рядом. Мы привалились плечом к плечу.

— Тише, — сказала Аня.

Мы замолчали, прислушиваясь. Ни звука. Только сверчки да где-то далеко лаяла собака.

— Может, не здесь? — прошептал я.

— Подождём.

Аня положила голову мне на плечо. Я обнял её, погладил по волосам. Звезды мерцали, ночь была тёплой, тихой.

— Саш, — прошептала она, не поднимая головы, — я хочу, чтобы мы продолжали. И в городе. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Я молчал.

— Ты будешь приходить ко мне в комнату, когда мама уснёт. Или я к тебе. Мы будем осторожны. Никто не узнает.

Я прижал её крепче.

— Я тоже этого хочу.

Она повернула голову, поцеловала меня в губы — долгим, тихим, нежным поцелуем. Её язык скользнул мне в рот, и я принял его.

Мы целовались и слушали тишину. С той стороны окна пока ничего не было слышно.

Я уже начал думать, что мы ошиблись окном, или что Оля передумала, или что отец ушёл на работу, как вдруг за тонкой занавеской мелькнула тень.

Дверь открылась.

В комнату вошёл отец Оли. Крепкий мужчина, широкий в плечах, с крупными руками, коротко стриженными седыми волосами. На его руках — Оля. Она была перевёрнута вверх ногами, ноги в воздухе, голова внизу. Он держал её за талию, прижимал её попку к своему лицу.

Боже.

Он вжимался в неё лицом, крутил головой, рычал — в комнате, даже сквозь закрытое окно, было слышно это низкое, гортанное мычание. Он вылизывал её. Остервенело, жадно, не останавливаясь. Его язык водил между складок, втягивал, всасывал.

Оля доставала головой только до его пупка. Её ручки обхватывали его член — жилистый, с крупной, налитой головкой, весь в вздутых венах. Она надрачивала его, сжимала, гладила, а сама смотрела на член полностью стеклянными глазами. Из её приоткрытого рта капала струйка слюны — прямо на его ствол, смешиваясь со смазкой.

Мужчина поднёс её к кровати, остановился, широко расставив ноги. Он не ложился. Стоял, наслаждался киской дочери, громко, с рыком, вылизывал её. Язык работал глубоко, входя и выходя.

Оля выгибала попку навстречу, упиралась в его туловище руками, чтобы зафиксироваться. Потом снова опадала, жадно хваталась за его член, сжимала, гладила.

— Папочка… ах… — вырвалось у неё. Всхлип, стон, слюни текли по подбородку.

Я смотрел и не верил своим глазам.

Она не была худенькой — мягкая, пухлая, с широкими бёдрами. Но он держал её на руках так легко, будто она весила как ребёнок. Его руки не дрожали. Только мышцы на предплечьях перекатывались под кожей.

— Вот чёрт… — прошептала Аня рядом. — Вот чёрт, Саша… она… она же…

Аня замолчала. Её дыхание стало глубже, глаза расширились.

— Как ей, наверное, хорошо, — выдохнула она. — Грибы… они сделали своё дело. Она не остановится.

Я смотрел и видел магию грибов в действии. Они не просто меняли тело. Они убирали запреты. Стирали границы. Делали людей животными — честными, открытыми, не знающими стыда.

Отец рычал. Дочь умоляла:

— Папочка… дай мне… дай мне его… я хочу его в ротик… пожалуйста…

Она пыталась поймать головку губами, но не дотягивалась — висела слишком высоко.

— Ну папочка… ну ослабь хватку… приспусти меня… дай мне…

Аня не выдержала.

Она резко стянула с себя шортики вместе с трусиками, подтянула колени к груди и запустила пальцы между ног. Смотреть в окно, трогать себя. Её пальцы задвигались быстро, ритмично, с влажным, почти не слышным звуком. Она смотрела в окно, как на экран телевизора.

Я тоже не мог сдерживаться. Расстегнул ширинку, вытащил член. Головка уже была мокрой, предэкулят выступил на самом кончике. Я гладил его, сжимал, водил пальцем по влажной головке. Смотрел на Олю и отца и чувствовал, как возбуждение поднимается от паха к горлу.

За стеклом отец наконец ослабил хватку. Перехватил дочку одной рукой, спустил её тело ниже.

Оля сразу жадно схватила губами крупную головку. Замычала, заработала языком, всасывая, отпуская, насаживаясь на член отца. Губы обхватывали ствол, щёки втягивались, создавая вакуум.

Она выпустила член изо рта, перевела дыхание:

— Папа… он такой вкусный… я чувствую твою смазку… чувствую твой запах… немытый, но я… я… меня это заводит… я вижу родной член, папочка… это возбуждает…

Отец не ответил. Он вставил два пальца в её киску — толстых, мозолистых, с твёрдыми ногтями. Начал долбить ей пальцами, глубоко, резко, в то время как её рот продолжал работать на его члене.

Аня рядом застонала — приглушённо, не разжимая губ. Её пальцы задвигались быстрее.

— Братик… — прошептала она. — Я кончаю… сейчас…

Я обнял её свободной рукой, не переставая гладить свой член. Смотрел, как отец Оли дробит пальцами в киске дочери, как она сосёт его член и смотрит на него мутными, стеклянными глазами.

Тонкая, почти прозрачная занавеска не мешала — она только смягчала картинку, делала её полупрозрачной, почти сюрреалистичной. Каждая деталь, каждое движение проступали сквозь ткань.

Анюта кончила.

Её тело затряслось — мелко, судорожно, — и я чувствовал эту дрожь, потому что держал её за плечи, прижимал к себе. Её ноги подкосились, она повисла на мне, пальцы всё ещё двигались между ног, уже медленнее, выжимая последние волны оргазма.

— Ох… бля… — прошептала она, выдыхая мне в плечо.

Но я смотрел не на неё. Весь мой взгляд был прикован к Оле.

Она насаживала свою голову на член отца — быстро, жадно, не останавливаясь. Она кряхтела, пускала слюни, пыталась пропихнуть крупную головку себе в горло. Слёзы размазали тушь, чёрные разводы потекли по щекам. Из её носа текло, по яйцам отца тянулись толстые нити соплей и слюней.

И тут я заметил — член отца дёрнулся.

Первый раз. Потом — еще. Он кончал.

Отец откинул голову назад, закрыл глаза, зарычал. Его пальцы не останавливались — продолжали дробить в вагине дочери, жёстко, глубоко, в такт пульсациям члена.

— Глотай, доча, — прорычал он хрипло. — Глотай моё солнышко. Всё до капли.

Оля почувствовала первую горячую струю и мгновенно вжалась в его член — обхватила его руками за попу, притянула к себе, натянулась на него ещё глубже, до самых яиц. Она замычала, сглатывая, не отрываясь.

Член вздрагивал, дергался, затихал — но оставался крепким, твёрдым.

Отец поднял дочку, подхватил под попку и бросил на кровать. Оля упала на мягкое, отпружинила — и в ту же секунду встала в позу. Быстро, подготовлено, будто репетировала это сотни раз.

Голова прижата к кровати. Руки протянуты назад, к отцу. Попка выгнута в пояснице кверху.

— Папочка, давай! — закричала она. — Дай мне! Трахни мою киску! Ну же, растяни свою девочку!

Её пальцы мельтешили в воздухе, ища его руки.

Мужчина смотрел на неё. Глубоко дышал. Потом встряхнул головой — будто отгонял последние сомнения. Взял её за руки, прижал головку члена к её половым губам. Натягивая её на себя, начал насаживать — плавно, медленно, почти нежно.

Мы с Аней видели всё. Как перед головкой расходятся половые губы, раздвигаются, впускают. Как киска жадно заглатывает его, как из неё сочится сок и капает на кровать.

— Саша, — прошептала Аня. — Посади меня на колени. Я хочу сверху.

Я помог ей перешагнуть через меня. Она села ко мне спиной, продолжая смотреть в окно. Её попка задвигалась, нащупывая мой член, нашла, прижалась киской к головке, начала тереться.

А в комнате отец уже во всю натягивал дочку с помощью её же рук. Держал её и трахал — вгонял головку по самые яйца, резко вытаскивал, снова вгонял. Не церемонился. Рычал. Стонал. Звал её по имени. Его голова то и дело откидывалась назад от удовольствия.

Оля повернула лицо к окну. Высунула язык. Закатила глаза.

— Папочка… о да… папочка…

Аня скакала на мне, смотря в окно. Я выглядывал через её плечо, смотрел на развратную картину двух потных, обезумевших людей.

Через час отец снова закричал. Выгнул спину навстречу дочке. Яйца сжались, подтянулись — и из вагины Оли начала плескаться сперма. Её было много, киска не могла удержать — она выплёскивалась, просачивалась вдоль ствола, заливала яйца, капала на кровать.

Но он не остановился. Сразу же начал снова — быстро, жёстко, будто не кончал вовсе. Он был голодным. Зверем.

Прошло ещё два часа.

Аня двигалась медленнее, киска её хлюпала — я кончил в неё совсем недавно, и сперма смешивалась с её соком. Она ерзала на мне, смотрела в окно, постанывала.

За стеклом всё ещё разносились громкие, мокрые хлопки — отец разносил дочку. Он стоял на коленях на кровати, широко расставив ноги, и держал её за волосы — туго намотал тёмные пряди на кулак, натянул, приподнял её голову. Она не сопротивлялась. Наоборот — выгибалась ещё сильнее, подставлялась, хотела больше.

Он трахал её резко, жёстко, без остановки. Его бёдра вбивались в её ягодицы с глухим, шлепающим звуком — шлёп, шлёп, шлёп — кожа к коже, влажно, горячо. Каждый толчок заставлял её тело дёргаться вперёд, грудь моталась из стороны в сторону, соски — твёрдые, набухшие — чертили круги в воздухе.

Её голова была натянута назад. Он наклонился, впился в её рот — жадно, глубоко. Их языки сплелись, обсасывали друг друга, скользили мокрые, горячие. Он втягивал её язык в себя, отпускал, снова втягивал, и из уголков рта вытекали нити слюны, смешанные со смазкой, которые тянулись и лопались, падая на грудь Оли.

Её тело было выгнуто почти неестественно — поясница прогнута так, что попка торчала вверх, при каждом толчке шлёпая по его паху. Спина напряжена, лопатки сведены, голова прижата к лицу отца, зафиксирована в этом жёстком поцелуе, из которого она не могла вырваться — да и не хотела.

Волосы её растрепались, прилипли к вспотевшему лбу, к щекам, к шее. На лице — улыбка. Пошлая, развратная, широкая — она улыбалась, даже когда он вонзался в неё особенно глубоко, даже когда из её глаз выступили слёзы не то от боли, не то от переполнявшего удовольствия.

Глаза закатывались — видны были только белки с красными прожилками. Она шипела сквозь сжатые зубы, стонала, кряхтела, иногда вскрикивала — резко, высоко, и тут же срывалась на хриплый, низкий рык. Из её рта вылетали слюни — то ли от поцелуя, то ли от напряжения, то ли от того, что она не успевала их глотать. Они капали на грудь, на живот, на простыню.

— Папочка… залей мою матку до краёв… — выдохнула она, когда он на секунду оторвался от её губ. — Вгоняй глубже… всю ночь… пожалуйста…

Её пальцы вцепились в его бедра, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. Она сама двигалась навстречу, насаживалась на его член в такт его толчкам, иногда успевая до того, как он входил, и тогда удар получался особенно сильным, и её крик разносился по комнате.

Отец рычал. Не стонал — рычал, низко, гортанно, будто зверь, который нашёл свою самку и не собирается её отпускать. Его лицо было красным, мокрым от пота, жилы на шее вздулись, кадык ходил вверх-вниз.

Из её киски вытекало — обильно, ручьём. Сперма и сок смешались в густую, белёсую пену, которая собиралась у основания его члена, пузырилась, смачивала яйца, капала на простыню, затекая в складки ткани. При каждом толчке раздавался не только шлепок, но и влажное, чавкающее звучание — так её переполненная вагина вбирала и выталкивала его плоть.

— Да… папочка… да… — шептала она, уже не крича, почти задыхаясь. — Чувствую… каждый миллиметр… как твоя головка… как венка… ты меня раздвигаешь изнутри…

Отец ускорился. Его дыхание стало прерывистым, толчки — короче, чаще, отрывистее. Он отпустил её волосы, схватил за шею — не душил, просто держал, контролировал, чувствовал пульс под пальцами.

Оля выгнулась дугой, опираясь только на лоб и колени. Её попа задрожала мелкими, судорожными движениями — не оргазм, близко, но ещё не он. Она просто тряслась от перевозбуждения, от того, как глубоко он входил, как яйца шлёпали по её клитору с каждым разом.

— Кончай в меня, папочка… — прошептала она, не открывая глаз. — Наполни меня… сделай меня своей…

Он зарычал, вогнал член до конца — и замер. Пульсация передалась его телу, потом её — горячая волна накрыла их обоих.

Уже ближе к утру мы с Аней пошли домой.

Довольные собой. Довольные Олей. Уставшие, расслабленные, выжатые до конца.

В доме за окном отец уже медленно, плавно вгонял в дочку — лежавшую на боку, прижимающую колени к груди. Их глаза закрывались от усталости, но лица показывали полное удовлетворение.

Я взял Аню за руку. Мы пошли к забору, перелезать через колючие кусты, босиком по холодной земле.

— Мы сделали из Оли настоящую папину дочку, — прошептала Аня. — Исполнили её глубокую, тайную мечту.

Я ничего не ответил. Только сжал её пальцы крепче.

Звёзды гасли. Небо на востоке начинало светлеть.

Мы шли домой, и я знал, что эта ночь останется с нами навсегда.

П.С от Автора:

Привет! Надеюсь Вам понравилось как я раскрыл ветку Оли, деревенской девчонки, соседки наших героев. Да что уж говорить, мне и самому понравилось, сначала писал, потом стирал и снова переписывал, но думаю вышло хорошо, вкусно… пишите в комментарии, мне интересна ваша оценка, я читаю каждый комментарий и каждое ваше слово дает мне больше мотивации для продолжения.