Глава 8.

Я лежал на кровати, откинувшись спиной на подушку, и смотрел в потолок. Комната утопала в полумраке — только лунный свет пробивался сквозь щель в занавеске, выхватывая из темноты знакомые очертания: старый платяной шкаф у стены, две железные кровати, мою — на которой мы сидели, и Анину — пустую, со сбитой в комок простынёй. На полу валялись клочья её цветочного платья, которые я разорвал несколько минут назад. В воздухе висели запахи: её пота, моей спермы, грибов — приторно-сладкий, цветочный, почти душный. Я вдыхал его и чувствовал, как внутри снова начинает закипать жар.

Аня сползла с моих колен на пол. Медленно. Плавно. Её руки скользнули по моим бёдрам, нащупали резинку штанов. Она взялась за неё обеими руками, с двух сторон, и стянула вниз — вместе с трусами, одним движением. Ткань прошлась по ногам, зацепилась за колени, потом упала на пол.

Холодный воздух коснулся моего паха. Я вздрогнул — не от холода. От того, что увидел.

Мой член не упал.

Он должен был лечь на живот после того, как я кончил — мягкий, обессиленный, как это было всегда. Но сейчас он стоял. Не так, как минуту назад — той каменной, почти болезненной твёрдости — но стоял. Набухал. Кожица вокруг головки натягивалась, блестела в лунном свете. На члене остались следы — моя сперма, облепленная крупными каплями, и её смазка, прозрачная, липкая, которая пропитала ткань штанов и теперь блестела на стволе.

Он выглядел больше, чем раньше. Не на много — но я чувствовал это. По тому, как тяжело он лежал в моей руке, когда я инстинктивно провёл по нему пальцами.

И внутри меня — глубже, чем пах, где-то у основания позвоночника — начинало расти новое напряжение. Будто мои яйца, которые должны были опустеть после долгой разрядки, снова начали наполняться. Семенная жидкость наливалась в них — я чувствовал это физически, как тупое, тянущее ощущение. Они становились тяжелее, плотнее, готовились к новому выстрелу.

Я не понимал, как это возможно. Только что я кончил — много, долго, столько, сколько не кончал никогда в жизни. И снова…

Я прислушался к себе. К этим новым, странным ощущениям. Член пульсировал — не быстро, как от сердцебиения, а медленно, глубоко, будто внутри него бился второй пульс, отдельный от моего. Я чувствовал, как кровь наливает ствол, как кавернозные тела расширяются, выталкивая кровь обратно и закачивая новую. Кожа на головке натянулась до предела — такой твёрдой она не была никогда.

Аня не смотрела на меня. Она не ждала. Она сразу приступила к делу.

Она прижалась головой к моим ногам, потом к бёдрам — щекой, виском, лбом. Тёрлась о мою кожу, как кошка, мурлыкая — тихо, низко, гортанно. Я слышал этот звук, вибрацией проходящий сквозь её горло, и чувствовал, как он отдаётся в моём теле.

Она втягивала носом воздух. Вдыхала запах моего паха — запах спермы, пота, грибов. Её глаза были полузакрыты, лицо спокойное, расслабленное, с приоткрытым ртом, из которого вырывалось это мурлыканье.

Потом она высунула язык. Длинный, влажный, розовый — и провела им по моей ноге. От колена к бедру. Язык скользил по коже, собирая дорожки семени — тонкие, прозрачно-белые полосы, которые стекли по моим ногам, когда я кончал в штаны.

Она слизывала их медленно, смакуя. Собирала языком всё, до последней капли, и проглатывала — я видел, как двигается её горло, когда она глотает. Кончик языка задерживался на самых жирных каплях, обводил их, втягивал в рот. Она причмокивала, будто пробовала что-то вкусное.

— Ммм… — мурлыкала она, не переставая.

Сперма была густой, склизкой. Она тянулась за её языком, когда она поднимала голову, и эти белые нити лопались, падая обратно мне на ногу. Аня подхватывала их снова. Не оставляла ни одной.

Я смотрел на неё сверху вниз и не верил своим глазам. Моя сестра, которая ещё час назад пила чай на кухне в цветочном платье, сейчас стояла на коленях между моих ног и вылизывала мои бёдра, собирая остатки собственной смазки и моей спермы.

Она мурлыкала. И улыбалась. Не хищно — довольно, будто ей нравилось то, что она делала. Будто она делала это не для меня, а для себя.

Я откинул голову на подушку и закрыл глаза.

Член пульсировал, наливаясь новой силой. А её язык продолжал своё путешествие, подбираясь всё ближе к паху.

Аня закончила слизывать остатки с моих ног. Её язык прошёлся по коже в последний раз, собирая невидимую глазу влагу, потом она оторвалась, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на мой член.

Он стоял. Твёрдый, налитый, пульсирующий. И она видела это.

Она присела между моих бёдер, раздвинув ноги перед собой, чтобы удобно устроиться. Её колени упёрлись в холодный древесный пол — она вздрогнула от холода, но не отодвинулась. Вжалась лицом в мой пах. В яйца.

Я почувствовал её дыхание — горячее, влажное, прерывистое. Она прикрыла глаза, будто от наслаждения, и замерла на секунду, просто вдыхая. Потом взяла мой член одной рукой — обхватила пальцами, сжала, прижала к себе. Головка легла на её закрытый глаз — я видел, как она надавила, чувствуя мою плоть через тонкую кожу века.

Член теперь не был маленьким. Тем, который я стеснялся показывать в бане. Тем, который казался мне жалким и недоразвитым. Он вырос. Увеличился в два размера — я видел это сам, чувствовал это в руке, когда проводил пальцами по стволу. Он стал полноценным средним членом. Не огромным — я знал, что бывают и больше, — но необычно толстым. Кожа натягивалась на нём так сильно, будто не успевала растягиваться до его новых размеров. Головка была твёрдой, гладкой, блестящей, и когда Аня прижала её к своему глазу, я увидел, как веко дрожит, как ресницы трепещут.

Она открыла единственный глаз — левый, потому что правый был прикрыт моей головкой, — и посмотрела на меня. Снизу вверх. С вызовом. С нежностью. С чем-то животным, от чего у меня перехватило дыхание.

А потом она взяла моё правое яйцо в рот.

Осторожно. Нежно. Втянула его в себя, обхватила губами, и я почувствовал, как её язык обводит его по кругу, как она посасывает, причмокивает. Звук был тихим, влажным — чавк-чавк-чавк — но в тишине комнаты он казался оглушительным.

Она мурлыкала. Прямо в мой член, который лежал у неё на лице. Мурлыканье отдавалось вибрацией в моих яйцах, в основании ствола, в головке, которая касалась её века. Я чувствовал каждую ноту этого низкого, гортанного звука.

Она вбирала воздух носом — глубоко, шумно, будто запах моего паха был наркотиком, без которого она не могла дышать. Вдох, и снова мурлыканье. Вдох, и снова чмоканье.

Я смотрел на неё. На её единственный глаз, который не отрывался от меня. На её щёку, которая вздувалась и опадала в такт движениям языка. На её губы, обхватившие моё яйцо, влажные, блестящие.

— Аня, — прошептал я.

Она не ответила. Только сильнее сжала губы и замурлыкала громче, будто говорила: «Молчи. Я знаю, что делаю».

Я замолчал. Откинул голову на подушку и закрыл глаза. Чувствовал только её рот. Её язык. Её мурлыканье, от которого вибрировало всё моё тело.

Она взяла яйцо глубже, втянула его почти целиком, и я почувствовал, как оно упирается в её нёбо. Её язык кружил вокруг него, вылизывал каждую складочку, каждый миллиметр кожи. Потом она выпустила его — медленно, с тем же мокрым звуком, — и переключилась на другое.

— Ммм… — мурлыкала она, прижимаясь губами к моей мошонке.

Я забыл, где нахожусь. Забыл, что за стеной спит бабушка. Забыл, что это моя сестра. Осталось только тепло её рта и твёрдость моего члена, который пульсировал в миллиметре от её глаза.

Аня чуть привстала, оторвав колени от холодного пола. Её тело подалась вверх, и теперь голова оказалась прямо над моим членом. Она заправила волосы со лба за уши — плавным, почти небрежным движением, — открывая лицо. Без волос оно стало совсем другим: беззащитным, детским и одновременно порочным. Она провела одной рукой по моему бедру — от колена к животу, — пальцы оставляли горячие дорожки на коже. А другой рукой она схватила член. Всё той же крепкой хваткой, что и в первую ночь — уверенно, жёстко, будто боялась, что он исчезнет.

Она нависла над головкой. Приоткрыла рот — медленно, будто дразня. Язык высунулся наружу, влажный, розовый, дрожащий. Изо рта, по языку, потекла тонкая нитка слюны — прозрачная, блестящая в лунном свете. Она скатилась к кончику языка, повисла на секунду, потом упала прямо на головку. Тёплая, липкая. Я дёрнулся от неожиданности.

— Какой у тебя умопомрачительный запах, — прошептала она, глядя мне в глаза. Голос был тихий, хриплый, почти незнакомый. — Я чувствую его даже во сне. Он везде. Он в моей голове. Я просыпаюсь и думаю о нём.

Она опустилась чуть ниже — её губы коснулись головки, но не взяли её. Только обвели по краю, собирая слюну.

— И вкус, — продолжила она шёпотом. — Я люблю ощущать твой вкус на своих губах.

Она опускалась всё ниже. Её губы раскрылись шире, голова наклонилась, и головка члена оказалась у неё во рту.

— А сейчас… — продолжила она шептать, но слова стали нечёткими, смазанными, потому что рот был занят. — Головка такая гладкая… горячая… я чувствую, как из неё выходит твоё семя… через это маленькое отверстие… такое солёное, и сладкое... тягучее…

Она чмокнула — громко, со вкусом, — облизывая головку со всех сторон. Её губы сжимались вокруг неё, разжимались, снова сжимались, издавая влажные, сосущие звуки.

— М-м-м… — мычала она, уже не пытаясь говорить членораздельно.

Она оперлась руками о кровать по обе стороны от моих бёдер, и начала насаживать свою голову всё глубже. Медленно. С усилием. Член входил в её рот дюйм за дюймом, раздвигая нёбо, упираясь в горло. Её губы скользили по стволу, сжимая его плотным кольцом, не пропуская воздух.

Она опустилась до самого основания. Губы сомкнулись там, где член соединялся с телом. Её нос вжался в мой лобок, уткнулся в жёсткие курчавые волосы. Она замерла на секунду, будто привыкая, будто наслаждаясь тем, что он внутри — целиком, весь. Потом её горло дрогнуло, и я почувствовал, как она сглотнула.

Она пыталась что-то сказать — я видел, как двигаются её губы вокруг ствола, как напрягаются щёки, — но из её рта вырывались только невнятные, глухие звуки. Стоны. Чавканье. Мычание, которое сопровождалось низким, гортанным мурлыканьем.

Её глаза были закрыты. Волосы упали на лицо, но она не убирала их. Её тело работало — насаживалось, поднималось, насаживалось снова. Глубоко. Жадно. Не вынимая.

Я лежал, смотрел на неё и чувствовал, как её рот берёт всё, что я могу дать. И как внутри меня снова начинает расти то тянущее, горячее напряжение, которое сулило новый выброс.

Она мурлыкала. И сосала. Не переставая ни на секунду.

А потом я начал чувствовать, будто проваливаюсь. Не в сон — нет, сон был бы мягче, теплее. Это было другое. Будто пол подо мной уходит, будто я падаю в себя, в какую-то глубокую, тёмную яму. Комната вокруг начала темнеть — плавно, незаметно, но неумолимо. Сначала края зрения стали серыми, потом тени сгустились, потом лунный свет, который ещё минуту назад выхватывал из темноты лицо Ани, её руки, её грудь, стал тускнеть, будто кто-то поворачивал невидимый регулятор.

Но ощущения в паху только усиливались. Член жил своей жизнью — пульсировал, наливался, дёргался у неё во рту. Я чувствовал температуру её рта — горячую, почти обжигающую. Слюни текли по стволу, смазывали, делали скользким. Когда она поднималась до головки, чтобы облизать её, втянуть в себя губами, по члену проходила холодная волна — воздух комнаты касался мокрой кожи, и этот контраст между жаром её рта и прохладой снаружи сводил с ума.

Она обсасывала головку — медленно, со вкусом, языком обводила край, надавливала на уздечку, забиралась кончиком в маленькое отверстие, откуда уже выступила капля предэкулята. Я чувствовал, как она пробует её, как сглатывает, как мычит от удовольствия.

И в этот момент что-то щёлкнуло у меня в голове.

Я не хотел просто лежать. Не хотел просто принимать.

Я схватил её за руку — ту, что лежала на моём бедре — и потянул вверх. На себя. Она не сопротивлялась. Подняла голову, выпустила член изо рта, и я увидел её лицо — раскрасневшееся, мокрое от слюны, с блестящими губами, из уголка которых всё ещё вытекала тонкая нитка.

Я притянул её к себе, впился в её губы.

Поцелуй был жадным, грязным, развратным. Я чувствовал вкус собственного члена на её губах — солёный, чуть горьковатый, с привкусом её слюны. Её язык скользнул в мой рот, и я принял его, втянул в себя, начал сосать — так же, как она только что сосала мой член. Она застонала мне в рот, обхватила руками мою шею, прижалась всем телом.

Но внутри меня что-то продолжало меркнуть. Комната плыла, сознание ускользало, и я понимал — ещё немного, и я потеряю себя. Провалюсь туда, откуда не смогу управлять ни собой, ни ею.

Я оторвался от её губ. С усилием, будто выныривал из густой смолы. Сжал руками край кровати, подтянулся и встал на ноги.

Голова кружилась. Пол подо мной качался, но я устоял. Сделал глубокий вдох — раз, другой. Воздух комнаты, пахнущий грибами и сексом, ударил в лёгкие, и сознание немного прояснилось. Тени перестали сгущаться. Комната вернулась — та же, лунная, полутёмная, с валяющимися на полу клочьями платья.

Аня осталась на коленях.

Она сидела прямо передо мной, на холодном деревянном полу, не двигаясь с места. Её руки лежали на бёдрах, пальцы чуть дрожали. Она смотрела на меня снизу вверх — покорно, преданно, с таким выражением, от которого у меня перехватило дыхание. Её глаза горели, щёки были красными, влажными от слёз или слюны — я не различал. Губы приоткрыты, блестящие, чуть припухшие.

Она снова потянулась к моим яйцам. Не спрашивая. Не дожидаясь слова. Просто наклонилась, впилась в них губами, чмокнула — громко, влажно, — и принялась обсасывать. Её рот работал быстро, жадно, с каким-то автоматическим ритмом.

Она терлась об мои бёдра головой. Щекой. Второй щекой. Водила лицом по моей коже, как кошка, которая метит хозяина. И улыбалась. Сквозь чмоканье, сквозь посасывания — улыбалась. Не хищно, не лукаво — по-детски, счастливо, будто делать это было для неё самым большим удовольствием в жизни.

Она прижималась к моим ногам всем телом — грудью, животом, плечами. Тёрлась, мурлыкала, иногда отрывалась, чтобы вздохнуть, и снова впивалась губами в мою мошонку. Её язык вылизывал каждую складочку, собирал остатки спермы, которые ещё оставались на коже.

Я смотрел на неё сверху вниз и не верил своим глазам. Эта девушка, которая ещё вчера была просто сестрой, сейчас стояла на коленях и ждала. Ждала слова. Ждала команды. Не приказа — даже не приказа. Просто знака, который скажет ей, что делать дальше.

Она подняла голову, встретила мой взгляд.

— Братик, — прошептала она, — что мне сделать? Скажи. Я сделаю всё.

Я молчал. Смотрел в её горящие глаза, на её красные щёки, на её губы, блестящие от слюны. Член стоял, пульсировал, упирался ей в подбородок.

Она ждала. Покорная. Готовая.

Я провёл рукой по её волосам — не грубо, почти нежно. Она прикрыла глаза, замурлыкала громче.

А потом я нагнулся, схватил её за бёдра и поднял на руки. Легко. Будто она ничего не весила.

Я положил её на кровать на спину, развернув так, чтобы голова свисала с края. Мои бёдра оказались на уровне её лица, член нависал прямо над её ртом.

Она смотрела на него снизу вверх. Глаза блестели, губы приоткрылись.

Я раздвинул её ноги как можно шире, схватив за стопы. Она не сопротивлялась — наоборот, помогла мне, приподняла бёдра, прижала колени к груди, раздвинула их ещё больше. Её киска открылась — влажная, розовая, пульсирующая, — но я смотрел не туда. Я смотрел на её лицо.

На то, как Аня пытается поймать мой член ртом. Она вытягивала шею, приподнимала голову, открывала рот шире. Её губы смыкались на воздухе, язык облизывал их впустую. Она мычала от нетерпения.

Она обхватила руками свои бёдра, прижимая их к телу, раздвигая в стороны. Полностью открытая. Готовая. Покорная.

Сознание снова начало темнеть. Слегка — края зрения поплыли, комната стала мягче, нечётче. Но я не боролся. Я принял это.

Я прижал головку члена к её приоткрытым губам. Она сразу обхватила её языком, облизала, втянула в себя.

— Аня, — прошептал я. — Я хочу твой ротик. Хочу выебать его. Хочу использовать тебя.

Она застонала — не от страха, от удовольствия. И я не стал ждать.

Одним движением протолкнул член в её рот. До конца. До основания. До яиц. Головка проскочила нёбо, упёрлась в горло, и я почувствовал, как её глотка сжимается вокруг меня, как она давится, но не отстраняется.

В глазах помутнело сильнее. Я встряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. Схватил её за стопы, потянул на себя — и одновременно начал двигать бёдрами.

Трахать её рот.

Без нежности. Без паузы. Я просто вгонял в неё член и вытаскивал полностью наружу, а потом снова вгонял, с громким, мокрым, чавкающим звуком из её горла. Её слюни текли по подбородку, на шею, на грудь. Она не сопротивлялась — наоборот, помогала, приподнимала голову, открывала рот шире, ловила каждое моё движение.

Её глаза были закрыты. Иногда она открывала их, смотрела на меня — невидящим, мутным взглядом, и снова закрывала.

Сознание покидало меня. Мне показалось, будто я падаю — но я стоял на своих ногах. Странное, пугающее, невероятное ощущение. Я проваливался в себя, в какую-то тёмную, горячую пустоту.

Грибы захватили меня.

Я перестал ничего видеть. Не слышал её стонов. Не чувствовал её рта. Только где-то далеко-далеко — пульсацию в паху, которая затихала, затихала, затихала…

А потом внутри меня что-то щёлкнуло. Или кто-то.

Грибы не просто отключили меня. Они выпустили кого-то изнутри. Кого-то, кто был там всегда, но спал. Кого-то, кто не знал жалости, не знал запретов, не знал слова «нельзя».

Я провалился. В себя. В темноту. В ту самую яму, в которую боялся упасть.

Но это была не смерть. Это была только ночь. И в ней — что-то происходило. Что-то, о чём я не буду помнить утром.

Глава 9

Я проснулся от прикосновений.

Кто-то гладил меня по груди — медленно, нежно, кончиками пальцев. Тёплые ладони скользили по ключицам, по животу, по плечам. Чьи-то губы целовали шею, подбородок, уголок губ.

— Братик… — услышал я сквозь сон. — Братик, вставай.

Я открыл глаза. Аня лежала рядом, прижавшись ко мне своим тёплым телом, её волосы щекотали мою щеку. Она улыбалась — не хищно, не развратно, а по-детски, счастливо, будто ничего не случилось. Будто мы просто проснулись вместе в воскресное утро.

— Мой любимый братик, — прошептала она и чмокнула меня в губы — легко, воздушно.

Я не мог ответить. Голова была тяжёлой, тело — чужим, ватным. Я попытался пошевелиться и понял, что истощён. Мышцы болели, будто я бегал марафон, в паху пульсировала тупая, тянущая боль. Я чувствовал себя выжатым досуха, опустошённым.

Она помогала сесть, подложила подушку под спину, сама осталась лежать рядом, на боку. Одной рукой она держала мой член — просто держала, слегка обхватив пальцами опавший ствол, будто ей от этого становилось легче. Член был розовым, натёртым, слегка опухшим — он лежал на моём бедре, изнеможённый, но спокойный. Прошлые царапины с той, первой ночи почти зажили — от них остались только тонкие белые полоски на коже. Он был чистым, будто его вылизали дочиста.

— Саш, — Аня вздохнула и откинула одеяло в сторону. — Посмотри на себя.

Я опустил взгляд. Всё моё тело было голым — кто-то снял с меня остатки одежды, пока я спал. Аня лежала рядом — тоже голая, тоже уставшая, но довольная. Её тело было всё в красных пятнах — следах от поцелуев, от моих рук, от трения. На шее, на ключицах — засосы. На груди — следы пальцев, синие, почти багровые.

Она раздвинула ноги — медленно, не спеша, — и провела пальцами по своей киске. Она была красной, припухшей, горячей. Из неё вытекала густая белая жидкость — моя сперма, смешанная с её смазкой. Она собрала её на палец, поднесла к губам, облизала, смакуя.

— Ты зверь, братик, — сказала она игриво. — Так хорошо поработал с моей киской. Она до сих пор гудит от натёртостей.

Я смотрел на неё и пытался вспомнить.

Ничего. Только обрывки. Её стоны. Её голос, шепчущий «братик». И темнота. Глубокая, вязкая темнота.

— Что… что было? — выдавил я.

Аня улыбнулась, поцеловала меня в плечо.

— Не помнишь? — спросила она. — Ничего страшного. Я помню. Ты был… очень сильным. Очень. Я хочу повторить.

Я смотрел на неё, пытаясь собрать мысли. В голове шумело, но одна мысль пробилась сквозь туман — про грибы. Дозировка. Как я отмерял их перед тем, как заварить чай.

— Наверное, я переборщил с дозой, — пробормотал я спросонья, растирая лицо ладонями. — Положил себе чуть больше, чем надо…

Аня замерла. Её рука, которая гладила мою щёку, остановилась на полпути.

— С какой дозой? — спросила она тихо. — Какие грибы, Саш?

Я осекся. Язык прилип к нёбу. Я понял, что сказал лишнее. Но поздно — она смотрела на меня своими большими глазами, спокойно, без злости, без упрёка. Только любопытство и лёгкая тень недоумения.

Можно было соврать. Придумать что-то про травы, про сонное зелье, про что угодно. Но я посмотрел на неё — голую, нежную, с этими красными следами на теле, которые оставил я. Она не злилась.

Я решился.

— Те грибы, которые я нашёл в лесу, — сказал я. — Фиолетовые, с белыми пятнами. Я клал их в чай. Тебе и себе. Сначала только тебе, потом сегодня вечером — нам обоим.

Она слушала, не перебивая. Её пальцы гладили мою щёку, потом спустились к подбородку, потом чмокнула меня в губы — нежно, успокаивающе.

— Это из-за них меняется моё тело? — спросила она. — Грудь, бёдра… всё это?

Я кивнул.

— И из-за них я хочу тебя? — она улыбнулась, но не обиженно, а скорее удивлённо. — Каждую минуту. Даже когда ты не рядом, я думаю о тебе. О твоём запахе. О твоём вкусе.

Она снова чмокнула меня в губы, потом в щёку, потом в уголок губ.

— Я не злюсь, — сказала она. — Странно, да? Должна бы. Ты мне подсыпал что-то, а я… я только хочу тебя больше. Сильнее. Каждую секунду.

Она взяла мою руку и прижала к своей груди — к сердцу, которое колотилось часто-часто.

— Расскажи всё, — попросила она. — Что это за грибы? Откуда они? Что они делают? Я хочу знать. Всё.

Я глубоко вздохнул.

— Это долгая история, — сказал я.

— Нам никто не мешает, — ответила она и прижалась щекой к моему плечу. — Рассказывай. Я никуда не ухожу.

Я начал.

Она слушала, не перебивая, иногда целуя меня в плечо или поглаживая по руке. Её дыхание было ровным, спокойным, и только рука, которая держала мой член, чуть сжималась в самые напряжённые моменты.

— Я люблю тебя, братик, — прошептала она, когда я замолчал. — Даже за это.

Она улыбнулась, будто прочитала мои мысли.

— Но сначала уберём комнату, — сказала она и встала. — Бабушка не должна ничего знать. Потом… потом ты мне всё покажешь. Те грибы. Где они растут. И мы будем делать это вместе. Хорошо?

Я кивнул.

Она наклонилась, поцеловала меня в лоб и пошла собирать разбросанную одежду. Я смотрел на её попку, которая виляла при ходьбе, на её красные следы, на её спокойную, счастливую улыбку.

Я с усилием поднялся с кровати. Ноги дрожали, в паху ныло, но я заставил себя встать. Мы принялись за уборку молча — быстро, слаженно.

Аня стащила с кровати простыни — обе, мою и свою, — скомкала их в огромный влажный ком и отбросила в угол. Пододеяльник, наволочки — всё полетело туда же. Я подобрал с пола наши разбросанные вещи: её трусы, мои штаны, клочья того самого цветочного платья. Платье было не спасти — ткань разорвана в нескольких местах, на ней белые засохшие пятна. Аня посмотрела на него, вздохнула, но ничего не сказала. Просто бросила в кучу.

Когда всё было собрано, мы перевязали кучу узлом — в ту самую простыню, что была намочена больше всех, — и отставили к двери.

Аня подошла к маленькому зеркалу, которое висело на стене у шкафа. Она смотрела на себя — поворачивалась то одним боком, то другим, проводила руками по груди, по талии, по бёдрам. Я видел её отражение: покрасневшие губы, припухшие соски, кожа всё ещё розовая.

Она улыбнулась себе и начала одеваться.

Трусики — маленькие, светлые, почти прозрачные — она натягивала медленно, с осторожностью. Бёдра стали шире, трусики натянулись на них, врезались в кожу, собрались складками на попе. Аня покрутилась, одёрнула их, посмотрела в зеркало — и оставила как есть.

Футболку она надела мою — ту, что валялась на спинке стула, — большую, растянутую на ней, но когда ткань легла на грудь, я увидел, как она обтягивает новые округлости. Соски отчётливо выделялись под тканью — твёрдые, набухшие.

Она поймала мой взгляд в зеркале, усмехнулась, но не прикрылась.

Я натянул свои штаны — те самые, в которых кончал прошлой ночью, ещё влажные кое-где, с въевшимися пятнами. Аня подошла ко мне, когда я застёгивал пуговицу. Она прошла мимо — просто прошла, но на полпути остановилась, её рука коснулась моего паха. Пальцы сжали член через ткань. Член дёрнулся в ответ.

Она улыбнулась, поднялась на носочки и поцеловала меня в шею. Замерла на секунду, втянула носом воздух и выдохнула мне в кожу.

— Я пойду, развешу бельё, — сказала она шёпотом. — А ты пока… отдохни.

Она подхватила узел с грязной постелью, взвалила на плечо и вышла из комнаты.

Я остался один. Провёл рукой по шее — там, где она целовала, кожа ещё хранила тепло её губ.

Член снова начал подниматься.

Я опустился на край кровати — голой, без простыни, — и закрыл глаза.

День тянулся медленно, как размятая карамель.

Мы стирали постельное бельё во дворе, под навесом, где стояло стальное корыто и две пластиковые табуретки. Бабушка ушла в огород — мы слышали, как гремит ведро за забором.

Аня засучила рукава моей футболки и запустила руки в мыльную воду. Пена взбилась, потекла по её пальцам. Я стоял рядом, перебирал мокрое бельё, подавал ей то пододеяльник, то наволочку, то простыню — ту самую, с огромным тёмным пятном.

— Саш, не стой столбом, — сказала она, не поднимая головы. — Помогай.

Я взял следующую простыню, опустил в корыто, принялся тереть рядом с ней. Наши руки касались под водой — её пальцы скользили по моим.

— Ань, — спросил я. — Что там было? Ночью? Я ничего не помню.

Она замерла, прислушалась. Бабушка была далеко. Не услышит.

— А надо было помнить? — спросила она тихо.

— Я хочу знать.

Она выпрямилась, вытерла руки о джинсы и посмотрела на меня. На её щеках появился лёгкий румянец. Она отвела взгляд на секунду, потом снова посмотрела.

Она рассказала. Сбивчиво, иногда смущаясь, но рассказывала всё. Про его силу. Про его выросший член. Про то, как он трахал её в рот. Про то, как он входил в неё. Про то, как он кончал много раз.

Она говорила, а я слушал, чувствуя, как пульсирует член в штанах.

— Не спрашивай меня больше об этом сегодня, — сказала она в конце. — Не потому, что я злюсь. А потому, что я… не могу говорить об этом спокойно. У меня внутри всё переворачивается.

Она опустила руки в воду и начала тереть.

Я смотрел на неё и понимал, что она сказала мне гораздо больше, чем я просил.

За обедом мы сидели за кухонным столом втроём — бабушка во главе, мы с Аней напротив.

— Утром звонила ваша мама, — сказала бабушка. — Командировка закончилась пораньше. Через несколько дней приедет. И вы сможете уехать домой. Все вместе.

Аня опустила глаза в тарелку, но её щёки налились румянцем.

Бабушка вздохнула, отодвинула тарелку.

— Давление у меня опять подскочило, — сказала она будто между прочим. — Врач прописал новые таблетки. Побочка — сонная стала. Вечером глаза слипаются, утром просыпаюсь позже обычного.

Она посмотрела на меня, потом на Аню.

— Вы уж извините меня, старую. Если что не так — стучите громче, я не обижусь.

Аня улыбнулась — слишком быстро.

— Всё хорошо, бабушка, — сказала она. — Мы тихо себя ведём.

Бабушка усмехнулась, отпила чай.

— И то хорошо, — сказала она. — Спите себе, отдыхайте. Мне ваши молодые разговоры ни к чему.

Бабушка ничего не знала. И не узнает. Она спала.

Аня встала, убрала свою тарелку.

— Я пойду, бельё занесу, — сказала она и вышла.

На пороге задержалась на секунду, обернулась и посмотрела на меня. В её глазах было обещание.

Бабушка допила чай, отставила кружку.

— Хорошие дети, — сказала она скорее себе, чем мне. — Ласковые.

Она поднялась и побрела к себе в комнату.

Я остался за столом один. Смотрел в окно, где Аня снимала с верёвки высохшие простыни, и думал о том, что бабушкины таблетки — это подарок судьбы.

Она спала. И ничего не слышала.

А мы могли делать всё, что хотели.

П.С. от Автора:

Подписывайтесь, оставляйте комментарии, напишите что вам понравилось больше всего?