Глава 10.

Остаток дня тянулся медленно, как густой мёд.

Закончив с бельём, мы помогли бабушке прополоть грядки, натаскать воды из колодца, сложить дрова под навесом. Рутинные дела, привычные до автоматизма, но сегодня всё было иначе. Мои мысли бродили где-то далеко — в прошедшей ночи, в комнате с разбросанными простынями, в её рассказе, который она шептала мне на ухо, пока мы стирали.

Я смотрел на Аню и не мог отвести взгляд.

Она двигалась иначе. Плавнее, женственнее. Её бёдра чуть покачивались при ходьбе, грудь натягивала футболку, и когда она наклонялась за морковкой или тянулась к верхней полке в сарае, ткань облегала её тело так, что я видел каждую линию, каждый изгиб. У меня пересыхало во рту, и я отворачивался.

Я чувствовал её взгляд на себе, когда стоял к ней спиной. Тёплый, тягучий, будто она гладила меня глазами. Когда я оборачивался — она уже смотрела в сторону, но её уши розовели, а губы становились чуть приоткрытыми, влажными.

Я чувствовал при каждом шаге свой член. Он больше не висел вялым огрызком, которым я стеснялся в бане, а тяжело лежал в трусах, иногда натирал, иногда просто напоминал о себе. Я периодически оттягивал резинку, пока никто не видел, заглядывал внутрь — и видел его. Уже не мальчишеский, почти взрослый. Увеличившийся, округлившийся, с набухшей головкой, которая раньше была такой маленькой, что я боялся показывать её даже себе. Я брал его в руку, сжимал, будто проверял, не превратится ли он снова в тот жалкий огрызок, которым был до всех этих событий.

Я заметил, что Аня тоже иногда задумывалась. Она замирала посреди дела, смотрела в одну точку, и её лицо становилось отрешённым, будто она проваливалась в воспоминания. Она вздрагивала, осекалась, краснела и продолжала работать, а я делал вид, что не видел.

Синяки на её ключице она периодически закрывала, подтягивая футболку до самой шеи, если рядом была бабушка. Но когда старуха отворачивалась или уходила в дом, Аня опускала край ткани, и я видел эти тёмные, багровые отметины — следы моих губ, моих зубов, моей жадности. Она не прятала их от меня.

Она ходила в коротких шортах — жарко было. Попка обтягивалась тканью, и в определённых позах — когда она наклонялась, тянулась, садилась на корточки — низ её ягодиц открывался. Я видел красные пятна, полосы от моих ладоней, следы, которые я оставил, сжимая её во сне.

Она их не прятала. Не поправляла шорты, не натягивала ткань. Ходила так, будто ничего не случилось. Но когда ловила мой взгляд, устремлённый на её ягодицы, её губы изгибались в лёгкой, едва заметной улыбке. Она знала. Она хотела, чтобы я смотрел.

Мы оба чувствовали смущение. Странное, новое, неловкое. Как будто между нами что-то сломалось — и что-то новое выросло на этом месте. Мы избегали смотреть друг другу в глаза слишком долго, но при этом наши тела тянулись друг к другу сами. Руки касались случайно — за столом, когда передавали хлеб; на улице, когда я подавал ей ведро с водой. Каждое прикосновение отдавалось в паху, и я отводил взгляд, чтобы она не заметила.

Один раз — когда бабушка ушла в дом за спичками — Аня подошла ко мне сзади и прижалась грудью к моей спине. Её руки обвили мой живот, губы коснулись шеи — быстро, легко, почти невесомо.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Прямо сейчас. Но нельзя.

Она отстранилась, поправила волосы и отошла, будто ничего не было. Я стоял, чувствуя, как член упирается в штаны, и не мог вымолвить ни слова.

День тянулся долго. Каждая минута была пыткой и наслаждением одновременно. Я ловил себя на мысли, что смотрю на её руки. На её пальцы, которые сжимали черенок тяпки, и представлял, как эти же пальцы сжимают меня. Смотрел на её губы, когда она пила воду из кружки, и вспоминал её рассказ про то, как она брала меня в рот.

Она тоже смотрела. Я чувствовал её взгляд на своей ширинке, когда думал, что она не видит. Видела. И облизывалась.

Действие грибов давно прошло, оставив на память только воспоминания, приятные ощущения и въевшиеся в память образы, запахи, вкусы. Но желание никуда не ушло. Оно стало другим — не таким болезненным, острым, как под дозой, а тягучим, спокойным, уверенным. Оно лежало между нами, как третий человек, и мы оба его чувствовали.

После обеда, когда солнце начало клониться к закату, Аня подошла ко мне и тихо сказала:

— Пойдём на речку. Подышим.

Я кивнул. Мы сказали бабушке, что прогуляемся до моста, посмотрим, не клюёт ли рыба. Она махнула рукой — идите, только к ужину вернитесь.

Мы вышли за калитку и пошли по тропинке к реке. Молча. Но наше молчание было громче любых слов.

Я смотрел на её затылок, на волосы, собранные в хвостик, на шею, где виднелся край синяка. Она чувствовала мой взгляд — я знал. Её шаг стал чуть шире, бёдра покачивались сильнее, будто она танцевала под неслышную музыку.

На ней была моя футболка — та самая, которую я носил вчера, серая, хлопковая, чуть свободная для неё, но всё равно обтягивающая то, что раньше нечего было обтягивать. Помню, как в первые дни в деревне она носила свои мешковатые бабушкины футболки, под которыми пряталась плоская, почти мальчишеская грудь. Сейчас ткань моей футболки натягивалась на двух упругих холмиках, обрисовывая каждый миллиметр. Сквозь серую ткань, на свету, проступали соски — крупные, тёмные, с чёткими ореолами. Они выделялись так отчётливо, будто она вообще не носила лифчик. И не носила — я знал это.

Когда луч солнца падал под определённым углом, футболка становилась почти прозрачной, и я видел силуэт её груди — округлой, налитой, совсем не такой, какая была у неё ещё несколько дней назад. Тогда она была плоской, как доска, и пряталась от меня, когда переодевалась. А сейчас шла рядом, даже не пытаясь прикрыться.

Ноги у Ани остались худыми — такими же, как в первые дни: тонкие лодыжки, стройные икры, почти детские колени. Она была худой как пацанка — и эта худоба никуда не делась. Только теперь на её худом теле появилось два женских акцента: грудь и попка. Будто грибы увеличили только эти органы, не тронув остальное. Тонкие руки, узкие плечи, выступающие ключицы — всё осталось прежним. И эта несоразмерность — худая фигура и вдруг выросшая грудь с округлившейся попой — делала её ещё более запретной, ещё более желанной.

Когда она поднималась на пригорок, шорты задирались ещё выше, и я видел край её попы полностью — от складки почти до середины ягодицы. Кожа там была чуть светлее, чем на ногах, и я замечал красноватые полосы — следы от моих ладоней, которые сжимали её прошлой ночью. Они уже начали желтеть по краям, заживали, но были ещё видны.

Я смотрел. Не мог оторваться.

Она чувствовала мой взгляд — я знал это по тому, как она чуть замедляла шаг, когда шла впереди, или как напрягались ягодицы, когда она поднималась на пригорок. Она не оборачивалась. Не ускорялась. Просто шла, покачивая бёдрами, и позволяла мне смотреть.

Я взял её за руку — просто так, без причины. Она сжала мои пальцы в ответ.

Никто не видел. Речка была далеко, дом скрылся за поворотом. Только мы, лес, и вечернее солнце, которое красило всё вокруг в оранжевый цвет.

Её ладонь была тёплой, чуть влажной. Я чувствовал её пульс — быстрый, как у зверька, которого только что поймали.

Мы не говорили. Шли молча, держась за руки, и думали об одном и том же.

Я думал о том, какой она была в первые дни. Плоской, зажатой, прячущейся. И о том, какой стала сейчас. Смелой, открытой, пахнущей мной и грибами.

Она тоже думала. Я знал это.

Глава 11.

Речка здесь была неглубокой, но широкой, с тёмной, почти чёрной водой, в которой отражались облака. Вода текла медленно, лениво, будто тоже изнывала от жары. Местами на поверхности вспучивались пузырьки — там, где под камнями возились рыбы, пугая мелкую плотву, которая выпрыгивала из воды, сверкая серебряными боками. В воздухе стоял ровный, успокаивающий гул — стрекотали кузнечики в траве, жужжали слепни, кружившие над головой, где-то в кронах деревьев надрывалась невидимая птица, повторяя один и тот же мотив.

Берег в этом месте был пологим, поросшим редким кустарником и старыми, покосившимися ивами. Чуть выше, на пригорке, начинался лес — тёмный, прохладный, с запахом сырой земли и прошлогодней листвы. На самой границе леса и берега лежало повалившееся бревно — толстое, замшелое, с вывороченными корнями, похожими на спрута. Рядом, прислонённое к нему, стояло другое — поменьше, сухое, нагретое солнцем.

Саша сидел на нижнем, опрокинувшись спиной на соседний ствол, и смотрел в небо. Ноги его были вытянуты, руки расслабленно лежали по бокам. Солнце уже не пекло — оно золотило, грело, но не обжигало. Он был здесь, но мысли его были далеко.

Аня сидела на нём верхом, лицом к лицу, коленями упираясь в бревно по обе стороны от его бёдер. Её ладони гладили его волосы — медленно, нежно, пальцы перебирали пряди, иногда задерживаясь на затылке, иногда спускаясь к шее. Она ерзала на его паху — короткими, почти незаметными движениями, трудилась своей попкой, обтянутой тонкими шортами, о его уже вставший член.

Они целовались. Не жадно, не торопливо, а со вкусом, смакуя — губы находили губы, языки встречались, облизывали, дразнили, отступали. Поцелуи были глубокими, влажными, но спокойными. Без того безумства, что было ночью под грибами. Сейчас была нежность. И она была страшнее.

Аня прижималась носом к его шее — то справа, то слева — и закатывала глаза, вдыхая его запах. Её дыхание сбивалось, веки трепетали, губы приоткрывались. Она замирала на секунду, потом отстранялась, смотрела на него мутным, блаженным взглядом и снова прижималась.

— Ммм… — мурлыкала она. — Как же ты пахнешь…

Саша молчал. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь неё — в небо, в деревья, в воду, в никуда. Мысли ворочались в голове тяжёлыми, липкими комьями.

Какой предел у этих грибов? — думал он. — На что они ещё способны? Что они сделают с ней, с ним, с их телами, с их желаниями?

Он смотрел на Аню — на её раскрасневшееся лицо, на её приоткрытые губы, на её глаза, которые смотрели на него с такой покорностью, с такой жадной любовью, что у него сжималось сердце.

Хочу ли я проверять дальше на ней?

Ответ пришёл сразу — нет. Не хотел. Аня уже была сломлена, порабощена его запахом, его телом, его присутствием. Она не сопротивлялась, не задавала вопросов, не пыталась убежать. Она была его. Полностью.

Но зачем? Зачем продолжать эксперименты, если всё уже есть?

Он боялся испортить то, что получилось. Боялся лишиться этой девичьей нежности, которая сейчас билась в её сердце. Потому что под грибами она была другой — дикой, ненасытной, почти безумной. А сейчас — нежной, трепетной, его кошечкой.

Аня терлась о него. Её попка короткими движениями двигалась вперёд-назад, вжимаясь в его член, который стоял твёрдо, упираясь в собственный живот под тяжестью её тела. Шорты мешали — ткань смялась, собралась складками, но через неё он чувствовал её тепло, её жар, её влагу, которая уже начала проступать, пропитывая тонкую материю.

Она терлась своей киской вдоль его члена — коротко, отрывисто, не позволяя себе скользнуть слишком далеко. Каждое движение отдавалось тупым, тянущим импульсом в его паху. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются, как она сама себя доводит до исступления.

— Я не могу… — прошептала она, уткнувшись ему в шею. — Не могу представить жизнь без тебя, братик. Без твоего запаха. Без твоего тела. Ты внутри меня. Везде.

Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде была такая искренность, такая обнажённая правда, что ему стало страшно.

— Я хочу быть только твоей, — сказала она. — Твоей девочкой. Твоей кошечкой.

Она наклонилась, поцеловала его в уголок губ, потом в щёку, потом в шею. Замерла на секунду, выдохнула горячим воздухом в кожу и замурлыкала — низко, гортанно, вибрируя всем телом.

— Мур-мур-мур… — шептала она, и от этой вибрации у него заныло в паху так, что он едва не застонал.

А потом она приподняла футболку. Зажала её край подбородком, прижимая к груди, оголяя живот, ключицы, грудь. Ткань натянулась, открывая всё, что было под ней — её упругую, аккуратную грудь, которая теперь жила своей жизнью. Соски стояли торчком, тёмные, крупные, с чёткими ореолами, обведёнными вчерашними следами от его губ.

Она выставила грудь перед его лицом. Почти коснулась его губ.

— Я хочу чувствовать твой язык, — прошептала она. — Хочу снова почувствовать твои укусы. Твои засосы. Пожалуйста, братик…

Она замолчала. Ждала.

Ветер шевелил её волосы, речка журчала, где-то в траве стрекотал кузнечик.

Саша смотрел на её грудь — на розоватую кожу, на твёрдые соски, на лёгкое дрожание её тела — и чувствовал, как его желание поднимается откуда-то изнутри, такое же тёмное и жадное, как у неё. Но он не двигался. Он смотрел на неё — такую открытую, такую уязвимую — и думал о том, что эта нежность, возможно, последнее, что осталось у них настоящего. Без грибов. Без безумия.

Она ждала.

Он медленно поднял руку, провёл пальцами по её животу — по гладкой, тёплой коже — и притянул её к себе.

— Моя кошечка, — прошептал он и поцеловал сосок.

Она выгнулась, застонала — тихо, музыкой — и запустила пальцы в его волосы, прижимая его к себе. А потом её правая рука скользнула вниз. Между их телами. Пальцы нащупали резинку его трусов, подцепили, потянули. Ткань натянулась, потом соскользнула, выпуская член наружу. Он выскочил — твёрдый, горячий, пульсирующий, уже мокрый от смазки. Аня не смотрела на него. Она чувствовала его.

Её левая рука стянула в сторону край её собственных шорт — ткань легко поддалась, открывая гладкую, влажную киску, розовую, припухшую, уже готовую. Она чуть приподнялась на ногах и прижалась своей вагиной к его члену. К головке. К самому горячему месту.

Она начала тереться. Короткими, быстрыми движениями, водя своей киской вдоль его ствола, обводя головку, дразня, надавливая, но не давая войти. Её смазка смешивалась с его смазкой, делая кожу скользкой, влажной, и каждый проход сопровождался мягким, мокрым звуком.

— Братик, — прошептала она, уткнувшись ему в шею. — У нас осталось так мало дней в деревне. Мама приедет… мы уедем в город… и там… как мы будем? Я боюсь, Саш. Не того, что нас увидят. А того, что у нас не будет времени. Что мы перестанем быть… такими. Близкими. Что ты отдалишься.

Она отстранилась, посмотрела ему в глаза.

— Я хочу быть для тебя лучше. Красивее. Желаннее. Я знаю, ты думаешь о грибах. О том, что они делают с телом. С характером. Ты думаешь, что я стала… сломленной. Что ты меня испортил.

Она на секунду замерла, потом снова начала тереться — медленнее, но глубже.

— Я не боюсь экспериментов, братик. Я не боюсь, если ты захочешь дать мне их снова. Или себе. Или нам обоим. Я не боюсь того, что они делают со мной. Потому что каждый раз, когда я под ними, я чувствую тебя сильнее. Каждую клеточку. Каждый удар твоего сердца.

Она наклонилась, поцеловала его в губы — нежно, почти целомудренно.

— Только будь рядом. Не оставляй меня одну. Пожалуйста.

Прежде чем он успел ответить, она выгнулась, вильнула попкой, ища вход. Головка упёрлась в её киску — мокрую, горячую, пульсирующую. Она нашла его сразу. Приподнялась чуть выше, насадилась на головку — только на головку, — и замерла.

— Ах… — выдохнула она. — Саш…

Потом она опустилась. Медленно. Плавно. С громким, протяжным стоном. Член входил в неё дюйм за дюймом, раздвигая её изнутри, заполняя пустоту. Она чувствовала каждый миллиметр — как головка скользит по стенкам, как ствол натягивает её изнутри, как яйца касаются её попки, когда она садится до конца.

— Господи… — прошептала она, когда он вошёл целиком.

Она замерла на секунду. Её тело дрожало, мышцы сжимались вокруг него, пульсировали, привыкали к его новой, увеличенной форме. Потом подняла голову, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Вот так. Теперь я твоя. Навсегда.

Она начала двигаться. Медленно. Плавно. Не торопясь.

Сначала — только бёдрами, чуть приподнимаясь и опускаясь, скользя по его члену, как по хорошо смазанному поршню. Потом — всем телом, выгибаясь, прижимаясь грудью к его груди, отстраняясь, снова прижимаясь. Она мурлыкала прямо ему в ухо — низко, гортанно, вибрируя горлом.

— Ммм… братик… ммм…

Она наклонялась, втягивала носом воздух у его шеи, закатывала глаза, снова выпрямлялась и опускалась. Её смазка обильно вытекала, смешиваясь с его смазкой, стекала по стволу, по его яйцам, капала на бревно. Каждое её движение сопровождалось влажным, чавкающим звуком — чвак-чвак-чвак.

Её дыхание было частым, поверхностным, иногда прерывалось сдавленным «ах». Она смотрела на него — не мигая, не отводя глаз. В этом взгляде было всё: желание, покорность, что-то животное, что-то нежное.

— Ты чувствуешь, братик? — прошептала она, двигаясь быстрее. — Как я тебя люблю. Как я хочу тебя. Как ты внутри меня… везде…

Саша дышал тяжело, с хрипотцой. Его пальцы вцепились в её бёдра — туда, где ещё не сошли синяки, — сжимали, мяли, вдавливались в кожу. Он не управлял процессом. Она управляла. Он только принимал, чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него при каждом подъёме, как расслабляются при погружении.

Это моя сестра. Моя кровь. Та, с кем я рос за одним столом. А сейчас она сидит на моём члене, насаживается на него, мурлычет мне в ухо.

Аня опустилась до конца, прижалась лобком к его лобку, замерла на секунду, сжала его мышцами изнутри — ритмично, пульсирующе, будто массировала его член изнутри. Он застонал — негромко, сквозь зубы, запрокинул голову.

— Ах… Аня… — выдохнул он.

— Да, братик, — прошептала она. — Зови меня по имени. Громче. Чтобы весь лес слышал, как сестра трахает брата.

Она ускорилась. Её бёдра задвигались быстрее, агрессивнее. Она вколачивала его в себя, приподнимаясь почти до выхода и снова насаживаясь до основания. Член входил и выходил, блестящий, мокрый, пульсирующий. Её киска обхватывала его плотным, горячим кольцом.

— Сильнее, — прошептал он, не узнавая свой голос. — Насаживайся сильнее.

Она подчинилась. Без слов. Просто начала двигаться быстрее, жестче.

— О да, братик… да… — стонала она, не сдерживаясь. — Трахни меня… пусть бабушка слышит… пусть весь мир слышит…

Они были поглощены своей любовью, своими звуками, своим запретным миром. Саша сжимал её бёдра, Аня насаживалась на него, не останавливаясь. Её стоны разносились над рекой, её мурлыканье смешивалось с шумом воды и стрекотом кузнечиков. Они не замечали ничего вокруг.

Не замечали, как за старым корявым деревом, в пяти метрах от них, затаилась чья-то тень.

Девушка. Невысокая, пухлая, с тёмными волосами, собранными в неаккуратный пучок. Её глаза были широко раскрыты, рот приоткрыт. Она стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу, и смотрела. Не моргая. Не дыша. Только смотрела, как брат и сестра трахаются на старом бревне у самой реки.

Её звали Оля. Она жила через два дома от их бабушки. Часто ходила на речку. Сегодня она пришла пораньше — и наткнулась на них.

Саша поднял голову — просто так, случайно — и краем глаза увидел движение. Белая кофта за корявым стволом. Чьи-то глаза. Пристальные, неотрывные, округлившиеся от шока.

Он замер. Руки напряглись, пальцы впились в кожу Ани. Она почувствовала это — его остановку, его напряжение. Повернула голову.

И тоже увидела.

Оля стояла за деревом, не прячась. Низенькая, пухленькая, с круглым румяным лицом и тёмными волосами, собранными в неаккуратный пучок на затылке. Её глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, рот приоткрыт. Она жила через два дома от бабушки — вечно возилась в огороде или бегала на речку с удочкой. Саша знал её с детства. Соседская Оля, с кривыми зубами и вечно грязными коленками, которая стеснялась своей полноты и всегда носила мешковатые кофты.

Сейчас она стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу, и её взгляд метался между их лицами, их телами, тем местом, где они были соединены. Она всё видела. Её щёки пылали, дыхание сбилось, пальцы дрожали, вцепившись в кору дерева. Она не уходила. Не кашлянула. Не выдала себя. Просто смотрела, как брат и сестра трахаются на старом бревне у самой реки, и не могла отвести глаз.

Аня резко покраснела. Отдёрнула футболку вниз, прикрывая грудь, но не слезла с брата. Наоборот — только сильнее вжалась в него. Её киска сжалась вокруг его члена — инстинктивно, панически, крепко, до боли.

Саша не мог пошевелиться. Не мог вытащить. Не мог ничего сказать.

И в этот момент — от страха, от стыда, от того, что Аня сжалась вокруг него так сильно, как никогда — он кончил.

Член запульсировал, дёрнулся, и первая горячая струя ударила глубоко в сестру. Он вцепился пальцами в её бёдра, вдавливая её в себя.

Аня почувствовала это мгновенно. Горячая, плотная струя ударила с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она ударила прямо в заднюю стенку влагалища — в то самое место, о существовании которого Аня даже не подозревала, но тело знало. Знало и реагировало.

Её оргазм наступил сразу. Без нарастания, без предупреждения — резко, как удар током. Её мышцы конвульсивно сжались вокруг его члена, пульсируя в такт его пульсациям, вытягивая из него сперму, не давая упасть ни капле.

Она вжалась лобком в его лобок. Не просто прижалась — вдавилась, насколько могла, будто хотела, чтобы он вошёл ещё глубже, хотя глубже уже было некуда. Её попка опустилась на его яйца, сжала их, и она замерла в этой позе, дрожа.

Из её уст выскакивали тихие, сдавленные звуки:

— Ой… ой… ах…

Она сдерживала их изо всех сил. Стыд, паника, страх перед Олей, которая стояла в пяти метрах и смотрела, не отрываясь, — всё это заставляло её молчать. Но тело не слушалось. Стоны прорывались сквозь сжатые губы, тонкие, почти детские, похожие на всхлипы.

— М-м-м… ах… ой…

Её попка затряслась. Не крупно, не размашисто — мелкими, частыми, судорожными движениями. Она надрачивала его ствол, не отрывая лобка от его лобка, почти без амплитуды — просто дрожала. Эти микро-движения сжимали член со всех сторон, массировали его, выдаивали из него последние капли.

Саша чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг него — ритмично, сильно, почти болезненно. Каждое сокращение выжимало из него новую порцию, которую Аня тут же вбирала в себя, не давая вытечь.

Она дышала ртом, часто, поверхностно, зажмурившись. Её руки вцепились в его плечи, ногти впились в кожу.

А девушка смотрела.

Она видела, как тело Ани выгнулось дугой, как её лицо исказилось от удовольствия, которое она пыталась сдержать и не могла. Видела, как её попка затряслась мелкими движениями, как её ногти впились в плечи брата. Видела, как он кончает в неё, как его пальцы вдавливаются в её бёдра, оставляя новые синяки.

Её щёки горели. Дыхание сбилось. Руки дрожали.

Она хотела отвести взгляд — и не могла. Хотела убежать — но ноги не слушались. Стояла, смотрела, как брат и сестра кончают вместе на старом бревне у самой реки.

И только когда Аня обмякла, когда её голова упала на плечо брата, когда её дыхание выровнялось и она прошептала «Господи… что это было…» — только тогда Оля будто очнулась.

Её глаза, широкие, испуганные, блестящие, распахнулись ещё сильнее. Она сделала шаг назад, потом ещё один, потом схватилась за ствол, будто боялась упасть. Ветка хрустнула у неё под ногой — она не услышала.

Она развернулась и побежала.

Не оглядываясь. Не останавливаясь. Ветки хлестали её по лицу, по рукам, по ногам — она не замечала. Споткнулась о корень на тропинке, упала на колено, вскочила и побежала дальше. Её кофта зацепилась за куст, треснула по шву — она не остановилась.

Белая ткань мелькнула между деревьями и исчезла.

Они остались одни.

Саша и Аня сидели на бревне, не двигаясь. Всё ещё соединённые, всё ещё чувствующие друг друга изнутри. Последние тонкие волны оргазма пробегали по их телам — слабые, едва заметные пульсации, заставляющие Анины мышцы чуть сжиматься вокруг уже обмякшего члена. Она вздрагивала, он чувствовал это.

— Ах… — выдохнула она тихо, когда очередная волна прокатилась от поясницы до затылка.

Саша провёл рукой по её спине — неосознанно, успокаивающе. Она прижалась щекой к его плечу. Дышали они по-прежнему часто, но уже ровнее.

Так прошло ещё несколько минут. Молча. Глядя в сторону, где скрылась Оля. Лес шумел, речка журчала, а они сидели, чувствуя, как их секрет только что выбежал на тропинку и понёсся к деревне.

Наконец Аня медленно привстала. Член выскользнул с влажным звуком, и из неё тут же полилась струйка — густая, белая, горячая. Она потекла по её бедру, по бревну, капнула на траву. Аня не пыталась остановить её. Смотрела на эту белую лужицу, потом на брата.

В её глазах были страх и стыд. В его — то же самое.

— Оля… — прошептала она. — Она всё видела. Нам нужно будет с ней поговорить.

Саша кивнул.

— Нужно.

Они помолчали. Ветер шевелил её спутанные волосы, речка тихо шумела, где-то вдалеке крикнула птица.

— Теперь у нас нет секрета, — сказала Аня тихо. — Нам нужно что-то делать. Прямо сейчас.

Саша посмотрел на неё. На её лицо, всё ещё раскрасневшееся, на губы, припухшие от поцелуев, на глаза, в которых застыли страх и решимость одновременно.

— Прямо сейчас? — переспросил он.

— Прямо сейчас, — повторила она. — Пока она не добежала до дома. Пока не рассказала отцу. Пока мы ещё можем что-то изменить.

Он молчал несколько секунд. Потом кивнул.

— Идём.

Аня привстала, вытерлась краем футболки, одёрнула шорты. Сперма всё ещё текла по её бедру, но она не обращала внимания. Не до того.

— Только… — она запнулась. — Что мы ей скажем? Что мы делали на бревне? Как объяснить?

Саша натянул штаны, поправил трусы. Посмотрел в сторону тропинки, где скрылась Оля.

— Что-нибудь придумаем, — сказал он. — Главное — догнать её раньше, чем она откроет рот.

Он взял Аню за руку. Её пальцы дрожали, но она сжала его ладонь в ответ.

Они пошли быстрым шагом, почти бегом. Лес прощался с ними вечерним шумом, но им было не до леса.

Впереди, за поворотом тропинки, мелькнул край белой кофты.

Оля была ещё здесь. Они успеют.

———

Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение, а также оставляйте комментарии, идеи и мысли :)