Случай на пляже

— Андрей иди к нам! – позвали меня девчонки из нашего класса.

На речке мы купались рядом. После уроков компания Юльки Тимохиной: Светка, Танька и Наташка – самые бойкие девчонки в нашем классе подались на пляж и там встретили меня – скромного «ботаника», лучшего ученика класса.

Раз позвали – иду. Я не могу отказывать девочкам. Вообще слово женщины для меня закон. Так учила меня моя мама.

Когда я подошел к их компании они сказали, чтобы я ложился и загорал рядом. Потом начали расспрашивать меня про математику, почему я так хорошо знаю этот предмет. Просили помочь с ним разобраться. Я, конечно, согласился.

Оказалось, что Юлька захватила с собой школьный рюкзак и, достав из него тетрадку по алгебре, попросила меня сделать её домашку.

Для меня это пара пустяков.

— Ух, ты ловко! – воскликнула Юлька.

— Давай теперь всегда будешь мне... нам делать домашнее задание! – заявила предводительница девчонок.

— Я не против, но не всегда же я могу оказаться у вас под рукой, - попытался я подать голос разума.

— Почему под рукой! – Юлька встала надо мной. – Под ногой! – и девушка поставила свою босую ногу мне на грудь.

В голове у меня помутилось.

То, что женщинам надо целовать ноги я знал ещё с детства. Мама учила меня такому поведению, говорила, что женщины – высшие существа для мужчин.

Поэтому дома я иногда почтительно целовал ноги матери и её сестре – моей тёте. И вот теперь увидев перед собой красивую девичью ножку, моим естественным желанием было прикоснуться к ней губами. Я взял ногу Юли руками и потянув её к своему лицу и поцеловал пальчики.

Девчонки замерли. Да и Юля тоже не сразу нашла, что сказать.

— Вот это да! Что это было?

— Просто в знак благодарности...

— За что?

— За то, что приняли меня в свою компанию.

— А мы тебя приняли? – нахмурилась Юля.

Она всё еще не убрала ногу с моей груди.

— Я подумал, раз вы хотите, чтобы я делал вам домашки...

— И что?

— Значит я ваш...

— Кто? Друг?

— Ну, друг или если хотите... слуга.

— Девчонки, мы хотим себе такого слугу?! – воскликнула Юля, надавливая на меня ногой.

— Ну, а почему бы и нет! – засмеялась Светка.

— Да! Только пусть он и нам ноги поцелует! – подхватила Танька.

— Всем по очереди! – завершила предложение Наташка.

Это был переломный момент. Я, лучший ученик класса, гордость учителей и пример для всей школы, вдруг оказался в полной власти четырёх одноклассниц.

В тот день на пляже я целовал не только Юлькины пальцы. Я прополз на коленях к Светке, которая смотрела на меня с весёлым презрением, и коснулся губами её пятки с прилипшим к ней песком. Танька хихикала громче всех и специально вытянула ноги так, чтобы я взял их в руки. Наташка, самая тихая из компании, вдруг строго сказала: «Долго целуй, чтобы было слышно, как ты чмокаешь». Я почувствовал сладкий стыд и странный восторг. Им это нравилось. А мне казалось, что так и должно быть.

Домашние задания как ритуал

На следующий день в школе они меня не замечали. Я надеялся, что утренняя встреча в коридоре пройдёт обычно. Но когда я поздоровался с Юлькой, она подняла бровь:

— А где «здрасте, Госпожа»? И где поцелуй ноги?

— Здесь люди, — прошептал я.

— Значит, при людях ты нас стесняешься? — громко спросила Юля. — Тогда мы стесняемся давать тебе задания.

— Юля, давай хотя бы руку... - опять прошептал я.

— Ну, хорошо, целуй руку!

Юля протянула руку но опустила её так низко, что мне пришлось нагнуться к ней. Класс замер, потом кто-то заржал. Но Юлька так посмотрела на смеющихся, что они заткнулись. Девчонки быстро объяснили всем, что я «попал под влияние» и теперь «на побегушках».

Домашку я делал всем четверым. В строго определённом порядке: сначала Юльке (она старшая), потом Таньке, Светке, затем Наташке. Мы собирались за школой, у забора, или в пустом классе, когда никого не было.

— Принимай работу, Госпожа, — говорил я, глядя себе под ноги.

— Сначала покажи, что старался для меня, — отвечала Юля и выставляла ногу в кроссовке.

Я целовал носок её обуви, потом (если она разрешала) снимала обувь и целовала ступню.

Я делал так, как она хотела. Танька любила чтобы я целовал её подошву сверху. Светка требовала долго держать губы на её пятке и считать до десяти. Наташка предпочитала подавать целовать подошву церемонно, как принцесса.

Через две недели они позвали меня «на объект». Родители Таньки уехали на дачу, вся компания собралась у неё. Юлька открыла дверь и бросила мне на пол тряпку.

— В шкафу под раковиной вёдра. За два часа чтобы блестело. Комнату мою — в последнюю очередь.

— Я думал, мы будем уроки учить, — удивился я.

— Твоё дело — не думать, а служить, — отрезала Светка.

Я мыл полы на четвереньках — потому что швабра «не для настоящего служения», как выразилась Танька. Они сидели на диване, пили колу, смотрели телевизор и иногда кидали в меня пустыми пачками чипсов. Если я не успевал подхватить мусор на лету, меня заставляли лечь лицом вниз, и одна из них становилась на меня ногами — «для профилактики гордыни».

После уборки я полировал их обувь. Четыре пары туфель. Каждую туфельку я целовал, ставя на место в прихожей. Потом они заставили меня встать на колени и поблагодарить каждую за «честь служить».

— Скажи: «Спасибо, Госпожа, что позволили мне лизнуть подошву Вашей левой туфли», — диктовала Юлька.

— Спасибо, Госпожа, что позволили мне лизнуть подошву Вашей левой туфли, — повторял я.

Теперь каждое утро я ждал их у забора перед проходом в школу. Подходил по очереди. Целовал туфли. Сначала Юльке, она клала руку мне на голову, как собачке. Потом остальным. Они заставляли становится на колени даже в слякоть. Юлька сказала:

— Если будешь наслаждаться унижением — это игра, а не работа. А нам скучно со слугой, который не страдает.

Я не знал, наслаждаюсь ли я или страдаю. Но каждое утро, целуя их обувь, я чувствовал, как поднимается во мне тёплая волна, в которой стыд и желание быть уничтоженным ими окончательно смешались в одно. Я стал их вещью. Их «ботаником-рабом». И в глубине души уже не хотел, чтобы что-то менялось.

Они знали это. И пользовались без жалости.

Мамино воспитание

Моя мама подвела под воспитание сына идеологическую базу в духе феминизма. Женщина главная. Мужчина подчиняется. Жена – госпожа, муж – раб. Примешала в эту систему идеалы рыцарства – служения прекрасной даме. Отсюда поклонение и преклонение. Целовать не только руки, но и ноги Дамам. Это почётно для «рыцаря».

Воспоминания накатывали на меня обычно ночью, когда я лежал в своей постели. Я закрывал глаза и возвращался в детство — туда, где мама впервые объяснила мне, как устроен правильный мир.

Мне было лет семь, когда мама принесла с работы тяжёлые пакеты. Я кинулся помогать — не потому, что меня просили, а потому что увидел, как она устала. Она поставила пакеты на пол, обняла меня и сказала:

— Андрюша, ты настоящий мужчина. Запомни: сильный не тот, кто командует, а тот, кто служит. Женщина даёт жизнь, она источник всего. Твоя задача — благодарить её за это каждый день.

— А как благодарить? — спросил я.

— Уважением. Тем, что ты готов быть вторым. Не ведомым — это грязное слово. Ты — рыцарь, а рыцарь выбирает даму и служит ей безоговорочно.

Мама была феминисткой. Не той крикливой, что жжёт бюстгальтеры, а той, что тихо и с достоинством выстраивала свой мир вокруг главного правила: женщина — центр вселенной. Она работала юристом, много читала, и дома у нас на полке стояли книги Симона де Бовуар, Суламифь Файерстоун и какие-то брошюры с яркими заголовками вроде «Женщина как субъект, мужчина как объект».

— Объект обслуживания, — поправляла мама, когда я переспрашивал. — Но это не унизительно. Это великая миссия. Предметом могут восхищаться. Предмет могут хотеть. Но предмет не имеет права приказывать.

Поза уважения

Когда мне исполнилось восемь, мама научила меня вставать на колени.

— Так тебя встречали в Византии императоров, — говорила она. — Но женщина гораздо выше любого императора. Поэтому, когда я вхожу в твою комнату, ты будешь вставать и опускаться на колени. Не потому, что ты подчинённый. А потому что я — женщина.

И я делал так. Каждый вечер, когда мама заходила пожелать мне спокойной ночи, я соскакивал с кровати, становился на колени на ковёр и опускал голову. Она гладила меня по волосам, целовала в макушку и говорила:

— Хороший мальчик. Настоящий рыцарь растёт.

Потом она уходила, а я забирался обратно под одеяло с чувством выполненного долга. Мне было тепло и правильно.

Мамина старшая сестра, была другой. Она не читала умных книг, работала продавцом в овощном магазине и любила повторять: «Баба без мужика — как самолёт без крыла, но рулит всё равно баба». При этом она была замужем трижды и каждый раз гордо заявляла, что «бывшие рабы уже не способны на настоящее служение».

Тётя Лариса приходила к нам каждую субботу. И с первого моего сознательного года жизни она требовала от меня того же, что и мама. Когда она входила в квартиру, я должен был бросить всё, подбежать к прихожей, встать на колени и сказать:

— Здравствуйте, тётя Лариса. Я рад вам служить.

Она снимала сапоги (летом — сандалии) и протягивала мне свою ногу. Я должен был поцеловать подъём, потом пятку, потом сказать спасибо.

— За что ты благодаришь меня, Андрюша? — спрашивала она.

— За то, что вы женщина, — отвечал я заученно.

— Верно. Потому что если бы я родилась мужиком, то была бы никем. А так я богиня.

Она смеялась, щекотала меня большим пальцем ноги по уху и шла на кухню пить чай с мамой. Я оставался на коленях в прихожей, пока меня не звали. Мама строго следила за этим ритуалом: если я вставал раньше времени, меня возвращали обратно и заставляли ждать «до полного ощущения глубины служения».

Рыцарь без меча

Мама умела смешивать несочетаемое. С одной стороны — радикальный феминизм: женщины правят миром, мужчины — лишь инструменты. С другой — старые романтические книжки про рыцарей, трубадуров, прекрасных дам и поклонение издалека.

— Рыцари целовали край платья, — говорила мама. — Но мы живём в честное время. Край платья — это трусость. Настоящий рыцарь целует ноги. Потому что ноги — это то, что несёт женщину по этой земле. То, что устаёт за день. То, чем она попирает грязь мужского мира.

Я слушал и впитывал. В семь лет я уже знал, что целовать руку — это «средневековый пережиток патриархата». Рука может работать, держать оружие, подписывать документы. А нога — она ближе к земле, ближе к жизни.

— Если баба тебе подставила ногу — значит, она тебя приняла. А если ты не поцеловал — обидел, — добавляла тётя Лариса.

Я боялся обидеть. Поэтому целовал. Мамины уставшие ноги после рабочего дня. Тёти Ларисины прохладные пятки с трещинками — она много ходила в смену. Целовал и чувствовал не отвращение, а торжественную правоту. Это моя роль. Я — рыцарь. Они — дамы.

Я рос с этим убеждением. Женщина — высшее существо. Ей не нужны грубые инструменты власти. Её власть — в моём добровольном обожании.

Ботаник-раб

Слухи расползлись по школе. Вскоре обо мне знали уже все. От первоклашек до выпускников. «Ботаник-раб» — так меня окрестил кто-то из параллели, и кличка прилипла намертво.

Коридорные перешёптывания

— Смотрите, вон он идёт! Раб Юльки Тимохиной!

— Говорят, он им ноги целует, и туфли.

— Фу, какая мерзость...

— А мне кажется, прикольно. Хотела бы я себе такого ботаника, чтобы домашку делал.

Я шёл по школьному коридору, низко опустив голову. Мои одноклассники-парни откровенно ржали. Дима Королёв, главный хулиган класса, специально подставил мне подножку на перемене, а когда я упал, наступил мне на ладонь и сказал:

— Эй, раб, ботинок поцелуешь? Или только девкам ноги лижешь?

Я промолчал. Девчонок рядом не оказалось, а значит, заступиться не кому.

— Ты чего молчишь, ботан? Язык отсох, пока Юлькины пальцы сосал? — Королёв надавил каблуком сильнее.

— Отпусти его, — раздался холодный голос за спиной. Юлька стояла, скрестив руки на груди. Рядом — Танька, Светка и Наташка.

Королёв усмехнулся, но ногу убрал. С девчонками он связываться не любил — языком чесать мог, а драться с ними себе дороже.

— Свою собственность защищаешь? — сплюнул он и ушёл.

Юлька посмотрела на меня сверху вниз (я всё ещё сидел на полу) и бросила:

— Иди за мной. В туалет. Быстро.

В туалете она заставила меня встать на колени на кафельный пол, положила руку мне на голову и сказала:

— Ты теперь позоришь нас своим безвольным видом. Если Королёв тебя тронет — не молчи. Дерись, зови нас. Ты наш раб, а не его. Он не имеет права трогать чужую вещь. Понял?

— Понял, Госпожа, — прошептал я.

Она удовлетворённо кивнула и пнула меня носком кеда.

Большинство относилось к моей роли как к цирку. Мальчишки тыкали пальцами, девчонки из других классов требовали, чтобы я и им «послужил», но мои госпожи пресекали это жестко.

— Это наш раб, — заявляла Светка на большой перемене, когда ко мне подошла какая-то восьмиклассница. — Хочешь своего — наймись к нам в услужение. Будешь старшей рабыней.

Восьмиклассница фыркнула и ушла.

Методика воспитания раба

Анастасия Сергеевна преподавала литературу уже пятнадцать лет. Это была высокая женщина лет сорока, с тёмными волосами, собранными в строгий пучок, и тяжёлым взглядом из-под очков в тонкой оправе. В классе её побаивались. Она не кричала — она смотрела так, что хотелось провалиться сквозь землю.

Но к девчонкам — к Юльке, Светке, Таньке и Наташке — она относилась с особым вниманием. Я замечал это раньше. На их вопросы она отвечала дольше и подробнее. Их сочинения хвалила даже тогда, когда они были слабыми.

— Девочки, у вас есть потенциал, — говорила она. — Вы должны научиться использовать свои преимущества.

В тот день на уроке литературы мы вспомнили «Слово о полку Игореве». Анастасия Сергеевна рассказывала о княгине Ярославне, которая плачет на стене, и вдруг перевела взгляд на меня.

— Андрей, встань. Что ты думаешь о месте женщины в этом произведении?

Я встал, но ничего не ответил. Потому что без разрешения девочек я не имел права голоса. Я посмотрел на Юльку. Она чуть заметно кивнула.

— Женщина... она страдает, — начал я. — Но её страдание возвышает её. Она не воюет, но без её плача война теряет смысл.

— Хорошо, — улыбнулась Анастасия Сергеевна. — Очень хорошо. Садись. Вернее... постой ещё минуту.

Она подошла ко мне вплотную. На ней были чёрные брюки и строгие лодочки на небольшом каблуке. Я смотрел в пол.

— Говорят, ты теперь помогаешь нашим девочкам с домашними заданиями, — сказала она тихо, чтобы слышал только я.

— Да, Анастасия Сергеевна.

— И помогаешь с большим усердием. Я вижу по почерку. Юлия раньше писала, как курица лапой, а теперь — аккуратно, каллиграфически. Ты стараешься, Андрей. Это похвально.

Она положила руку мне на плечо. Я вздрогнул.

— Мужчина, который служит женщине, — это не раб, — продолжала она ещё тише. — Это избранный. Запомни это. И скажи своим девочкам, чтобы после урока зашли ко мне в учительскую. Всем четверым. У меня для них есть кое-что интересное.

Позже, как мне рассказали сами девчонки, разговор в учительской был долгим. Анастасия Сергеевна принесла чай, усадила их в кресла (сама села на диван) и начала без предисловий.

— Я всё знаю, — сказала она. — О том, что Андрей у вас на побегушках. О том, что впервые вы заставили его целовать ноги на пляже. О том, что он делает за вас домашние работы. И знаете что? Я полностью на вашей стороне.

Юлька вытаращила глаза.

— Не удивляйтесь, — улыбнулась Анастасия Сергеевна. — Я феминистка старой закалки. И я считаю, что девочки вашего возраста должны учиться управлять мужчинами. Не грубо, не по-дурацки. А красиво. С достоинством. Андрей — идеальный полигон. Он послушный, воспитанный матерью-феминисткой, романтичный дурак, который готов целовать землю под вашими ногами.

— Он и целует, — хихикнула Танька.

— И правильно делает, — кивнула Анастасия Сергеевна. — Но вы должны идти дальше. Не просто заставлять его делать уроки и убирать квартиру. Вы должны воспитать в нём полное, абсолютное подчинение. Чтобы без вашего приказа он даже дышать не смел.

— А как? — спросила Светка, подавшись вперёд.

— Много способов, — учительница взяла со стола книгу. — Например, система наград и наказаний. Похвала для раба важнее еды. А лишение похвалы — самое страшное наказание. Не бейте его, иначе он привыкнет к пощёчинам и перестанет их бояться. Есть вещи тоньше. Духовное унижение гораздо эффективнее физического.

Она подвинулась ближе и понизила голос:

— У меня есть знакомая, которая держит мужа в ежовых рукавицах. Она заставила его подписать бумагу, что он её вещь. У них есть специальный ритуал: каждое утро он встаёт на колени, целует её туфли и говорит: «Спасибо, Госпожа, что позволили мне жить в Вашем доме». Он убирает, стирает, готовит. А она работает и развлекается.

— Круто, — выдохнула Юлька.

— Вот и вы подумайте, — Анастасия Сергеевна откинулась на спинку дивана. — Андрей — ваш. Но вы должны превратить его из просто послушного мальчика в одержимого. Чтобы он сам хотел служить. Чтобы без ваших приказов чувствовал себя потерянным. Это искусство.

Девчонки переглянулись с горящими глазами.

— А как же школа? — спросила робкая Наташка. — Учителя не узнают?

— Я прикрою, — кивнула Анастасия Сергеевна. — С остальными учителями я поговорю. Скажу, что Андрей помогает девочкам с учёбой, а это похвально. А насчёт остального... кто проверит? Главное — держать всё в рамках приличий. На людях — минимум унижений. В тени — всё, что захотите.

Она протянула руку и погладила Юльку по голове.

— Вы — будущее, девочки. Женщины, которые знают свою силу. Не упустите этот шанс.

Учительница первая моя

После шестого урока, я стоял перед дверью кабинета литературы. Сердце колотилось где-то в горле. Девчонки вошли первыми, о чём-то переговорили с Анастасией Сергеевной, потом Юлька высунулась и кивнула мне: «Заходи».

Кабинет был пуст. Учительница сидела за своим столом, нога на ногу, и смотрела на меня поверх очков. Чёрные лодочки поблёскивали в вечернем свете.

— Подойди, Андрей, — сказала она спокойно.

Я подошёл. За спиной стояли девчонки — мои госпожи, скрестив руки. Танька ухмылялась, Светка смотрела строго, Наташка — заинтересованно, Юлька — хозяйски.

— Встань на колени, — приказала Анастасия Сергеевна.

Я опустился на колени. Пол был холодным. Учительница отодвинулась на стуле, выставила ногу вперёд.

— Девочки рассказали, что ты благодаришь их за честь делать уроки. А меня ты за что-нибудь поблагодаришь?

— За... за понимание, Анастасия Сергеевна, — выдавил я.

— Понимание чего?

— Что... что моё место... на коленях.

Она улыбнулась. Потом повернулась к девчонкам:

— Он понятливый. Это хорошо. Андрей, ты знаешь, что я люблю твои сочинения? Ты пишешь лучше всех в классе. И знаешь, почему? Потому что ты умеешь чувствовать женскую душу. Ты — не тупой мальчишка, который думает только о видеоиграх и как бы щипнуть девчонку за задницу. Ты — рыцарь. Хотя и в странном обличье.

Она вытянула ногу.

— Девочки говорят, что у них есть ритуал благодарности. Поцелуй ноги Госпожи. Я, конечно, не твоя Госпожа, я учительница. Но раз уж ты пришёл ко мне в кабинет, чтобы поблагодарить за поддержку... не вижу ничего зазорного в том, чтобы соблюсти традицию.

Девчонки за спиной зашептались. Юлька громко сказала:

— Целуй, Андрей. Анастасия Сергеевна заслужила.

Я наклонился. Её туфли пахли кожей и чем-то сладковатым — может быть, кремом для обуви. Я поцеловал носок туфли. Губы скользнули по лакированной поверхности.

— Спасибо, Анастасия Сергеевна, — прошептал я. — За то, что разрешили мне служить девочкам. За то, что одобрили.

— Не за что, — она легко погладила меня по голове. — Вставай. И запомни: если у девочек будут проблемы с литературой — ты отвечаешь передо мной. Лично. Придёшь, встанешь на колени, объяснишь, почему твоя госпожа получила четвёрку вместо пятёрки. Договорились?

— Да, Анастасия Сергеевна.

— Умница. Иди.

Я поднялся. В глазах стояли слёзы — не то от унижения, не то от неожиданной ласки. Пока я шёл к двери, учительница сказала девчонкам:

— Вы молодцы, девочки. Но в следующий раз, когда будете заставлять его ползать на коленях передо мной, предупредите заранее он должен поцеловать обе туфли, а не одну.

Девчонки засмеялись.

Танька похлопала меня по плечу на выходе.

— Ну, что, ботаник, каково это — поцеловать ногу самой Анастасии Сергеевне? Повезло тебе. Многие парни в школе мечтают хотя бы руку ей поцеловать. А ты туфельку получил.

— Я счастлив, — ответил я.

И в тот момент я действительно чувствовал что-то похожее на счастье. Потому что теперь мой мир стал ещё полнее. В нём были четыре госпожи-одноклассницы. И учительница, которая благословила наше безумие. И больше не надо было прятаться — по крайней мере, в этом кабинете.

Мы вышли в коридор, и я побрёл домой, сжимая в кармане список домашних заданий на завтра. Ноги гудели от долгого стояния на коленях. Но внутри всё пело. Потому что я знал: Анастасия Сергеевна права. Я — избранный. Я служу женщинам. И это — великая честь.